Пять стрел

К марту 1918 года земля на севере Франции утратила почти все свойства земли, кроме способности принимать в себя мёртвых. Она не пахла весной, хотя календарь уже обещал её скорое приближение, не давала травы, не держала следов дольше нескольких часов и под сапогами проваливалась вязкой, чёрной массой, в которой перемешались глина, дождевая вода, ржавчина, щепки от разбитых лафетов и то, на что старались не смотреть слишком внимательно. Траншеи тянулись по ней, как незаживающие шрамы, а над ними, за низкой полосой колючей проволоки, вставало серое небо, почти неотличимое от дыма, и всякий человек, проживший здесь достаточно долго, начинал понимать, почему древние шотландцы верили, что между миром живых и землёй мёртвых существуют места, где граница истончается и голоса с обеих сторон становятся слышны одинаково ясно. Сержант Тристан Кэмерон слышал эти голоса уже четвёртую зиму и не имел ни малейшего желания прислушиваться к ним внимательнее, чем требовалось для того, чтобы вовремя пригнуть голову. Утром он прошёл вдоль передовой траншеи, проверяя посты, ругая солдат за мокрые портянки, за плохо закреплённые мешки с песком и за то безразличие к собственной жизни, которое в мирное время сочли бы безумием, а здесь оно стало чем-то вроде дурной привычки. Он был высок, светловолос и красив той резкой, беспокойной красотой, которая не смягчала лица, а, напротив, делала его выражение ещё более вызывающим. Грязь въелась в складки шинели, на щеке темнела царапина, а золотистые волосы, давно нуждавшиеся в ножницах, выбивались из-под стального шлема и придавали ему вид юного мятежника со старой гравюры, если бы мятежники на старых гравюрах умели различать по звуку немецкую тяжёлую гаубицу и британскую полевую пушку. — Макриди, если я ещё раз увижу, что вы оставили винтовку в воде, я заставлю вас спать с нею под шинелью, и тогда, быть может, вы наконец проникнетесь к ней той нежностью, которой она от вас заслуживает, — сказал он, остановившись перед совсем молодым солдатом, виновато прятавшим глаза. — А вы, Фрейзер, не ухмыляйтесь, потому что ваша винтовка выглядит так, словно ею вчера подпирали дверь в хлеву. — Так точно, сержант, — ответил Макриди, торопливо вытирая приклад рукавом. — Не «так точно», а сделай, как велено, a bhalaich [парень] , пока немец не объяснил тебе более убедительно, зачем оружие должно стрелять. Рядовые относились к его вспышкам гнева с примесью гэльского без особого страха, потому что давно знали: Кэмерон мог обругать человека за расстёгнутый воротник так, будто тот предал корону, Шотландию и собственную мать, однако никогда не требовал от солдат того, чего не сделал бы сам. Он первым выходил проверять повреждённую проволоку, последним покидал опасный участок и помнил не только фамилии людей, но и имена их жён, сестёр, детей, старых отцов, о которых они рассказывали в редкие часы затишья. В его нагрудном кармане лежала сложенная вчетверо записка от сестры Роксаны, написанная аккуратным, решительным почерком, и рядом с ней — неуклюжее письмо Джона, в котором младший брат сообщал, что к осени ему исполнится восемнадцать и что он не намерен оставаться дома, пока другие мужчины выполняют свой долг. На это послание Тристан отвечал уже трижды, всякий раз начиная спокойно и заканчивая угрозой лично переломать Джону ноги, если тот вздумает приписать себе лишний год и явиться в рекрутское бюро до положенного срока. Из-за поворота траншеи появился капитан Мюррей, краснолицый, небритый и настолько усталый, что даже его обычная сдержанность приобрела оттенок ленивого раздражения. За ним шёл незнакомый лейтенант в слишком новой шинели, хотя сапоги и лицо свидетельствовали о том, что он прибыл не из Лондона и не с учебного плаца. Незнакомец был примерно одного возраста с Тристаном, темноволос, прям и собран, с тем особенным выражением спокойного достоинства, которое у людей богатых семей часто принимали за природное, хотя на самом деле его воспитывали гувернёры, школы и бесконечные напоминания о том, что за каждым твоим жестом наблюдают. В нём не было ни офицерской надменности новичка, ни показной небрежности человека, который желает понравиться солдатам; он смотрел вокруг внимательно, без суеты, и лишь едва заметное напряжение у рта выдавало, что возвращение на передовую не доставляет ему удовольствия. — Кэмерон, — сказал капитан Мюррей, — это лейтенант Лэнгфорд. С сегодняшнего дня он принимает второй взвод. Лэнгфорд, это сержант Кэмерон, и если вам удастся заставить его повиноваться раньше, чем он успеет объяснить вам ошибочность вашего приказа, я сочту это выдающимся достижением британского командования. — Капитан склонен преувеличивать мои недостатки, сэр, поскольку слишком долго имел удовольствие ими пользоваться, — отозвался Тристан, отдавая честь. Лэнгфорд посмотрел на него с невозмутимостью, которая уже одним своим существованием показалась Тристану оскорбительной. — Тогда, сержант, нам обоим придётся надеяться, что достоинства ваши столь же заметны, как недостатки. — Моих достоинств обыкновенно не замечают до тех пор, пока без них ситуация не становится безнадежной, сэр. Мюррей тяжело вздохнул и пошёл дальше, оставив их друг против друга среди мокрых стен траншеи. Несколько солдат поблизости усердно делали вид, будто заняты винтовками, хотя каждый из них слушал. — Вы всегда разговариваете с офицерами подобным образом? — спросил Лэнгфорд. — Только с теми, кто задаёт вопросы, на которые заранее знает ответ. — В таком случае позвольте поставить вопрос иначе. Вы намерены исполнять мои приказы? — Если они не убьют взвод без всякой необходимости, можете рассчитывать на мою полную преданность. — А если необходимость определю я? — Тогда я, разумеется, подчинюсь, сэр, а после объясню вам, отчего вы были неправы, если мы оба будем ещё способны вести беседу. В лице Эдварда Лэнгфорда ничего не изменилось, но его взгляд сделался холоднее. — Вы считаете себя незаменимым, сержант Кэмерон? — Нет, сэр. За четыре года я видел достаточно незаменимых людей, чтобы не питать подобных иллюзий. Я лишь полагаю, что мёртвый солдат приносит своему взводу меньше пользы, чем живой, даже когда это противоречит представлениям штаба о доблести. — Вы забываете, что находитесь не в парламенте и не на собрании клана. — Кланы запретили почти два столетия назад, сэр, но некоторые из нас всё ещё не научились молчать по команде. Лэнгфорд задержал на нём взгляд, словно хотел определить, была ли последняя фраза простой дерзостью или содержала нечто более глубокое. Затем он оглянулся на солдат, выпрямившихся при его приближении, и спокойно произнёс: — Сегодня вечером вы представите мне полные сведения о состоянии взвода, боеприпасах, потерях и людях, которым требуется смена. До тех пор постарайтесь не начинать нового якобитского восстания, поскольку в настоящий момент у нас достаточно неприятностей с германским императором. Тристан почувствовал, как внутри него поднялось быстрое, горячее раздражение, хотя слова были сказаны без явной насмешки. — Якобитское восстание, сэр, начинали люди, у которых имелись причины не любить чужих офицеров, распоряжавшихся их землёй. — Благодарю за историческое замечание. — Не стоит благодарности, милорд. Лэнгфорд остановился. — Я не лорд. — Пока нет, — ответил Тристан, сам не зная, почему так уверенно произнёс эти слова. На одно мгновение в глазах молодого офицера появилось нечто, чего Тристан не ожидал увидеть: не гордость и не раздражение, а короткая, почти болезненная тень. Она исчезла так быстро, что могла показаться обманом серого света. — Впредь обращайтесь ко мне по званию, сержант. — Как прикажете, лейтенант Лэнгфорд. Вечером они встретились в тесном офицерском блиндаже, где коптила лампа, стены пахли сыростью, а на столе рядом с картами стояла кружка холодного чая, покрытого тонкой радужной плёнкой. Тристан принёс списки и доклады, составленные с такой безупречной точностью, словно хотел доказать, что дерзость не имеет ничего общего с небрежностью. Лэнгфорд читал внимательно, задавал разумные вопросы и ни разу не попытался показать, будто знает положение лучше человека, проведшего на этом участке несколько месяцев. Это немного испортило Тристану удовольствие от заранее приготовленного презрения. — Рядовому Уоллесу требуется госпиталь, — сказал он. — Он кашляет кровью третий день, хотя уверяет, будто это от табака. — Почему его не отправили раньше? — Потому что он боится, что его сочтут трусом, а прежний лейтенант предпочитал не замечать болезни, которые не сопровождались отсутствием конечностей. — Сегодня же оформите направление. — Уже оформил. Нужна ваша подпись. Эдвард поставил подпись, не задавая лишних вопросов, после чего поднял глаза. — Вы могли бы быть хорошим офицером, Кэмерон, если бы научились уважать субординацию. — А вы могли бы стать хорошим человеком, сэр, если бы перестали принимать послушание за уважение. — Вы всегда настолько уверены в своих суждениях? — Нет. Лишь тогда, когда речь идёт об англичанах. — Вот как. — Вы спросили. — И теперь сожалею об этом. Тристан собрал бумаги, однако у выхода задержался, потому что Лэнгфорд произнёс уже другим тоном: — Мой брат служил рядом с шотландцами на Сомме. Он говорил, что они были лучшими солдатами из всех, кого ему довелось встретить. — Полагаю, он умный человек. — Да. Был. Одно короткое слово легло между ними тяжелее любого приказа. Тристан обернулся, увидел опущенные глаза Лэнгфорда и понял, что угадал с наследством не благодаря проницательности, а потому, что война почти всегда делала младших сыновей старшими. — Мне жаль, — сказал он после паузы, и впервые его голос не содержал ни вызова, ни насмешки. — Идите, сержант. Тристан вышел в холодный вечер, где над траншеями медленно поднималась осветительная ракета, окрашивая лица мёртвым белым светом. Он сказал себе, что лейтенант Лэнгфорд остаётся англичанином, аристократом и человеком, привыкшим повелевать теми, чьи имена его семья едва ли потрудилась бы запомнить. Однако теперь к этому удобному перечню прибавился погибший брат, и простота неприязни уже начала понемногу разрушаться.