Протокол Импорта-4.5 или Эпилог Эпохи

Интерлюдия. Анко Январь в Конохе пах ненужностью и предельной бесполезностью, и хоть воздух был холодным и колючим, ощущалась в нём некая пыльная затхлость, как от заброшенного морга, где по недомыслию так и не отключили электричество. Анко выпнули из отдела. Сначала она ходила приставала к коллегам, пытаясь вытащить ещё немножко информации о крупнейшей диверсии последних лет, потом вусмерть замордовала обоих фуинщиков и ту блондинисткую змеюку — так, что те аж на ручки к Ибики запросились. И когда она начала прикидывать, не учинить ли чего самой, добрейший Морино выписал ей напутственного пенделя и неделю оплачиваемого отпуска. Так что брела господин палач одиноко по центральной улице, увязнув стынущими ладонями в карманах своего неизменного плащика, и мёрзла. Гадюка сенсей оставил не только проклятую метку, но и состояние, на языке медиков зовущееся как-то хитро, а в понимании самой Анко — забливость. И ведь гад даже поздороваться после возвращения не заскочил. Не то чтобы она унывала. Скорее остро сожалела об упущенной возможности бросить чем-нибудь тяжёлым в змеиный жбан, чтобы потом всплеснуть руками и выдать нечто в духе: — Упс! Сосклизнуло! Ну пока сосклизывали только сандали в мокром снегу да мысли о том, чем бы забить враз образовавшуюся неделю совершеннейшего безделья. "Бокуро", блин. Название ещё придумал. Нет бы какой-нибудь "Аум" или "Ками-геши" или... Ладно, она действительно до полследнего надеялась, что за четвёркой недотёп стоит какой-нибудь крупный теневой синдикат, Орочимару или хотя бы разведка других деревень. Чтобы как встарь — по коням! — с выбитыми дверями и зубами, "всем лежать, никому не двигаться!" и другими скромными радостями оперативного служащего. Хренушки. Сами собрались. Сами вычислили. Сами приехали. Сами операцию провернули. — Блин. Может, мне тоже этого дядюшку вычислить? — вздохнула она, загибая тридцать первую страничку книги Бинго. — Одиннадцать миллионов как-никак. Международный... кхм. А вот здесь нет. Как бы ни было скучно девушке, как бы ни искала она себе развлечения, травма оставшаяся после предательства учителя стояла намертво. Если нет обвинения, нет явных свидетельств злодейств — невиновен, нельзя, не трожь! Она ненавидела себя за это, ненавидела свою честность, но не могла переступить через эту черту. Не могла стать той, кто ловит невиновных ради развлечения. Она остановилась у лотка с данго, чувствуя, как пар от горячих сладостей оседает на её холодной коже. В нос ударил запах сладкого соуса и жареного теста, и она на мгновение задумалась, не купить ли себе что-нибудь, чтобы заглушить это чувство пустоты. Но потом её взгляд хищно зацепился за аномалию у ближайшего столика. Там сидела весьма специфическая компания. Второгодник, застрявший в генинах, Узумаки-Учиха Наруто и два мелких бездельника-близнеца из того же клана. Наруто лениво ковырял ложкой в чашке, а Мито и Изуна уныло спорили, чья очередь убирать лопаты. Команда мечты, блин. Общий уровень лени за этим столиком превышал все допустимые нормы Конохи. Анко усмехнулась. Вот оно. Новая цель. Новое развлечение. Новый способ убить время. — О, глядите-ка, — сказала она, подходя ближе. — Пополнение в рядах профессиональных дворников. Что, Узумаки, батя-Хокаге прокатил с жилетом, так ты решил себе личный детский сад организовать? Куда картошку копать идёте, гении? Наруто даже ухом не повёл, лишь привычно приподнял бровь, а Изуна скорчил Анко такую рожу, за которую в АНБУ обычно лишали премии. Мито же, не поворачивая головы, лениво ответила: — Мы не картошку копаем. Мы убираем снег. Это более благородное занятие. — Благородное? — переспросила Анко, усмехаясь. — Это называется «отработка наказания». — Это называется «миссия», — поправил её Наруто, и в его голосе появилась ленивая нота, выдающая нежелания воспринимать собеседника всерьёз. — А миссии надо выполнять. Даже если это уборка снега. Анко уже собиралась добавить что-то ещё, чтобы подколоть их, но в этот момент сзади раздался голос. Хлёсткий, властный, без тени сомнения. — Слышь, Митараши. Одолжи на минутку блондина. Есть разговор. Анко, даже не утруждая себя тем, чтобы обернуться, раздражённо цыкнула. По звуку шагов и интонации это была какая-то молодая девчонка — судя по всему, очередная сверстница этой компании, решившая поиграть во взрослого куноичи. Она махнула рукой, даже не повернув головы. — Слышь, сопля, пошла нахуй, — лениво бросила Анко через плечо, доставая из подсумка палочку с данго. — Я тут первая этих клоунов нашла, так что очередь займи и… Договорить Митараши не успела. В следующее мгновение воздух за её спиной взорвался такой плотностью чакры, что у Анко разом встали дыбом все змеиные татуировки. Из слепой зоны прилетел короткий, безупречный и абсолютно молодецкий лещ. Удар открытой ладонью пришёлся точно в затылок, и Анко, вспахав носом бамбуковую ширму, кубарем полетела в сугроб у обочины. Она почувствовала, как снег и грязь забиваются под куртку, как холод обжигает кожу, и на мгновение в её голове промелькнула только одна мысль: «Кто это был?» Земля под ней ощутимо дрогнула. — Кого ты там соплей назвала, змеёныш? — грозно донеслось сверху. Анко, бешено отплёвываясь от обледенелой грязи и снега, резко перевернулась на спину, готовая выпустить из рукавов добрый десяток ядовитых гадюк. Её инстинкты дознавателя бешено крутили шестерёнки, судорожно прикидывая хрен к носу. Враг? Диверсант? Орочимару вернулся? Перед ней стояла роскошная, невероятно молодая блондинка в зелёном игровом кимоно. На вид — девчонке едва исполнилось лет двадцать пять, лицо гладкое, ни одной морщинки. Но вот диаметр кулака, который сейчас плавно разжимался... И эта тяжесть в воздухе, от которой у всей улицы разом перехватило дыхание... Анко сглотнула, медленно опуская руки. Этот калибр удара и чудовищный контроль Инь-чакры она не перепутала бы ни с чем. Она знала эту технику, знала эту силу, знала эту женщину. Только один человек в этом мире мог ударить так, чтобы земля вздрогнула, а воздух стал плотным, как вода. — Ц-Цунаде-сама?! — заикаясь, выдавила Митараши из сугроба, широко открыв глаза. — Вы... вы что с собой сделали?! — Не твоего ума дело, — отрезала Цунаде, даже не взглянув на неё. Она подошла к столику, бесцеремонно схватила Наруто за воротник куртки и буквально выдернула его со стула. — Наруто, за мной. Белые комнаты в госпитале сами себя не настроят. — Да иду я, иду, бабка, чё пристала... — уныло запричитал блондин, болтаясь в её железной хватке. Его ноги едва касались земли, и он выглядел так, будто его тащат на казнь. Близнецы-Учиха на всякий случай синхронно сползли под стол, стараясь вообще не дышать, пока злая и пугающе помолодевшая Сенджу тащила их лидера в сторону Центрального Госпиталя. Их лица были такими же бледными, как снег на крышах, и они смотрели друг на друга с выражением, которое говорило: «Мы этого не видели». Анко так и осталась сидеть в сугробе, ошалело глядя им вслед. Она чувствовала, как снег тает под ней, как холод проникает в кожу, и в её голове крутилась одна и та же мысль: «Она помолодела. Она реально помолодела. И она только что ударила меня». Тоска январского утра испарилась без следа. Коноха официально сходила с ума, и Секта явно приложила к этому свой токопроводящий маркер. Она медленно поднялась, отряхивая снег с одежды, и посмотрела на близнецов, которые всё ещё сидели под столом. — Ну что, мелкие, — сказала она, и в её голосе появилась усмешка — кажется, забрезжил свет в конце туннеля. — Похоже, наш блондин теперь занят. Может, вы мне расскажете, что здесь происходит? Близнецы переглянулись. Мито вздохнула и вылезла из-под стола. Изуна последовал за ней, всё ещё выглядывая из-за её плеча. — Это долгая история, — устало выдохнула Мито, отчаянно не желающая объяснять что-то сложное. — Но если хочешь, мы можем рассказать тебе за данго. Анко усмехнулась и села на освободившееся место. Она чувствовала, как холод постепенно отпускает её, как внутри поднимается что-то новое — не скука, не раздражение, а странное, почти забытое чувство. Она не знала, что это было, но она знала, что мир не кончился. И что, возможно, у неё ещё есть дела. — Я согласна, — сказала она. — Рассказывайте. *** Феерия дудосинга: Дай таблетки молодости! **Сцена 1. Утренняя пробежка** Февральская улица встретила Цунаде ударом свежего воздуха и желанием пробежаться или хотя бы крикнуть во всю глотку. Небо было бледно-голубым, почти прозрачным, и солнце, ещё низкое, уже начинало пригревать, заставляя снег на крышах блестеть, как натёртая до блеска старая медь. Ветер был колючим, но не противным — он бодрил, заставлял кровь бежать быстрее, наполняя лёгкие холодной, чистой свежестью. Тело переполняла энергия, и с каждым новым сеансом становилось всё сложнее побеждать собственную биохимию и вести себя прилично, как и положено Саннину и матроне. Мышцы больше не ныли, суставы не хрустели при каждом движении, а голова была ясной и лёгкой, как у человека, который не знает, что такое усталость. Она чувствовала, как её тело становится другим — более лёгким, более быстрым, более отзывчивым на каждое желание. Цунаде... А, да какое там. Цу-чан! Вот так она называла себя последние две недели, просыпаясь по утрам. Она смотрела в зеркало и не узнавала себя. Гладкая кожа, яркие глаза, румянец на щеках — и всё это без хэнге, без магии, без обмана. Это была настоящая она. Та, какой она была много лет назад, до того как жизнь научила её усталости. Она неслась вскачь по сугробам, кое-где перепрыгивая на стены, где лужи разлились уж слишком щедро, перебирая мысленно список дел на вечер. Её дыхание было ровным, почти незаметным, и она чувствовала, как мышцы работают без привычного напряжения. Серый снег хрустел под её сапогами, ветер покусывал кончики пальцев и румяные щёки, и несмотря даже на суточную смену в госпитале, она не чувствовала себя хоть сколько-то уставшей. — О, ну надо шшшше, — прошипело из подворотни, и голос был таким же шипящим, как у змеи, которую случайно наступили. — Цу-чан такая возбушшшшшдённая, такая юная... Цунаде замерла на месте, не успев даже сделать шаг. Голос был знакомым — до тошноты, до дрожи в руках. Она медленно повернула голову, чувствуя, как внутри поднимается знакомое раздражение. Орочимару подпирал плечом стену, пожирая её взглядом золотистых глаз, и в глубине их читалось то, с чем она, казалось, простилась уже давно — требовательная жажда знаний, даже немного украшавшая бледную морду её товарища. Он выглядел так же, как и всегда: бледный, худой, с той же странной, почти змеиной грацией, которую она знала с детства. — Ты что, следишь за мной? — спросила она, и в её голосе появилась я сталь, которая появлялась только тогда, когда она была готова кого-то убить. — Я просто проходил мимо, — сказал он, и его голос был таким же ровным, как и всегда. — И заметил, что ты выглядишь... необычно. — Необычно? — Ты бежишь, — сказал он, и в его голосе появилась лёгкая насмешка. — Ты бежишь и улыбаешься. Это не похоже на тебя. Цунаде сжала кулаки. — Я могу бегать и улыбаться, если захочу. — Конечно, — сказал он, и его улыбка стала шире. — Конечно, можешь. Но я не могу не заметить, что твоя походка изменилась. Ты стала легче. Быстрее. Моложе. — Это не твоё дело. — Это моё дело, — сказал он, делая шаг вперёд. — Потому что я хочу этого же. И я получу это. Даже если мне придётся шипеть из каждого утюга. Она развернулась и ушла, но знала, что он не отстанет. Он никогда не отставал. **Сцена 2. В госпитале** Через два дня Цунаде сидела в своём кабинете, разбирая отчёты, когда дверь открылась без стука. Орочимару вошёл с папкой документов, и в его руках была уже знакомая папка. Он выглядел так же спокойно, как и всегда, но в его глазах горел тот самый холодный свет, который появлялся только тогда, когда он чувствовал, что приближается к ответу. — Цу-чан, — сказал он, садясь напротив неё. — Я изучил твои последние медицинские отчёты. Твои показатели теломерной активности выросли на 340%. Это не может быть достигнуто стандартными методами. Она подняла на него взгляд. — И что? — Я требую образцов плазмы крови, костного мозга и гормональный анализ крови. — Пошёл вон. — Я занесу это в протокол как «отказ от сотрудничества». Вечером того же дня Цунаде нашла у себя на столе три пробирки с припиской: «Для контрольной группы». Она посмотрела на пробирку, потом на дверь, потом снова на пробирку. — Он издевается, — сказала она себе. --- **Сцена 3. В операционной** Экстренная операция длилась уже три часа. Пациент был тяжёлым — столкнулся с нукенином Камня, и его физическое состояние было не так и плохо, но вот СЦЧ представляло собой страшное месиво после попаданий нескольких каменных пуль.Цунаде работала быстро, почти инстинктивно, её руки двигались без колебаний. Орочимару стоял рядом, ассистируя, и в его голосе не было ни торжества, ни насмешки. — Цу-чан, — сказал он, не отвлекаясь от скальпеля, — твоя кожа на тон светлее, чем вчера. — Заткнись, Орочимару. Печать стабилизации. — Слушаюсь. — Он протянул ей фуин. — Но я бы хотел обсудить это после операции. В неформальной обстановке. — Ты хочешь обсудить это в неформальной обстановке? — переспросила она, её голос был ровным, но в нём слышалась сталь. — Ты хочешь обсудить мою кожу в неформальной обстановке? — Именно. У меня есть гипотеза, которую я хотел бы проверить. — У тебя всегда есть гипотеза. После операции Цунаде молча налила себе сакэ. Её руки дрожали — и не от усталости. --- **Сцена 4. В коридоре** Коридор госпиталя был пуст, и Цунаде попыталась скрыться, свернув в боковой проход. Но Орочимару нагнал её и пошёл рядом, заложив руки за спину. — Цу-чан, — сказал он, и его голос был ровным, почти дружелюбным. — Я заметил определённую закономерность в твоём поведении. Ты агрессивно реагируешь на мои вопросы, но не отрицаешь результат. Следовательно, результат есть. — И что? — Эксперимент требует воспроизводимости. Цунаде замерла. Закрыла глаза. — Орочимару. — Да? — Ты сейчас один в один повторяешь поведение одного мелкого блондинистого засранца, который бесил меня насчёт подушки. У меня психологическая травма. — Это комплимент? — Это диагноз. Она ушла. Орочимару смотрел вслед и делал пометку в блокноте: «Упомянуть слово "подушка" в следующем разговоре. Возможно, триггер». --- **Сцена 5. В баре** Бар был почти пуст. Только редкие посетители сидели в углах, глядя в свои стаканы. Цунаде сидела за стойкой, пытаясь напиться, когда рядом с ней опустился Орочимару и заказал себе воды с лимоном. — Цу-чан, — сказал он, отпивая из стакана. — Я подготовил деловое предложение. Обмен технологиями. Ты даёшь мне доступ к методике омоложения, а я делюсь своими наработками по стабилизации твоей Бьякуго. Это взаимовыгодно. — Ты серьёзно сейчас пытаешься заключить со мной сделку? — Я серьёзно пытаюсь заключить сделку уже две недели. Ты просто отказываешься слушать. Цунаде сделала большой глоток сакэ. — Знаешь, Орочимару, когда Наруто бесил меня насчёт подушки, он хотя бы приносил чай и вёл себя как человек. Пусть и невыносимый. А ты... — А я подготовился, — На стойку опустился термос. — Я заварил его с утра, потому что знал, что тебе потребуется немножко танина. Цунаде пялилась на термос. Потом на Орочимару. Потом снова на термос. — Ты просто пиздец, — сказала она. — Есть немного, — ответил он. --- **Сцена 6. В кабинете** Кабинет Цунаде был пуст. Она сидела за столом, уткнувшись лбом в стопку бумаг, и чувствовала, как усталость наваливается на неё с новой силой несмотря даже на молодость. Физические нагрузки, даже статические во время операций, не так убивали, как хренова бюрократия. Орочимару зашёл без стука. Просто встал у двери, молча глядя на неё. — Ну что опять?! — выдохнула она, не поднимая головы. — Цу-чан, — сказал он, и его голос был мягче, чем обычно. — Я могу понять твоё нежелание делиться. Но я не могу понять, почему ты отказываешься даже обсуждать это. Мы оба — учёные. Мы оба посвятили жизнь тому, чтобы раздвигать границы возможного. И сейчас ты стоишь на пороге величайшего открытия, которое может изменить всё — а ты просто... молчишь. Цунаде подняла голову и посмотрела на него. Долго. Очень долго. — Ты ведь не отстанешь, да? — Нет. Она тяжело вздохнула. Отложила бумаги. Смотрела в потолок. — Микото Учиха. *Тайнай но Мизу*. Стоимость курса — двенадцать миллионов. Сеансы каждую неделю. Эффект накопительный. Орочимару медленно, очень медленно улыбнулся. Не как змей — как человек, который наконец-то получил ответ на вопрос, мучивший его годами. — Благодарю, Цунаде-сан. Он развернулся к выходу. — И перестань присылать цветы, — сказала она. — У меня от них аллергия. Орочимару замер в дверях. — Я не присылал цветов. Тишина. Они смотрели друг на друга. На столе стояла ваза с букетом, который Цунаде получила сегодня утром. — Тогда кто... В коридоре раздался звук шагов — лёгких, быстрых, и до боли знакомых. Цунаде медленно закрыла лицо ладонью. — Только не говори, что... Дверь распахнулась. На пороге стоял Наруто. — Бабка, я тут мимо проходил, — с подозрительным самодовольством сказал он. — Цветочки понравились? О, привет, хога... Кхм, в смысле, Орочимару-сан. Как ваши исследования? Орочимару и Цунаде переглянулись. — Это déjà vu, — сказала Цунаде. — Это заговор, — сказал Орочимару. — Это Секта, — поправил Наруто. — Привыкайте. --- **Сцена 7. Финал в баре** Бар. Цунаде сидела, уткнувшись лбом в стойку. Рядом — Орочимару, который методично переписывал в блокнот адрес клиники Микото, режим работы и стоимость сеансов. — Знаешь, Цу-чан, — сказал он, не поднимая головы, — я начинаю понимать, почему ты согласилась отдать ему подушку. — Заткнись. — Он просто... методичный. Это подкупает. — Заткнись, Орочимару. — Я, пожалуй, тоже заведу себе подушку. После курса омоложения. Цунаде подняла голову и смотрела на него взглядом, в котором смешались усталость, ненависть и странное, почти родственное понимание. — Ты невыносим. — Я знаю. — И он невыносим. — Я знаю. Она сделала глоток сакэ. — Цветы так и приходят? — не выдержал он. — Орочимару, не беси, блядь! *** Интерлюдия. Микото и Мито Учиха Вечер опускался на поместье Учиха, окрашивая снег на крышах в лилово-серый цвет. В гостиной было тихо, только трещали дрова в камине да шипел чайник на медной плите. Микото сидела в кресле, перебирая стопку медицинских свитков, а Мито лежала на татами, свесив ноги в воздухе, и лениво управляла водяным тентаклем, который складывал бумажные фигурки. — Ма-а-ам, — протянула Мито, не оборачиваясь, — Наруто-нии сказал, что скоро к нам заглянет на сеанс некий Орыч. Он улыбался так, будто кот, который съел канарейку. Микото подняла бровь, откладывая свиток. Её лицо на мгновение стало задумчивым, но она быстро взяла себя в руки. — Надо же, — фыркнула она, откидываясь на спинку кресла. — А я думала, он так и продолжит играть в Хирузена. Мито перевернулась на спину, глядя в потолок. Её тентакль лениво сложил бумажного журавлика и положил его на стопку. — Мам, а «играть» это как? — спросила она, и в её голосе появилось то самое любопытство, которое появлялось у неё только тогда, когда она пыталась понять взрослых. — Когда он лицо старика Третьего натянул? — Угумс, — кивнула Микото, и в её голосе мелькнула лёгкая усмешка. — Удивлена, что его никто не раскусил. Месяц в кресле Хокаге просидел, и никто даже не заметил. Мито фыркнула, и в этом фырканье было столько знакомой, почти взрослой иронии, что Микото невольно улыбнулась. — Мам, — сказала Мито, садясь и глядя на мать с той же серьёзностью, которая появлялась у неё только в самые важные моменты, — да все Учихи его сразу раскусили. У него ж вода в теле другая. Её не обманешь. Мы его с первой секунды вычислили. — Да? — Микото усмехнулась, и в её глазах мелькнула довольная искорка — догадки подтвердились. — Ну и ладно. Не мои проблемы. — Она взяла чашку с чаем и сделала глоток. — Надеюсь, догадается деньги принести. Омоложение — штука дорогая. Мито снова легла на татами, глядя на кружащийся снег за окном. Её тентакль лениво потянулся к чашке с чаем, но Микото шлёпнула его по «запястью». — Не балуйся. — А он правда такой страшный, этот Орыч? — спросила Мито, и в её голосе появилась смесь любопытства и вызова перед чем-то новым. — Страшный? — переспросила Микото, ставя чашку на стол. — Нет. Он просто… странный. И очень настойчивый. Как твой брат. Мито фыркнула и перевернулась на живот, уткнувшись носом в татами. — Тогда он нам подходит, — сказала она. — Мы любим странных и настойчивых. Особенно если они платят. Микото усмехнулась и покачала головой, возвращаясь к своим свиткам. — Поговорим об этом, когда он придёт, — сказала она, и в её голосе мелькнула лёгкая нота. — А пока — не мешай мне работать. Мито вздохнула, но не стала спорить. Она просто лежала на татами, глядя на снег за окном, и её тентакль уже начал складывать следующую фигурку — на этот раз какую-то странную, с длинными руками, похожую на змею. Микото покосилась на неё, но промолчала. Её волновали только деньги. А Мито волновало, чтобы он в итоге оказался ленивым. Тогда можно и в Секту тащить. *** Интерлюдия. Балаган Февральский полдень в квартале Учиха располагал к уединению, но законы экосистемы Секты работали иначе. На том же тихом мостике у пруда Итачи и Изуми снова стояли вдвоём. Гений клана, обычно безупречно собранный и хладнокровный, сейчас заметно нервничал, пряча ладони в широкие рукава кимоно. Итачи подобрал идеальное место и время. Зимний парк Учиха был тихим и пустынным. Снег покрывал аллеи ровным слоем, ветви деревьев гнулись под тяжестью белых шапок, и только редкие следы на дорожках напоминали о том, что здесь иногда кто-то бывает. Здесь никто не мог им помешать, и он наконец мог сказать то, что давно хотел. Острые края маленькой коробочки резали пальцы, и он чувствовал, как внутри всё сжимается от напряжения. — Изуми, понимаешь, я... — тихо начал Итачи, глядя на её румяные от мороза щёки. Договорить ему не дали. Справа, со стороны главных ворот, раздалось характерное кряхтение. Мимо мостика Мито и Изуна, пыхтя от усердия, тащили под руки упирающуюся Анко Митараши. Бывший следователь АНБУ, судя по всему, опять пыталась страдать от скуки, поэтому близнецы прагматично волокли её развлекать. — Итачи-нии! — крикнула Мито, махая свободной рукой. — Мы тут Анко-сан ведём. Она сказала, что хочет увидеть змею. — Я не хочу видеть змею, — пробормотала Анко, пытаясь вырваться. — Я хочу уложить её в морг. В этот же самый момент по параллельной дорожке, абсолютно не скрываясь, размашистым спортивным шагом пробегал Орочимару. Змей торопился в клинику к Микото, бережно прижимая к груди чемоданчик с двенадцатью миллионами рё. Анко, зафиксировав бледную физиономию бывшего наставника, мгновенно сделала стойку гончей пса, едва не вырвав рукава из пальцев малявок. — Амнистированный преступник Орочимару! — взревела она на весь квартал. — А, это тот дядька, который к нам змей в квартал засылал! — радостно сдал его Изуна, покрепче перехватывая Анко за пояс. — Не обижай его, Анко-сан, мы из его змей отличные, красивые браслеты делаем! Теневые нити поверх чешуи — и готово! Орочимару на бегу резко затормозил, и на его бледном лице отразилось искреннее, глубокое возмущение учёного, чьи уникальные генетические образцы пустили на галантерею. — Так вот, кто, значит, уничтожал моих разведчиков... — прошипел змей, разворачиваясь к близнецам. Итачи на мостике тяжело вздохнул, его веко едва заметно дернулось. Он упорно проигнорировал балаган в десяти шагах и снова повернулся к девушке. — Изуми, послушай. Я... — ОРОЧИМАРУ! А НУ ИДИ СЮДА, СВОЛОЧЬ БЛЕДНАЯ! — перекричала его Анко, отчаянно брыкаясь в хватке Мито. — Отвянь, Анко, — холодно огрызнулся змей, прибавляя ходу. — Мне абсолютно не до твоих детских игр. — Так вот, — Итачи интеллигентно откашлялся в кулак, изо всех сил стараясь держать лицо. — Мне искренне кажется, что наши отношения вышли на тот уровень, когда… — А МНЕ ДО НИХ ЕСТЬ ДЕЛО! — в ярости перебила его Митараши. Из её рукава с сухим шелестом вылетели две массивные змеи и со свистом устремились в сторону змеиного Саннина. Орочимару на ходу изящно крутанулся вокруг своей оси, уходя от выпада, и змеи Анко с громким шлепком врезались прямо в перила мостика, обдав влюблённых брызгами озёрной тины. Итачи замер.Его лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то тёмное, почти опасное. — Изуми, — сказал он, стараясь сохранить спокойствие. — Я... — Ах ты, змеиный ублюдок! — Анко уже почти догнала Орочимару. — Стоять! — ОТВЯНЬ, СКАЗАНО! — крикнул Орочимару, уворачиваясь от следующей змеи. Легендарная выдержка ленивого клана на миг оставила своего гения. На его безупречном лице медленно, но необратимо проступало нечто пугающее. Обычно он был очень вежливым, воспитанным и тактичным мальчиком. Гордостью клана. Примером для подражания. Но сейчас февраль, Секта и тотальный идиотизм окружающих окончательно доконали даже его легендарную выдержку. — ДА БЛЯДЬ! — в один голос рявкнул Итачи, мгновенно срывая маску вежливости. — СУИ НО НЭЦУ! ЮКИ-О! Неправильный Катон, настолько вывернутый через Инь, что вместо пламени рождал абсолютный холод, короткой и сокрушительной волной разошёлся от его тела. Тотальная волна холода, посрамившая саму зиму — чёрного мороза, потустороннего и подозрительно похожего на морозные нитки Изуны. В радиусе двадцати метров мгновенно замерло всё. Воздух зазвенел. Орочимару застыл в нелепой позе с поднятой ногой, покрывшись тонкой коркой инея прямо поверх чемодана. Анко замерла с открытым ртом, превратившись в образцовую ледяную статую. Змеи застыли в воздухе, схваченные жестокими морозом до каменного состояния. Близнецы, за секунду до этого успевшие ментально сжаться, так и остались сидеть в сугробе, мелко-мелко дрожа и не в силах пошевелить даже пальцем. Нервные окончания и синапсы всех присутствующих были намертво парализованы этой морозной вспышкой. В наступившей звенящей тишине Итачи медленно опустил руки. Его Шаринган бешено вращался, а из деактивированных чакроканалов поднимался лёгкий белый пар. На секунду поправив воротник куртки, он повернулся к Изуми — единственной, кого морозный купол деликатно обошёл стороной. — Изуми, — уже совершенно спокойно, но с отчётливой, звенящей от раздражения нотой в голосе произнёс он. — Ты мне нравишься. Засылать сватов? Или лучше по-современному, кольцо подарить? Изуми, ошалело переводя взгляд с покрытого инеем Орочимару на злого, как сто чертей, Итачи, часто-часто закивала головой, растеряв все слова. Кажется, это было самое эффективное признание в любви за всю историю клана Учиха. Близнецы переглянулись, и Мито сделала шаг в сторону, чтобы оттаять, пока она ещё не превратилась в ледяную статую Учиха. — Итачи-нии, — прошептала она, — мы просто хотели помочь Анко-сан... — Ты слышал её. Она очень хотела увидеть змею, — добавил Изуна. — Я потом объясню вам, кто из вас кто, — ответил Итачи, и его голос звучал так, что близнецы решили больше не рисковать. Он повернулся обратно к Изуми. А та, уже не сдерживаясь, смеялась, и снег вокруг неё начал таять от этого тёплого, спокойного смеха. — Засылай сватов, — повторила она, — я буду ждать. Итачи кивнул. Он убрал холод, и змеи медленно ожили, нехотя уползая в сугробы. Орочимару наконец выдохнул, поправляя халат. — Мне нравится новая версия Учиха, — заметил он. — Такая техника... Цу-чан будет в восторге. *** В архиве было тихо и холодно. Зимний свет пробивался сквозь заиндевевшие окна, оставляя на полу длинные, бледные полосы. Шихо сидела за столом, заваленным свитками и бумагами, и методично что-то записывала в блокнот. Она не поднимала головы уже три часа. Дверь открылась бесшумно. Какаши вошёл, держа в руках бумажный пакет, от которого шёл пар. Он не стал здороваться — зачем, если она всё равно не ответит. Просто положил пакет на край стола. — Онигири, — сказал он тихо. Шихо подняла голову. Посмотрела на пакет, потом на него. — С чем? — С курицей терияки, как вы любите. — Хорошо. Она взяла бутерброд и откусила, не отрываясь от бумаг. Какаши постоял ещё немного, глядя на её склонённую голову, на то, как она сосредоточенно водит пальцем по строке, и вышел так же бесшумно, как вошёл. *** Было далеко за полночь. В кабинете Шихо горел единственный светильник, отбрасывая жёлтый круг на стол. Она сидела, уткнувшись лбом в стопку бумаг, и не двигалась. Какаши взошёл по стене к приоткрытому окну, замер на карнизе, таращась на её неподвижную фигуру. В комнате было холодно — окно осталось приоткрытым, и ветер шевелил страницы на столе. Вздохнув, бесшумно спрыгнул в комнату и достал с верха шкафа аккуратно сложенное шерстяное одеяло в клеточку — в редкие минуты хозяственности купленное Шихо. Аккуратно накрыл ей плечи. Шихо не проснулась. Только вздохнула во сне и повернула голову набок. Покачав головой, он отключил светильник и вышел через окно,плотно притворив за собой створку. *** Это случилось через неделю. Шихо стояла в дверях своего кабинета, глядя на Какаши, который уже собрался уходить. — Какаши-сан, — сняв сползшие очки, она посмотрела на джонина в упор и спросила в своей фирменной, социопатичной манере, — Может, вы уже ко мне переедете? Обычно невозмутимый Копирующий от такой прямолинейности ощутимо опешил и даже сделал полшага назад, едва не задев стеллаж. — Что? — выдавил он из-под маски. — Я ближе живу, — пояснила Шихо. — А вы удобный. — Удобный? — переспросил он, и в голосе появилось лёгкое изумление. — Функционально. Вы приносите онигири, выключаете свет, закрываете окна. Работать не мешаете. — Шихо деловито протёрла стёкла очков краем халата. — Меня устраивает. Какаши открыл рот, чтобы ответить, но в этот момент в его голове всплыла фраза Наруто: «Если женишься — получишь не жену, а второго сотрудника. Два кабинета. Два трудоголика». Похоронным маршем в виски стукнулось: "Холодильник-сама". Чёртов Наруто. — Вот уж нет, — Какаши мгновенно покраснел, причём краска проступила даже сквозь тёмную ткань маски. — Если мы и будем съезжаться, то исключительно ко мне. У меня дом больше. И двор закрытый. Шихо задумалась на мгновение, переваривая его слова. — Тоже работает, — кивнула она, возвращаясь к документам. — Заберите меня в семь. А теперь брысь, у меня почти закончилась реакция анализа этой странной печати Узумаки. Она ведёт себя непредсказуемо, и мне нужно понять, почему она реагирует на чужие стихии, как на... Какаши не слушал. Он вышел в коридор, прикрыл за собой дверь и прислонился к стене. — Она согласилась, — сказал он сам себе. — Она просто согласилась переехать. Из-за двери донеслось: — Какаши-сан, вы ещё здесь? Я не закончила. Хатаке постоял секунду в полумраке, почесал затылок, философски пожал плечами и послушно поплёлся вон. Вопрос совместного проживания двух одинаковых раздолбаев был решён за сорок секунд с эффективностью, которой позавидовал бы и их новый Хокаге. Наруто, продолжая создание запасного комплекта гранат, вдруг чихнул и поёжился. — Канон, прости. Я буду скучать.