Выбор ярла

Намджун шагнул вперёд, и свет от очагов упал на его лицо, высвечивая глубокие тени под глазами и резкие морщины, которые появились на его лице за последние несколько месяцев. Он выглядел уставшим, но его глаза горели холодным, сосредоточенным огнём, как у человека, который ждал этого момента много лет и теперь не намерен упускать его. В пиршественном зале повисла тишина. Даже дрова в очагах, казалось, перестали трещать, когда все взгляды устремились на скальда. Намджун не торопился. Он достал из-за пазухи несколько свёртков — старые, потёртые куски кожи, исписанные рунами, и несколько сложенных листов бересты, которые он бережно разложил на столе перед собой. Его пальцы дрожали, но он держал себя в руках. — Я был предан матери ярла, — начал он, и голос его прозвучал глухо, но отчётливо, разносясь по залу. — Она была женщиной редкой мудрости и доброты. Когда она умерла, я не мог поверить, что её жизнь оборвалась так внезапно. Она не была больна. Она была сильной, здоровой, и никто не мог объяснить, почему она угасла за несколько дней. Он перевёл взгляд на Чонгука, который стоял, сжав кулаки, и его лицо было бледным. — Когда ты, ярл, вернулся из похода и сказал мне, что подозреваешь, что её смерть не случайна, я понял, что должен узнать правду. Для себя. Для неё. Для тебя. Намджун помолчал, собираясь с мыслями, и его взгляд стал жёстче. — Я отправил людей. Людей, которым доверял как себе — тех, кто не был связан ни с кем в этой деревне. Они наблюдали. Они следили. И за эти годы они собрали достаточно свидетельств, чтобы Хельга никогда не увидела света. Хельга сидела неподвижно, но её пальцы, лежащие на коленях, слегка сжались. Она не смотрела на Намджуна. Она смотрела в одну точку на стене, будто не слышала его слов. Но Чонгук видел — она слушала. И она боялась. — Первое, — повысил голос Намджун, разворачивая один из свёртков кожи. — Служанка Грета. Она была главным орудием Хельги. По приказу своей госпожи она отравила трёх человек. Первый — старый торговец, который слишком много знал о делах Хельги в соседнем селении. Вторая — женщина, которая видела Хельгу в лесу ночью, когда она проводила свои ритуалы. Все ахнули на этом слове. Третий — наёмник, которого Хельга наняла для убийства Ким Тэхёна. Намджун поднял взгляд на Хельгу, но она по-прежнему не смотрела на него. — Грета призналась во всём, — сказал он. Ты не учла, что Грета работает не только на тебя, она работает на тех, кого боится. У меня есть её отметка на бересте. Она не умеет писать, но поставила знак, который может подтвердить любой, кто знает её. Она рассказала, как убивала по твоему приказу, Хельга. Как поджигала сарай с припасами, чтобы отвлечь Юнги. Как ты добавила чемерицу в отвар Ульфа. Как привела наёмника к ложбине, где он должен был убить Ким Тэхёна. — Это ложь! — закричала Хельга, вскакивая со своего места. Её лицо было красным, и в её глазах горел гнев — настоящий, яростный гнев, который она не могла скрыть. — Эта служанка — она лгунья! Она хотела денег, и она продала меня! — Тогда почему она знает такие детали, которые не мог знать никто? — спросил Намджун, и его голос был спокойным и холодным как лёд. — Почему она знает, где ты хранишь свои яды? Почему она знает, что ты делала в лесу в ночь зимнего солнцестояния? Почему она знает, как ты выглядишь, когда возвращаешься с ритуалов, и как пахнет от тебя? Люди начали шуметь. Уже второй раз Намджун говорит о каких-то ритуалах Хельги. Хельга побледнела, и её руки, которые она держала на столе, начали дрожать. — Грета была моей служанкой, — сказала она, и её голос стал тише. — Она могла видеть всё, что угодно. Она могла придумать всё, что угодно. Она — служанка! Её слова ничего не стоят! — Её слова стоят больше, чем твои, — сказал Намджун, и в его голосе послышалась сталь. — Потому что у меня есть доказательства не только с её слов. Он взял второй свёрток, развернул его и поднял так, чтобы все могли видеть. — Сарай с припасами был подожжён намеренно, — сказал он. — Я нашёл следы масла, которое использовали для розжига. Масло было спрятано в доме Греты. Она призналась, что это она подожгла сарай по приказу Хельги. Чтобы отвлечь Юнги. Чтобы оставить Ким Тэхёна одного за стенами. — Это мог сделать кто угодно! — закричала Хельга. — Это не доказательство! — Это доказательство, — сказал Намджун. — Потому что масло, которое использовала Грета, было куплено у торговца, который привозит его только по заказу Хельги. У меня есть его показания. Конунг, сидевший в кресле, подался вперёд. Его лицо было бледным, глаза расширились, и он смотрел то на Намджуна, то на Хельгу, будто не мог поверить в то, что слышит. — Это невозможно, — проговорил он, но в его голосе не было уверенности. — Третье, — произнес Намджун, не обращая внимания на конунга. — Наёмник, который напал на Ким Тэхёна. Он был убит, когда Юнги вел его на допрос. Я выяснил, что кто-то отравил его. Отравленный нож был найден в канаве за пиршественным залом. У него маленькая рукоятка, которая подходит только одному человеку — Грете. — Это ничего не доказывает! — закричала Хельга. — Это могла сделать любая женщина! — Нет, — сказал Намджун, и его голос стал тихим, почти шёпотом. — Это был особый яд. Тот, который используется только для таких целей. Тот, который хранится в твоём доме. У меня есть свидетель, который видел, как Грета брала его у тебя. Хельга замолчала. Её лицо было белым, как снег, и она не могла вымолвить ни слова. — Четвёртое, — сказал Намджун, и его голос стал сухим, как старая кора. — Несколько дней назад ты ездила в соседнее селение. Ты сказала конунгу, что хочешь заказать платье. Но ты заказала платье не сразу. Ты отправила Грету в таверну, где она подпоила двоих мужчин и привела их к старому кладбищу, где ты ждала. Хельга побледнела. Её руки сжались в кулаки, она смотрела на Намджуна с ненавистью, которую не могла скрыть. — Ты не можешь доказать это! — закричала она. — Могу, — заявил Намджун, и в его голосе появилась уверенность. — Потому что есть свидетель. Он был на скале, где без проблем можно было все рассмотреть, и видел всё. Он видел, как рыжая женщина вышла к двоим мужчинам, как она говорила с ними, как она… — Намджун запнулся, но продолжил. — Как она разделась перед ними и возлегла с ними. А потом он видел, как она убила их. Одного за другим. Зал замер. Тишина стала такой плотной, что было слышно, как снег скрипит за окном. — Он видел, как ты, Хельга, стояла над их телами, вся в крови, и разговаривала сама с собой, — продолжал Намджун. — Он не слышал, что ты говорила, но он видел, как ты подняла руки к небу и что-то шептала. А потом вы, вместе с Гретой, бросили тела в старую разрытую, то ли могилу, то ли яму, и ушли в сторону деревни. — Этот свидетель лжёт! — закричала Хельга, и в её голосе послышались слёзы, настоящие или притворные, никто не мог сказать. — Он не мог видеть меня! Там было темно! Я была далеко! — после этих слов все замолчали. Наступила кромешная тишина. Конунг и все остальные в шоке уставились на Хельгу. — Он видел, — голос Намджуна разрезал тишину словно нож. — И он готов поклясться на крови. Конунг встал. Его лицо было серым. Он смотрел на Хельгу так, будто видел её в первый раз. — Хельга, — произнес он, и голос его дрожал. — Это правда? Она посмотрела на него, и в её глазах появился страх. Настоящий страх, которого она не могла скрыть. — Нет, — попыталась убедить его она. — Нет, это не правда. Я не делала этого. Я никогда не делала этого. Мой конунг, ты должен верить мне. Конунг смотрел на неё, и в его глазах была боль. — Я не знаю, чему верить, — тихо проговорил он. Чонгук стоял молча, сжимая кулаки, и смотрел на отца. Он знал, что это только начало. Что Намджун ещё не сказал самого главного. Но он ждал. Намджун стоял неподвижно, его руки всё ещё лежали на разложенных перед ним берестяных свитках и кожаных свёртках, исписанных рунами и смазанных печатями. Тишина в зале была такой плотной, что Чонгук слышал, как за окном падает снег, мягкий, медленный, будто кто-то засыпал деревню, чтобы скрыть следы всего, что здесь произошло за последние дни. Конунг смотрел на Хельгу, и в его взгляде была такая боль, какую Чонгук не видел у отца даже после смерти матери. Этот уставший человек, который несколько последних лет опирался на стоявшую сейчас перед ним женщину, на её руки, её голос, её улыбку, сейчас смотрел на неё так, будто видел впервые. Он сжимал подлокотники своего кресла, его пальцы дрожали, и Чонгук знал — внутри отца идёт борьба. Вера против фактов. Привычка против правды. Любовь против ужаса, который поднимался в его груди. — Ты… — начал конунг, и голос его сорвался. Он сглотнул, провёл рукой по лицу, и когда заговорил снова, голос его был хриплым, как у человека, который долго молчал. — Ты действительно сделала всё это? Хельга стояла неподвижно, её лицо было бледным, но в глазах её горел холодный, отчаянный огонь. Она смотрела на конунга, и в её взгляде была смесь обиды и ярости, которую она пыталась скрыть за слёзами. — Ты веришь ему? — спросила она, и её голос дрожал. — Ты веришь этому… писарю, который всегда ненавидел меня? Который всегда искал возможность унизить меня перед тобой? — Я верю доказательствам, — сказал конунг, но в его голосе не было уверенности. Он колебался. Чонгук видел это. — Каким доказательствам? — Хельга шагнула вперёд, и её голос стал громче. — Словам служанки, которую я выгнала за воровство? — это была такая необходимая ей сейчас ложь, что она выдала ее, как бесспорный факт. — Словам торговца, который всегда хотел получить мой дом? Словам человека, который сказал, что видел меня на скале, но не может даже описать, что я делала? Только свои извращенные фантазии! Она повернулась к старейшинам, и её голос стал просительным, почти жалобным. — Вы знаете меня столько лет. Я была с вами, когда вы болели, когда ваши жёны рожали, когда вы теряли близких. Я помогала вам. Я была вашей опорой. И теперь вы поверите этому? Этому… человеку, который всегда сидел в углу и записывал свои заметки? Старейшины зашевелились. Кто-то опустил глаза, кто-то нахмурился. Ульф, который ещё не до конца отошёл после отравления, хоть и прошло больше четырех месяцев, поднял голову и посмотрел на Хельгу с той смесью страха и ненависти, которую невозможно было скрыть. — Ты отравила меня, — проговорил он, и его голос был глухим, как удар камня о камень. — Я помню. Я помню, как ты держала в руках мой отвар. А потом я чуть не умер. Хельга посмотрела на него, и в её глазах мелькнула тень страха. — Я не делала этого, — пыталась отрицать она, но её голос уже не был таким уверенным. — Тогда почему мой отвар был отравлен после того, как побывал у тебя в руках? — спросил Ульф, и его голос стал громче. — Почему Ким Тэхён смог спасти меня, а ты не смогла? Почему ты не пришла ко мне, когда я был болен? Почему ты не предложила свою помощь? — Я… — начала Хельга, но Ульф перебил её. — Ты хотела убить меня, чтобы обвинить Тэхёна. Ты хотела, чтобы его казнили. Хельга побледнела. Её руки дрожали, и она смотрела на Ульфа с ненавистью, которую уже не пыталась скрыть. — Это ложь, — все еще пыталась сопротивляться она. — Это правда, — пресёк ее жалкие попытки Намджун, и его голос прозвучал как приговор. — Грета рассказала всё. Она сказала, что ты хотела, чтобы он умер. Она сказала, что ты хотела, чтобы Ким Тэхён был обвинён в его смерти. Хельга замерла. Она смотрела на Намджуна, и в её глазах был тот же холодный, мёртвый огонь, который Чонгук видел в её взгляде, когда она смотрела на Тэхёна у огнища. — Эта служанка… — начала она, но Намджун перебил её, вновь повторив все факты. — Служанка, которая знает, где ты хранишь яды. Служанка, которая знает, как ты выглядишь, когда возвращаешься с ритуалов. Служанка, которая убивала по твоему приказу. Служанка, чьи показания подтверждены доказательствами. — Какими доказательствами? — закричала Хельга, и её голос сорвался. — Покажи мне свои доказательства! Я хочу видеть их! Намджун кивнул и развернул третий свёрток. Внутри был маленький, тонкий нож, всё ещё покрытый пятнами крови. — Это нож, которым был убит наёмник, — сказал он. — Он был найден в канаве за пиршественным залом. На нём помимо крови остались засохшие крупинки. Крошечные кристаллы, которые не спутаешь ни с чем! Это следы яда! Яда, который есть только в одном месте — в твоём доме. Хельга посмотрела на нож, и её лицо стало серым. — Это не мой нож, — вновь попыталась возразить она, но её голос был тихим. — Это твой нож, — убежденно заявил Намджун. — Это может подтвердить не только Грета, но и другие слуги, которые видели его в твоих покоях. Хельга сжала кулаки, и её дыхание стало тяжелым, прерывистым. — Ты хочешь убить меня, — прошипела она, и её голос стал злым. — Ты хочешь избавиться от меня, потому что я знаю, что ты делаешь. Ты думаешь, что я ничего не вижу. Но я вижу всё. — Что ты видишь? — спросил Намджун, и в его голосе было спокойное, ледяное любопытство. Хельга открыла рот, чтобы ответить, но конунг поднял руку, и она замолчала. — Хватит, — сказал конунг, и его голос был усталым, но в нём слышалась власть. — Хватит обвинений. Я хочу, чтобы все замолчали. Тишина опустилась на зал, и конунг посмотрел на Хельгу. Его лицо было бледным, и Чонгук видел, как в его глазах борется сомнение. Он любил её. Он верил ей. Но теперь, после всех этих доказательств, после всех этих свидетельств, он не мог просто игнорировать всё и всех. — Хельга, — произнес он, и голос его был мягким, как у человека, который говорит с тем, кого боится потерять. — Ты должна понять… Я не могу просто отбросить эти слова. Я должен разобраться. Я должен знать правду. — Ты знаешь правду, — ответила Хельга, и в её голосе послышались слёзы. — Ты знаешь, что я невиновна. Ты знаешь, что я никогда не причинила бы тебе зла. Ты знаешь, что я люблю тебя. — Я слышу, как ты говоришь это, как и всегда, — с сомнением проговорил конунг, и в его голосе послышалась боль. — Но я теперь не знаю, правда ли это. Хельга сделала шаг к нему, и её руки были протянуты вперёд, как у человека, который просит пощады. — Ты не можешь позволить им сделать это, — простонала она. — Они хотят растоптать нас. Они хотят разрушить всё, что мы построили. Ты должен остановить их. Конунг смотрел на неё, и в его глазах была борьба. Он хотел верить ей. Он хотел защитить её. Но он видел доказательства. Он слышал показания. И он знал, что если он сейчас отвернётся, он потеряет всё, что у него было: доверие своих людей, уважение своих воинов, веру своего сына. Чонгук стоял неподвижно и смотрел на отца. Он не вмешивался. Он знал, что все самое важное решается сейчас. Конунг сделал глубокий вдох, и когда он снова заговорил, голос его был твёрже. — Хельга, — сказал он. — Я должен сделать это. Я должен выяснить правду. Он повернулся к стражникам, которые стояли у дверей, и его голос прозвучал громко, как удар колокола. — Взять Хельгу под стражу. И Грету тоже. До завтрашнего дня. Хельга закричала. Её голос был высоким, отчаянным, и она бросилась к конунгу, но стражники уже схватили её за руки, и она не могла двигаться. — Ты не можешь сделать это! — закричала она, и её голос сорвался. — Ты не можешь! Я люблю тебя! Я всегда любила тебя! — Я знаю, — проговорил в ответ конунг, и его голос был глухим. — Но я должен узнать правду. Он отвернулся от неё, и Чонгук видел, как дрожат его плечи, как он сжимает кулаки, чтобы не выдать себя. Стражники крепко держали Хельгу, её руки были вывернуты за спину, кожаные ремни впились в запястья, сдавливая до боли. Она не сопротивлялась, во всяком случае пока, еще на что-то надеясь. Она стояла неподвижно, глядя на конунга, на его спину, на его руки, которые дрожали, сжимая резную спинку кресла. Она смотрела на него с такой смесью обиды и неверия, будто ждала, что он сейчас обернётся, скажет: «Это ошибка», и всё вернётся на свои места. Но конунг не обернулся. Он стоял, опустив голову, и смотрел на огонь в очаге, который плясал, отражаясь на стенах, и отбрасывал тени на его лицо, делая его старым и уставшим. Хельга чувствовала, как внутри неё поднимается темнота. Не та холодная, расчётливая темнота, что давала ей силу, терпение и ясность, и которой она управляла годами. Это была другая темнота — горячая, слепая, яростная. Она поднималась откуда-то из глубины, из того места, где жила сущность, и заливала её сознание, как кипящая смола. Она зашептала. Сначала тихо, почти неслышно, так, что стражники, державшие её, не сразу поняли, что она говорит. Они переглянулись, и один из них наклонился, чтобы услышать. — Ты, — прошептала Хельга, и её голос был низким, хриплым, как у человека, который говорил во сне. — Ты обещала мне помощь. Ты обещала, что он умрёт… Стражник нахмурился и хотел что-то сказать, но Хельга продолжала, и её голос становился громче, отчётливее, словно она переставала слышать себя и говорила уже не для людей, а для того, что было внутри неё. — Он виноват во всём, — шипела она, и её глаза, расширенные, безумные, смотрели прямо на Чонгука, который стоял в центре зала, сжимая кулаки, и не сводил с неё глаз. — Это он начал. Он пришёл, он разрушил всё, что я строила. Он должен умереть. Ты слышишь меня? Я хочу, чтобы он умер. Стражник дёрнул её за руку, пытаясь увести, но Хельга стояла, как вкопанная, и её тело было напряжённым, как тетива перед выстрелом. — Ты слышишь меня? — закричала она, и её голос сорвался на визг, который пронёсся по всему залу, заставляя людей вздрагивать и оборачиваться. — Я призываю тебя! Выйди! Убей его! Тишина, которая наступила после её крика, была тяжелой, как камень. Все замерли. Старейшины переглядывались, воины сжимали оружие, женщины прижимали руки ко рту. Никто не понимал, что происходит. А потом это случилось. Тьма, которая была внутри Хельги, начала выходить. Сначала это был просто лёгкий сумрак, дрожащий вокруг её тела, как марево над раскалёнными камнями. Потом он начал уплотняться, становиться осязаемым, и в воздухе появился запах — холодный, металлический, как старый, покрытый ржавчиной клинок, смешанный с запахом разложения. Тьма выходила из её тела, как вода из прорванной плотины, и она становилась больше, выше, шире, пока не превратилась в огромный силуэт, который возвышался над Хельгой, над стражниками, над всеми, кто был в зале. Хельга не смотрела на неё. Она смотрела на Чонгука, и на её лице была улыбка — безумная, торжествующая улыбка, которая не предвещала ничего хорошего. — Теперь ты умрёшь, — прошептала она. И её голос прозвучал не только из её рта. Он прозвучал из тьмы, из её глубины, из самой сущности, которая теперь была здесь, рядом, живая и опасная. В зале началась паника. Кто-то закричал. Женщины бросились к дверям, сбивая друг друга с ног, пытаясь вырваться. Воины выхватывали мечи, но не знали, против кого их направлять. Сущность не имела формы — она была тенью, сгустком тьмы, который двигался быстрее, чем они могли среагировать. — Что это? — закричал кто-то из старейшин. — Что это за… — Это из Утгарда! — закричал другой, и его голос сорвался на визг. — Это существо из Утгарда! Мы все умрём! Фрида стояла как раз напротив Хельги, прижимая руки к груди, и её глаза были расширены от ужаса. Она видела сущность впервые — настоящую, живую, не ту, что она чувствовала на ощупь в животе Тэхена, а ту, что стояла перед ней во всей своей тёмной красе. Она хотела крикнуть, но не могла. Она хотела побежать, но ноги не слушались. Сущность двинулась. Она была быстрой, намного быстрее, чем любое живое существо. Она пронеслась мимо стражников, которые пытались перекрыть ей путь, но разлетелись в стороны, словно чучела, сделанные из соломы. Мимо старейшин, которые падали на колени, прижимаясь к полу. Мимо Хосока, который пытался закрыть собой Йонджу, и не мог удержать равновесие. Фрида оказалась на пути тени, пытаясь бежать в сторону Чонгука. И это была ее фатальная ошибка. Она не видела, как сущность приблизилась к ней. Она слышала только шум, который заглушал её собственный крик, и чувствовала, как холодная, липкая тьма касается её лица. В тот же миг она была отброшена назад с такой силой, что её тело ударилось о стену, и раздался отчётливый, влажный хруст. Её голова запрокинулась, глаза закатились, и она упала на пол, как мешок с костями. Кровь потекла из её рта и носа, заливая серый камень тёмными пятнами. — Боги! — закричал кто-то, но его крик был заглушён рёвом толпы, которая пыталась выбраться из зала. Чонгук стоял в центре, выхватив меч, и смотрел на сущность. Его лицо было бледным, но он не отступал. Он знал, что если он побежит, она догонит его. Он знал, что если он покажет страх, она уничтожит его. Он держал меч перед собой, и его руки были твёрдыми, хотя сердце колотилось где-то в горле. Сущность, развернувшись, двинулась к нему. Она была быстрее, чем он ожидал. Она пронеслась через зал, оставляя за собой чёрный след, и Чонгук успел только поднять меч, когда она была уже почти рядом. Он видел, как темнота сгущается перед ним, и чувствовал запах смерти, который исходил от неё. И в этот момент, когда сущность почти достигла его, Юнги бросился вперёд. Он не сомневалася и не раздумывал. Он просто сделал то, что должен был сделать, заслонив своим телом Чонгука от тени. Чёрная масса ударила его в грудь, и он отлетел назад, врезавшись в толпу людей, которые пытались убежать. Их тела смягчили его падение, но удар был таким сильным, что он чувствовал, как хрустнула кость в его руке, как боль пронзила его плечо, как темнота заволокла глаза. Он упал, прижимая к себе руку, и не мог пошевелиться. Его рука была сломана, и он знал это. — Юнги! — закричал Чонгук, но не мог подойти к нему, потому что сущность уже снова приготовилась к атаке. Она стояла перед ним, огромная, тёмная, и он знал, что она не остановится, пока не убьёт его. Сущность вновь двинулась вперёд. Она была уже почти у его лица, когда дверь в зал распахнулась с таким грохотом, что, казалось, стены содрогнулись. Ветер ворвался внутрь. Это был не обычный ветер, не тот, что шевелит листья и гонит снег. Этот ветер был живым. Он был плотным, тяжёлым, осязаемым, и его очертания угадывались в воздухе, как силуэт человека. Он ворвался в зал, и тьма заколебалась, потеряв свою форму. Сущность отшатнулась, и Чонгук увидел, как её тени стали расплываться. Ветер ударил её, и она отступила, пытаясь удержать свою форму. Но ветер был сильнее. Он был горячим, живым, и он бил её с такой силой, что она теряла свою плотность, становилась тоньше, прозрачнее. Сущность издала звук — не крик, не стон, а что-то между ними, что-то, что заставило людей схватиться за головы и зажмуриться. Она отшатнулась назад, к Хельге, и Хельга, стоявшая на коленях, смотрела на это с ужасом. — Нет, — прошептала она, — нет, не сейчас… Но ветер был сильнее. Он окружил сущность, сжал её, и она начала таять, исчезать, втягиваться обратно в тело Хельги, которое содрогалось от напряжения. В зале воцарилась тишина. Чонгук стоял неподвижно, сжимая меч так, что пальцы онемели, и смотрел туда, где только что была сущность. Там, где она стояла, воздух всё ещё дрожал, как после удара грома, и в этой дрожи чувствовалось что-то живое — не тьма, не холод, а что-то, что дышало, смотрело, ждало. Ветер, который ворвался в зал, постепенно утих, но он не исчез, он просто стал тише, сосредоточеннее, и Чонгук чувствовал, как невидимые пальцы касаются его лица, его рук, его груди. Хельга лежала на полу, её тело содрогалось в судорогах, и она билась головой о камень, издавая глухие, хриплые звуки. Стражники отступили от неё, и никто не решался приблизиться. Её лицо было серым, как старая зола, изо рта шла пена, смешанная с кровью, и в её глазах, которые были широко открыты, не было ничего — только пустота. Конунг, у которого перехватило дыхание от увиденного, наконец поднялся. Его ноги дрожали, и он держался за подлокотники, чтобы не упасть. Он смотрел на Хельгу, на её тело, на чёрную, липкую тьму, которая всё ещё струилась из её пальцев, и на его лице был ужас, который невозможно было скрыть. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но не мог. Он смотрел на ту, которую любил, но видел в ней не женщину, а чудовище, которое она носила в себе все эти годы. — Что… что это было? — спросил он, и его голос был хриплым, почти беззвучным. Никто не ответил ему. В это время ветер приблизился к Чонгуку. Он был плотным, почти осязаемым, и Чонгук чувствовал, как он касается его щеки, как он обвивает его плечи, как он замирает прямо перед его лицом. Ветер почти не дул, он стоял, закручиваясь небольшим тихим вихрем, как человек, который смотрит на тебя в упор, не отводя взгляда. Чонгук чувствовал его присутствие, его тяжесть, его силу, и внутри него всё замирало от осознания того, что перед ним стоит не просто воздух, а что-то живое, что-то, что было старше его отца, старше его деда, старше всего, что он знал. А потом ветер заговорил. Чонгук не услышал звука. Он услышал это внутри себя — голос, который был похож на шёпот ветра в щелях старых домов, на крик чаек над морем, на грохот волн, разбивающихся о скалы. Это был голос, который звучал одновременно и близко, и далеко, и в нём была такая древняя мудрость, что Чонгук чувствовал, как внутри него что-то дрожит и переворачивается. — Ты слышишь меня, сын Конунга? — спросил голос, и Чонгук кивнул, не в силах ответить. — Ты должен знать правду. Я запретил Тэхёну говорить тебе о ребёнке. Чонгук замер. Все его подозрения, все его вопросы, все его сомнения отпали сами собой, а надежда и вера вдруг обрели смысл. Тэхён молчал не из страха. Он молчал не из недоверия. Он молчал, потому что что-то, или кто-то, сказал ему молчать. И Чонгук понял, что этот кто-то был сейчас перед ним. — Я помог тебе добраться до горцев, — продолжал голос, и его тон не изменился. — Я дал вам попутный ветер. Я скрыл ваши драккары от врагов. Я помог тебе победить вождя, потому что ты должен был вернуться домой. Ты — щит для Тэхёна. Ты — его опора, его сила, его защита. Без тебя он не выживет. А без него ты не будешь целым. Чонгук чувствовал, как его ноги начинают подкашиваться. Он опустился на колени, не отводя взгляда от того места, где был ветер. Он не знал, что сказать. Он не знал, что думать. Он просто слушал, впитывая каждое слово, как земля впитывает воду. — Твоё дитя, — продолжал ветер, и в его голосе появилось что-то похожее на уважение. — Твой сын будет великим воином. Он унаследует силу, которая позволит ему сражаться с существами из Утгарда. Он будет защищать этот мир от тех, кто приходит из тьмы. И если ты будешь поступать правильно, если ты будешь защищать ваше дитя и самого Тэхена, у вас с ним будут ещё дети. Твой род будет процветать. Твоё имя будет жить в веках. Чонгук смотрел на ветер, и его глаза были влажными, но он не плакал. Он не мог плакать. Он должен был слушать. — Но если ты ошибёшься, — предостерёг ветер, и его голос стал жёстче. — Если ты позволишь страху или сомнению овладеть тобой, если ты перестанешь защищать его, у вас больше не будет детей. Ты потеряешь всё, что у тебя есть. И твой род прервётся. Чонгук сжал кулаки. Он чувствовал, как на его лице начинает гореть кожа, как что-то горячее касается его скулы, его виска, его щеки. Он хотел отшатнуться, но не мог. Ветер держал его. — Ты должен знать, — сказал ветер, и его голос стал тише, превратившись почти в шёпот. — Существ из Утгарда стало слишком много. Они выходят из своих нор, они ищут слабых, они хотят завоевать этот мир. Асы, с разрешения самого Одина, подарили людям таких, как Тэхён. Они дали им силу носить дитя, силу рожать тех, кто сможет противостоять тьме. Но люди глупы. Они боятся того, чего не понимают. Они убивают тех, кто должен был стать их спасением. И если вы не остановите их, мир погибнет. Чонгук смотрел на ветер, и его глаза были широко открыты. Он чувствовал, как на его лице проступает рисунок — тонкие, изогнутые линии, которые горели, как огонь, но не оставляли ожогов. Это была татуировка. Татуировка, которая позволит ему слышать ветер. Которая сделает его частью этого мира, частью этой силы, частью того, что было старше и глубже, чем он мог себе представить. — Теперь ты будешь слышать меня, — пообещал ветер, и его голос стал затихать. — Я буду говорить с тобой, когда ты будешь готов слушать. Я буду защищать тебя и твою семью, если ты будешь защищать их. И ты должен запомнить одно — Тэхён не проклятие. Он — дар. И ты должен быть достоин его. Ветер начал исчезать. Он таял, как утренний туман, как дыхание на холоде, и Чонгук чувствовал, как его присутствие становится слабее, как воздух вокруг него становится легче, спокойнее. — Я буду с тобой, — сказал ветер в последний раз, и его голос был уже почти неслышен. — Всегда. И он исчез. Чонгук стоял на коленях в центре зала, и его лицо горело. Он чувствовал, как на его скуле, на его виске, на его щеке проступает рисунок — тонкий, изящный, похожий на руны, которые он видел на древних камнях. Он поднёс руку к лицу, но не почувствовал никаких шрамов. Только тепло. Только силу. Только голос, который теперь был частью его. В зале было тихо. Все смотрели на него, но никто не двигался. Даже Хельга затихла, её тело перестало содрогаться, и она лежала неподвижно, как мёртвая. — Ярл, — сказал кто-то, но он не мог понять, кто. Голоса были далёкими, как сон. Чонгук поднялся на ноги, чувствуя, как его тело наливается новой силой. Он посмотрел на отца, на старейшин, на воинов, на всех, кто был в этом зале, и его голос прозвучал твёрже, чем он ожидал. — Всё кончено, — сказал он. — Уведите её. И стражники, которые ещё мгновение назад стояли, оцепенев от ужаса, подошли к Хельге, подняли её и потащили в темницу.