Выбор ярла

Тэхён поднялся из-за стола с таким облегчением, что его чуть не шатнуло в сторону. Юнги уже был рядом, подхватил его под локоть, и Тэхён почувствовал, как теплая, живая рука воина сжимает его предплечье, удерживая от падения. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле, но он уже почти верил, что самое страшное позади. — Идём, — сказал Юнги тихо, наклоняясь к его уху. — Я провожу тебя домой. Тэхён кивнул, чувствуя, как ноги с трудом держат его, как каждая клетка тела кричит об одном — уйти, исчезнуть, спрятаться в темноте своего дома, где никто не смотрит, не сверлит взглядом, не ищет на его теле следы той тайны, которую он носил так долго. Он сделал шаг к выходу, но голос конунга остановил его. — Тэхён. Тэхён замер. Он не обернулся, но его плечи напряглись, и пальцы, сжимавшие край плаща, побелели. — Ты забыл, — напомнил конунг, и в голосе его не было угрозы, только усталость и желание поскорее покончить с этим. — Мы должны были поговорить. Наедине. Ты сам предложил. Тэхён медленно повернулся. Конунг стоял у своего резного кресла, сняв с плеч тяжёлую меховую накидку, и смотрел на него. В его взгляде читалось нетерпение,он хотел поскорее разобраться, чтобы закрыть эту тему и больше к ней не возвращаться. Он не верил слухам, но он знал, что такие слухи не умирают, если их не развеять. — Да, — сказал Тэхён, и голос его был тихим, почти безжизненным. — Конечно. Я иду. Юнги сжал его локоть крепче. — Я с тобой, — заявил он. — Ты не нужен, — пересёк конунг, переводя взгляд на Юнги. — Иди домой. — Я останусь, — твердо ответил Юнги, и в голосе его не было просьбы. Конунг посмотрел на него долгим взглядом, и Тэхён увидел, как на мгновение в глазах конунга мелькнуло раздражение. Но он не стал спорить. Он только махнул рукой, давая понять, что ему всё равно. Они пошли. Четверо: Конунг, Хельга, Тэхён и Юнги прошли через весь пиршественный зал, где люди уже начали расходиться, но многие всё ещё сидели, глядя им вслед. Шёпот стих, когда они подошли к двери, и снова начался, когда дверь за ними закрылась. Покои конунга были большими и тёплыми. Очаг горел ярко, отбрасывая на стены длинные, пляшущие тени. Мебель была грубой и массивной: скамьи, сундуки, кровать в углу, застеленная шкурами. Конунг сел на свою любимую скамью у очага, жестом указал Тэхёну сесть напротив. Хельга бесшумно опустилась на лавку у стены, скрестив руки на коленях, и смотрела на Тэхёна так, будто была голодной кошкой, которая ждала, когда мышь сделает неверный шаг. Юнги встал у двери, скрестив руки на груди, и смотрел на Хельгу. — Ну, — произнес конунг, и в голосе его чувствовалось, что он устал и хочет поскорее закончить. Он потёр глаза, зевнул. — Покажи. Чтобы я мог спать спокойно. Тэхён не двигался. — Конунг, — начал он. — Я понимаю, что вы должны быть уверены. Но я прошу вас... я поправился. После того, как я начал жить здесь, я стал есть больше, и мой организм привык к жирной пище . Это просто еда, конунг. Просто... — Тэхён, — перебила его Хельга, и её голос прозвучал мягко, почти сочувственно, но в этом сочувствии было столько яда, что Тэхён вздрогнул, словно от прикосновения холодной змеи. — Ты устал, ты волнуешься. Я понимаю. Но если ты просто поправился, то ничего страшного не случится, если ты покажешь свой живот. Покажешь раз, и все сомнения исчезнут. Мы все разойдёмся по домам, и ты будешь спать спокойно. Конунг кивнул. — Она права, — сказал он. — Покажи, и дело с концом. Тэхён смотрел на них, и внутри него боролись страх и отчаяние. Он знал, что его живот уже округлился. Он знал, что это не просто еда. И он знал, что когда он покажет его, Хельга разорвёт его на части. — Я не могу, — сказал он, и голос его сорвался. — Почему? — спросил конунг, наклоняясь вперёд. — Что ты скрываешь? Тэхён молчал. Он смотрел на огонь, который плясал в очаге, и думал о Чонгуке. О том, как он держал его за руку, когда они лежали в постели. О том, как он смеялся, когда Тэхён говорил что-то смешное. О том, что он никогда больше не увидит его, если это откроется. — Я... — начал он. — Ты боишься, — сказала Хельга. — Ты боишься, что мы увидим то, что ты скрываешь. И это только подтверждает наши подозрения. Конунг замер. Он смотрел на Тэхёна, и в его глазах появилось что-то, чего Тэхён не видел раньше. Подозрение. Холодное, тяжёлое подозрение. — Тэхён, — строго сказал он, и в его голосе уже не было усталости. — Сними тунику. Тэхён смотрел на него, чувствуя, как сердце колотится о рёбра, как дыхание сбивается, как ноги подкашиваются. Он знал, что выбора нет. Если он откажется сейчас, конунг прикажет силой, и тогда всё будет хуже. Он медленно, очень медленно, поднял руки к вороту туники. Пальцы дрожали, когда он расстегнул пряжку на плече. Ткань скользнула по его телу, обнажая сначала шею, потом плечи, потом грудь. Конунг смотрел, не отрываясь. Хельга замерла, ожидая. Юнги стиснул зубы. Тэхён снял тунику и остался только в тонкой льняной рубашке, которая плотно облегала его тело. Ткань была настолько тонкой, что сквозь неё проступали очертания живота. Конунг не поверил своим глазам. Он наклонился вперёд, прищурился, и Тэхён увидел, как его лицо меняется. Удивление. Непонимание. Страх. — Э... эк тебя разнесло, — пробормотал он, и в его голосе послышалась неестественная, натянутая шутливость, которой он пытался скрыть тревогу. — Без мужа, что ли, объедаешься? Тэхён не ответил. Он стоял неподвижно, глядя в пол. — Но живот странный, — сказала Хельга, и её голос был таким спокойным, таким уверенным, что конунг поднял на неё глаза. — У мужиков так не бывает. У них живот растёт вширь, как бочка. А у него... у него округлый, как у беременной бабы. Конунг снова посмотрел на Тэхёна. Он действительно выглядел так, будто носит ребёнка. — Ты уверена? — спросил он Хельгу. — Я не лекарь, — ответила Хельга, пожимая плечами. — Но есть же у нас Фрида. Она знахарка. Она разбирается в этом . Позови её, и она скажет точно. Конунг помолчал. Он смотрел на Тэхёна, и в его глазах было что-то, что Тэхён не мог прочитать. — Хорошо, — произнёс он наконец. — Позовите Фриду. Тэхён закрыл глаза. Фрида вошла в покои конунга с таким видом, будто её только что призвали на совет богов. Она была невысокой, сутулой, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, которые всегда смотрели на людей так, будто она видела их насквозь, и это зрелище ей не нравилось. Она быстро прошептала молитву и начертила руну в воздухе на пороге, вошла и, бросив короткий взгляд на Хельгу, которая сидела в тени, остановилась перед конунгом. — Я здесь, — сказала она, кланяясь. — Вы звали меня, мой конунг? — Да, — ответил он, кивая в сторону Тэхёна, который стоял неподвижно, с опущенной головой. Он всё ещё был в одной льняной рубашке, и его живот выделялся под тканью. — Посмотри на него. Скажи мне, что ты видишь. Фрида подошла к Тэхёну, обошла его вокруг, как охотник обходит загнанного зверя, и остановилась напротив. — Ну-ка, подними голову, — приказала она, и её голос прозвучал резко, словно команда. — Дай посмотреть на твоё лицо. Тэхён не поднял голову. Он не мог. Он чувствовал, как внутри всё сжимается от страха, от бессилия, от отвращения к тому, что сейчас произойдёт. Но Фрида не стала ждать. Она схватила его за подбородок, грубо, по-хозяйски, и задрала его лицо вверх. — О, боги, — пробормотала она, разглядывая синяки, рассечённую бровь, опухшую скулу. — Какая же у тебя рожа. Кто тебя так? Наёмник, говоришь? — Да, — тихо сказал Тэхён. — А ты что, не мог ко мне прийти? — спросила она, и в её голосе появилась лживая, приторная забота. — Я бы тебя вылечила. У меня есть мази от синяков, от порезов. А ты всё сам, сам, как гордый петух. А теперь вот что вышло. Она провела пальцем по его шее, где белела повязка, и Тэхён вздрогнул от её прикосновения, холодного, как могильная плита. — Глубокий порез, — сказала она. — Хорошо, что не задел жилу. А то бы ты уже не стоял здесь. Она убрала руку и перевела взгляд на его живот. Тэхён чувствовал, как её глаза скользят по нему, как она оценивает, прикидывает, что там, под тонкой тканью. — Ну-ка, — произнесла она, и в голосе её появилась хищная, любопытная нотка. — Давай посмотрим, что у тебя там. Она не спросила разрешения. Она просто положила руку на его живот. Тэхён вздрогнул, как от удара, и попытался отстраниться, но она держала его крепко, с удивительной для её возраста силой. — Не дёргайся, — приказала она. — Я же не кусаюсь. Она провела рукой по его животу, ощупывая, надавливая, и Тэхён почувствовал, как внутри, под её рукой, начинает шевелиться ребёнок. Он хотел закричать, оттолкнуть её, убежать, но тело не слушалось. Он стоял, как парализованный, и ждал. Ребёнок толкнулся. Сильно, отчётливо, так, что даже Фрида почувствовала. Она отдернула руку, как от огня, и отшатнулась. В её глазах появился ужас — настоящий, неподдельный, дикий ужас, который заставил её забыть о всей её напускной важности. — Что это? — прошептала она, и голос её сорвался на фальцет. — Что это было? — Что ты там нащупала? — спросил конунг, привставая с кресла. — Он... он шевелится, — ответила Фрида, и в голосе её послышалась паника. — Я чувствовала, как он шевелится. У него в животе что-то шевелится! — Ты с ума сошла? — воскликнул конунг, но в его голосе уже не было уверенности. Он смотрел на Тэхёна, на его живот, и в его глазах был страх. — Я не сошла с ума, — ответила Фрида, и её голос стал громче, почти визгливым. — Я много лет принимаю роды. Я знаю, как чувствуются дети в утробе. Это был ребёнок. У него в животе ребёнок! — Невозможно, — произнес конунг. — Он мужчина. — Мужчина, — повторила Фрида, и в её голосе появилась злая, торжествующая нотка. — Мужчина, который носит дитя. Это бесовщина, конунг! Это колдовство! Он сошёлся с духами, с демонами, с самим дьяволом! Он носит в себе порождение зла! — Заткнись, — рыкнул Юнги, делая шаг вперёд. Его голос был низким и угрожающим. — Ты ничего не знаешь. — О, я знаю, — прошипела Фрида, поворачиваясь к нему. — Я знаю, что ты покрываешь его. Ты знал об этом! Ты знал и молчал! Ты тоже часть этого заговора! — Прекратите! — крикнул конунг, вставая. Его голос был громким, и все замолчали. — Я не хочу слышать обвинений. Я хочу знать правду. — Правда в том, — сказала Хельга, поднимаясь со своего места и подходя к конунгу, — что ты должен решить, что делать с этим, мой конунг. Если этот человек носит дитя, то он не просто мужчина. Он либо колдун, либо проклятый. В любом случае, его нельзя оставлять в доме твоего сына. Конунг смотрел на Тэхёна. Он смотрел на его живот, на его бледное лицо, на его руки, которые дрожали. Он не хотел верить. Он не мог поверить. Но он видел, как Фрида отшатнулась, слышал её слова, и внутри него зарождался страх. — Что ты скажешь в своё оправдание? — спросил он Тэхёна. Тэхён поднял голову. Его глаза были влажными, но он не плакал. И не просил. Он смотрел на конунга с вызовом, которого никто не ожидал. — Я не колдун, — ответил он, и голос его был твёрдым, как сталь. — Я не проклят. Я ношу ребёнка, который был зачат в браке. Это дитя моего мужа. Чонгука. Вашего сына. Тишина. Абсолютная, ледяная тишина, которая заполнила комнату, как вода заполняет тонущий корабль. Конунг смотрел на Тэхёна, и в его глазах было что-то, чего никто не мог прочитать. Шок. Неверие. Страх. Гнев. Или, может быть, что-то другое — что-то, что он сам не мог понять. — Это невозможно, — произнёс он наконец. — Это правда, я могу это доказать! твердо ответил Тэхён. — Я могу доказать, — повторил он, и голос его дрогнул, но он всё ещё стоял прямо, не опуская глаз. Он смотрел на конунга, и в его взгляде была отчаянная, последняя надежда. — Это дитя Чонгука. Оно было зачато до его ухода. Я могу рассказать... — Ложь! — Фрида вскрикнула так громко, что её голос перекрыл слова Тэхёна. Она выступила вперёд, указывая на него костлявым пальцем, её глаза горели безумным, фанатичным огнём. — Ты лжёшь, колдун! Ты не носишь дитя ярла! Ты носишь порождение тьмы! Духи оплодотворили тебя! Я знаю такие случаи, они всегда заканчиваются смертью и проклятием для всего рода! — Заткнись, — прорычал Юнги, делая шаг к знахарке. Его лицо было перекошено от ярости, кулаки сжаты так, что костяшки побелели. — Ты не смеешь говорить такое. У тебя нет доказательств, есть только твой грязный язык. — Мои руки — мои доказательства! — Фрида не отступила. Она повернулась к конунгу, и её голос стал громче, почти истеричным. — Я чувствовала шевеление, конунг! Я принимала роды тридцать лет! Я знаю, как шевелится ребёнок! Это был ребёнок! Он носит ребёнка! И если это не колдовство, то что?! — А если это ребёнок ярла? — резко спросил её Юнги, и в его голосе послышалась сталь. — Если Чонгук сделал его беременным? Что тогда? Ты скажешь, что и Чонгук колдун? — Чонгук — воин! — закричала Фрида. — Он не может сделать мужчину беременным! Это противоестественно! Это против воли богов! — Ты не знаешь воли богов! — рявкнул Юнги, делая ещё один шаг к ней. — Ты — старая баба, которая не может простить, что Ким лечит людей лучше тебя! Ты завидуешь ему, и поэтому ты хочешь его смерти! Фрида побледнела, но не отступила. Она открыла рот, чтобы ответить, но Хельга опередила её. — Юнги, — произнесла она, и её голос был тихим, но в нём слышалась сталь, которая заставила всех замолчать. — Ты забываешься. Ты не имеешь права говорить так со знахаркой. И ты не имеешь права защищать того, кто носит в себе нечто, что не может быть объяснимо. — Я защищаю мужа моего ярла, — твердо ответил Юнги, поворачиваясь к ней. — Того, кто приказал мне охранять его. И я не позволю вам опорочить его имя. — Ты не позволишь? — Хельга усмехнулась, и в её усмешке было столько презрения, что Юнги сжал кулаки. — Ты всего лишь воин, Юнги. Ты не имеешь права голоса здесь. — Имею, — еще более твердо ответил Юнги, и его голос был таким холодным, что Хельга на мгновение замолчала. — Потому что я свидетель. Я был там, когда на него напали. Я видел, как он истекал кровью. Я видел, как он боролся за свою жизнь. И я знаю, что он не колдун. Он лекарь. Он человек. И он носит дитя своего мужа. — А откуда ты знаешь, что дитя — его? — спросила Хельга, и в её голосе появилась притворная, сладкая настороженность. — Ты так часто бываешь у него в доме. Ты так усердно охраняешь его. Может быть, ты знаешь что-то, чего не знаем мы? Юнги замер. Его лицо побелело, но он не опустил взгляд. — Я знаю, что Чонгук любит его, — сказал он. — Я знаю, что он оставил меня охранять его. Я знаю, что я клялся защищать его от всех, кто попытается ему навредить. И я сдержу свою клятву. — Ты не сможешь защитить его от правды, — сказала Хельга, и в её голосе была уверенность, которая заставила Тэхёна похолодеть. — Правда уже здесь. И она не исчезнет, если ты будешь кричать на всех. — Хватит, — вставил свое слово конунг, поднимая руку. Его голос был усталым, но в нём слышалась власть. — Я не хочу ссор в моём доме. Я хочу, чтобы вы все замолчали. Все притихли. Конунг повернулся к Тэхёну. Он долго смотрел на него, на его округлившийся живот, на его разбитое лицо, на его глаза, которые смотрели прямо на него, и в его взгляде было что-то, чего Тэхён не мог прочитать. — Ты говоришь, что носишь дитя моего сына, — произнес он. — Да, — ответил Тэхён. — Ты можешь это доказать? — Я могу, — ответил Тэхён. — Если вы дадите мне время. — Время? — переспросил конунг. — Да, — сказал Тэхён. — Я смогу показать вам, что это его дитя. Я знаю, что оно его. Я могу... я могу найти способ. — Какой способ? — спросил конунг. — Существует трава, — ответил Тэхён. — Она растёт только в одном месте. Если я соберу её и приготовлю отвар, она покажет, чьё семя дало жизнь. Это древнее знание. Фрида хотела что-то сказать, но Хельга остановила её взглядом. — Хорошо, — сказал конунг. — Ты получишь время. Но немного. Ты должен доказать, что это дитя Чонгука. Иначе... Он не договорил, но все поняли, что он имел в виду. Тэхён кивнул. — Спасибо, — прошептал он. — Иди, — сказал конунг. — Отдохни. И подумай, как ты будешь доказывать. Тэхён поклонился и вышел. Юнги последовал за ним. Дверь закрылась с глухим, тяжёлым стуком, и Хельга сразу почувствовала, как воздух в комнате изменился. Напряжение не спало, оно просто перетекло в другое русло, и теперь оно было направлено на конунга, который стоял у очага, потирая переносицу, и смотрел в огонь, будто искал там ответы. Фрида не стала ждать. — Конунг, — начала она, и её голос был сухим, твёрдым, как старая кость. — Я не могу молчать. Вы должны знать правду. — Какую правду? — спросил конунг, не оборачиваясь. — Той травы не существует, — уверенно заявила Фрида, и каждое её слово падало в тишину, как камень в стоячую воду. — За все мои годы я никогда не слышала о траве, которая могла бы показать, чьё семя дало жизнь. Это выдумка. Он солгал вам, чтобы выиграть время. Конунг повернулся к ней. — Ты уверена? — Абсолютно, — подтвердила она. — Я принимала роды, я лечила бесплодных женщин, я знаю все травы, которые помогают зачать. Но такой травы, которая помогает определить отцовство, нет. Никогда не было. Он придумал это на ходу, чтобы вы не убили его прямо сейчас. Она шагнула ближе, и её глаза, мутные и злые, впились в лицо конунга. — Вы слишком добры, мой конунг, — сказала она, и в её голосе послышалась почти издевательская нотка. — Вы готовы поверить в сказки, лишь бы не признать, что ваш сын женился на колдуне, который носит в себе бесовское дитя. — Осторожнее, — предостерёг конунг, и в его голосе послышалась сталь. — Ты говоришь о моём сыне. — Я говорю о том, что вижу, — не отступила Фрида. — Ваш сын ушёл в поход четыре месяца назад. Четыре месяца! А этот… этот Ким уже носит дитя. Откуда оно, если не от духов? Если бы он зачал от вашего сына, живот бы ещё не был таким большим. Я знаю сроки, конунг. Я знаю, как растёт дитя в утробе. У него срок больше, чем четыре месяца. — Может быть, они… — начал конунг, но Фрида перебила его. — Зачали до похода? — усмехнулась она. — Зачали до похода, а живот уже такой? Это невозможно. Даже если бы он зачал в первую ночь после свадьбы, он бы не выглядел так. Я видела беременных женщин. Я знаю, как они выглядят. А он выглядит так, будто носит дитя уже полгода. Или больше. Она помолчала, давая словам осесть. — Или, — произнесла она, и её голос стал тише, сменившись шёпотом. — Он носит нечто иное. Не человеческое. Конунг замер. Его лицо побледнело, и он сделал шаг назад, будто пытаясь отстраниться от её слов. — Ты не можешь знать этого, — сказал он, но в его голосе уже не было уверенности. — Я знаю, что я чувствовала, — ответила Фрида. — Я чувствовала, как оно шевелится. Оно шевелится, конунг. И оно сильное. Слишком сильное для обычного ребёнка. Хельга, которая до этого молчала, наконец решила вступить. — Мой конунг, — мягко, почти ласково произнесла она, подходя к нему и кладя руку на его плечо. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я против Тэхёна. Я хочу, чтобы ты был осторожен. Мы все слышали, как Фрида говорит. Мы все видели его живот. Мы все чувствуем, что что-то не так. — Я не хочу верить в то, что он колдун, — все еще продолжал сопротивляться конунг. — А зачем ему врать о траве, которой не существует? — спросила Хельга. — Зачем ему выдумывать такие вещи, если он невиновен? Конунг промолчал. — И подумай, — продолжила убеждать она, наклоняясь ближе, — откуда он знает такие травы? Почему его снадобья всегда лучше, чем у Фриды? Почему люди выздоравливают быстрее, когда лечатся у него? Может быть, он действительно колдун? Может быть, он знается с нечистью, и она даёт ему знания, которые не должны быть доступны смертным? — Он лекарь, — проговорил конунг, но в его голосе слышалась неуверенность. — Он лекарь-самоучка, который знает больше, чем все наши знахари, — уверенно произнесла Хельга. — И который носит дитя, не будучи женщиной. Это не нормально, мой конунг. Это опасно. Конунг стоял неподвижно, глядя в огонь. Он думал о Тэхёне, о том, как тот лечил его людей, как он смотрел на Чонгука, как он говорил о своём ребёнке. И он не мог поверить, что всё это было ложью. Но он не мог и игнорировать то, что видел и слышал. — Я не знаю, чему верить, — произнёс он наконец. — Тогда действуй осторожно, — сказала мягко Хельга, словно учила ребенка. — Отправь его под стражу. Если он невиновен, он докажет это. Если он виновен, ты защитишь свой род. Конунг посмотрел на неё долгим, тяжёлым взглядом. Он чувствовал, что она говорит разумно. Он чувствовал, что она хочет защитить его. И он не мог найти причину, чтобы отказать ей. — Хорошо, — сказал он. — Утром я отдам приказ. Тэхён и Юнги будут взяты под стражу. — Мудрое решение, — выдохнула Хельга, прижимаясь к нему. Фрида поклонилась и вышла. В комнате остались двое. Конунг уснул быстро, тяжело, без сновидений, провалившись в темноту, как камень в воду. Его дыхание стало ровным, глубоким, а Хельга лежала рядом, глядя в потолок и слушая, как тишина заполняет комнату. Она не чувствовала удовлетворения, только холодную, цепкую пустоту, которая требовала завершения. Она ждала. Считала удары его сердца, пока они не стали ритмичными, как морской прибой. Потом она бесшумно выскользнула из-под шкуры, надела тонкую рубашку, которая почти ничего не скрывала, и на цыпочках вышла из комнаты. В своих покоях она зажгла свечу, одну, самую маленькую, чтобы свет не привлёк внимания. Комната погрузилась в полумрак, тени заплясали по стенам, и Хельга почувствовала, как внутри неё начинает разгораться знакомое, тягучее чувство. Она не молилась, не просила, она требовала. Она ждала. Она села на пол, скрестив ноги, закрыла ненадолго глаза и, вновь открыв их, уставилась в пустоту. Свеча горела перед ней, и её пламя отражалось в её зрачках, делая их похожими на угли, в которых ещё теплится огонь. Она провела пальцами по своей шее, по ключицам, по груди, и её дыхание стало глубже. — Я знаю, что ты здесь, — прошептала она. Тишина. Только пламя свечи чуть колыхнулось, будто от невидимого дыхания. — Я сделала то, что ты сказала, — продолжала она. — Я посеяла сомнения. Я заставила конунга усомниться. Теперь он отдаст приказ взять его под стражу. Я сделала свою часть. Её рука скользнула ниже, по животу, по бёдрам, и она почувствовала, как тело начинает отзываться. Но это было не возбуждение, это было ожидание. Она знала, что сущность не придёт просто так. Ей нужна была плата. Даже маленькая. Она взяла нож, тонкий, острее бритвы, который всегда лежал под ее подушкой, и провела лезвием по левой ладони. Кровь выступила мгновенно, тёмная, густая, живая. Хельга не вскрикнула, не поморщилась. Она смотрела, как капли падают на её кожу, как они собираются в ладони, она размазывала их по животу, по бёдрам, по промежности. Пламя свечи дрогнуло и вытянулось вверх тонким, почти прозрачным языком. — Я принесла тебе жертву, — прошептала она. — Кровь моей руки. Кровь моей жизни. Приди. И сущность пришла. Хельга почувствовала, как воздух в комнате становится плотнее, как тени сгущаются, как её собственное дыхание начинает звучать громче, чем обычно. Она не видела её, но чувствовала, как та стоит за спиной. Холодная, древняя, терпеливая. Голос прозвучал в её голове — не словами, а образами, которые она знала и понимала также, как умела читать руны на камнях. — Ты хорошо поработала, Хельга. Она улыбнулась. — Я всегда делаю свою работу хорошо. — Ты посеяла сомнения в сердце конунга, — сказала сущность. — Это первый шаг. Но не последний. — Я знаю, — ответила Хельга, продолжая медленно поглаживать себя. — Я сделаю всё, что нужно. — Ты хочешь, чтобы я помогла тебе убедить его? — Да, — сказала она. — Я хочу, чтобы ты подтвердила, что Тэхён — колдун. Чтобы ты показала конунгу знак. Чтобы он не просто усомнился, а поверил. Сущность молчала долго. Так долго, что Хельга начала думать, что она ушла. Но потом голос вернулся, тихий, как шёпот ветра в щелях. — Я могу сделать это. Но ты должна быть готова к тому, чего это будет стоить тебе. — Я уже заплатила, — не поняла Хельга. — Ты заплатила за прошлое, — ответила сущность. — Эта плата — за будущее. Ты должна будешь отдать мне то, что осталось от твоей человечности. Ты станешь такой же, как я. Не человеком. Чем-то другим. Хельга замерла на мгновение. Её рука застыла между ног, и она почувствовала, как в груди шевельнулась незнакомая, почти забытая эмоция. Что-то похожее на страх. — Что это значит? — спросила она. — Это значит, что ты перестанешь быть Хельгой, — сказала сущность. — Ты станешь частью меня. Ты будешь жить, ты будешь дышать, ты будешь двигаться. Но ты больше не будешь чувствовать. Только холод. Только пустоту. — Я уже не чувствую, — ответила Хельга, и в её голосе послышалась горечь, которую она не могла скрыть. — Я не чувствовала уже много лет. С тех пор, как отдала тебе своё плодородие. — Ты чувствовала ненависть, — сказала сущность. — Ты чувствовала злость. Ты чувствовала удовольствие. Теперь ты не будешь чувствовать ничего. Хельга закрыла глаза. — Я согласна, — произнесла она. — Тогда продолжай, — сказала сущность. — Доведи себя до конца. И я приду. Хельга снова начала двигать рукой. Она знала, как делать это быстро, но сейчас она делала это медленно, чувствуя, как её пальцы скользят по мокрой, тёплой коже, как кровь смешивается с влагой, как она становится скользкой, горячей. Она закрыла глаза и представила, что сущность касается её, что её холодные, невидимые пальцы ласкают её, и её дыхание стало чаще, громче. — Да, — прошептала она. — Да. Сущность была рядом. Она чувствовала её присутствие, её холод, её древнюю, терпеливую силу. И когда Хельга наконец кончила, с тихим, сдавленным стоном, судорожно сжимая бёдра, она почувствовала, как сущность входит в неё. Не как любовник, не как дух — как мысль. Как память. Как что-то, что всегда было частью её. — Ты сделала свой выбор, — сказала сущность, и Хельга слышала её голос уже не в голове, она слышала его в своей груди, в своей крови, в каждой клетке своего тела. — Да, — ответила Хельга, открывая глаза. — Я сделала свой выбор. Сущность начала говорить, и Хельга слушала, как она будет помогать ей завтра. Как она поможет ей убедить конунга, что Тэхён колдун. Хельга улыбнулась в полумраке и закрыла глаза, чувствуя, как тело начинает засыпать, но разум остаётся ясным и холодным, как лёд.

Утро пришло серое и холодное, как и все предыдущие дни зимы. Снег хрустел под ногами, и слышно было, как кто-то рано утром колол дрова, как где-то лаяла собака, а с моря тянуло солёным, ледяным ветром. Юнги проснулся от того, что кто-то настойчиво стучал в дверь. Он встал, потянулся, хрустнув шеей. Тэхён ещё спал, он почти не просыпался последние дни, и Юнги знал, что это не от слабости после ранения, а от того, что его организм тратил все силы на ребёнка. Юнги подошёл к двери, отодвинул засов, и увидел на пороге четырёх стражников, хмурых, с мечами на поясах, которые смотрели на него так, будто он был диким зверем. — Что? — спросил он. — Приказ конунга, — ответил старший стражник. — Ким Тэхён и Мин Юнги должны быть взяты под стражу. Юнги замер. В груди что-то оборвалось, и он почувствовал, как холод начинает заполнять его тело. — За что? — спросил он, стараясь держать голос ровно. — Такой приказ, — ответил стражник. — Нам сказали взять вас и отвести в темницу. — Под каким обвинением? — Юнги сжал кулаки. — Мы не знаем, — сказал стражник. — Мы исполняем приказ. Не заставляйте нас применять силу. Юнги не шевелился. Он смотрел на стражников, и в голове его проносились мысли одна страшнее другой: Хельга, ужин, старуха, конунг. Он знал, что это случится, но не думал, что так быстро. — Вы не можете просто так взять нас, — попытался выиграть время он. — Можем, — твердо заявил стражник. — У нас есть приказ. Мы не знаем, кто виноват, а кто нет. Нам приказали привести вас. — Это несправедливо. — Так решил конунг. За спиной Юнги послышался шорох, и он обернулся. Тэхён стоял на пороге спальни, бледный, завернутый в плащ. Он выглядел так, будто его ударили по голове, глаза были мутными, руки дрожали. Он слышал всё. — Что происходит? — спросил он, и его голос был тихим, почти безжизненным. — Они хотят нас арестовать, — сказал Юнги. — По приказу конунга. Тэхён закрыл глаза. Он знал, что это случится. Он ждал этого с той минуты, когда Хельга начала говорить. Но сейчас, когда это случилось, он почувствовал, как земля уходит из-под ног. — Мы можем взять тёплую одежду? — спросил он стражников. — Да, — сказал старший. — Но быстро. Тэхён кивнул и вошёл в комнату. Он надел две туники, плащ, сунул ноги в сапоги и вышел. — Я готов, — сказал он. Они вышли. В темнице было холодно, сыро и темно. Тэхён и Юнги сидели на каменном полу, привалившись спиной к стене, и смотрели на маленькое окно, с вставленным в него куском льда, через который пробивался слабый серый свет. Юнги молчал, сжимая кулаки, и Тэхён знал, что он внутри себя проклинает всё на свете: свою беспомощность, свою неспособность защитить его, свою ярость, которая не могла найти выхода. — Что они будут делать? — спросил Тэхён. — Не знаю, — сказал Юнги. — Но если они решат судить тебя... — Они решат, — сказал Тэхён. — Хельга сделает всё, чтобы они решили. Он опустил голову на колени и закрыл глаза. Ребёнок внутри него шевелился, и он чувствовал, как маленькие, слабые движения отдаются в его теле болью и страхом. — Я не дам им убить тебя, — проговорил Юнги. — Не обещай того, чего не сможешь выполнить, — тихо ответил Тэхён. К полудню слух разнёсся по всему поселению. Фрида не сидела на месте. Она шла от дома к дому, останавливала женщин у колодцев, мужчин у кузницы, детей на улицах, и в каждом разговоре она вплетала слова, от которых кровь стыла в жилах. — Ты слышал? Ким Тэхён носит дитя. Да, у него живот, как у беременной бабы. Я сама трогала. Он шевелится. Шевелится, как бесовское отродье. — А ты знаешь, он знает травы, которых никто не знает. Он лечит так, как не может ни одна знахарка. Это не просто знания — это колдовство. — Он знается с духами. С нечистью. Они дают ему силу, а он кормит их своей кровью. — И это не первое его дитя. Он уже рожал. Я знаю. У нас в Долине Земледелов были такие. Они носили детей от демонов, и все они умирали в муках. Люди слушали, кивали, шептались. Кто-то читал молитвы, кто-то чертил в воздухе руны-обереги, кто-то сплёвывал через плечо. Но кто-то уже требовал справедливости — не суда, а расправы. К полудню вся деревня гудела, как потревоженный улей. Толпа собиралась у пиршественного зала, где конунг уже сидел на своём месте, хмурый и уставший, и смотрел, как его люди кричат, требуя казни. — Колдун! — кричали из толпы. — Сжечь его! Избавить деревню от скверны! — Он носит демона! Он принесёт смерть нам всем! — Смерть колдуну! Смерть! Конунг поднял руку, и крики стихли. — Суд состоится, — громко сказал он. — По древней традиции, у большого огнища. Если он виновен — он будет сожжён. Если невиновен — обвинения снимутся. Тэхёна и Юнги вывели из темницы и повели к огнищу. Толпа расступалась перед ними, как вода перед драккаром, и Тэхён почувствовал на себе сотни взглядов: злых, испуганных, ненавидящих. Он слышал крики, проклятия, почувствовал, как кто-то бросил ком грязи, который попал ему в плечо и расползся по плащу. Юнги шёл рядом, сжав кулаки, и его лицо было белым от ярости. Он смотрел на людей, которые кричали, и в его глазах была такая ненависть, что те, кто стоял ближе, опускали глаза и отступали. — Не смотри на них, — сказал Тэхён тихо. — Не давай им того, что они хотят. Они вышли на большую площадь, где уже готово было огнище — огромный костёр, сложенный из сухих веток и соломы. В центре стоял столб, к которому привязывали осуждённых. Тэхён смотрел на это и понимал, что идёт на смерть. Хельга стояла у огнища, рядом с конунгом. Её лицо было спокойным, почти равнодушным, но внутри неё бушевала тёмная, торжествующая радость. Она смотрела на Тэхёна, который стоял, бледный, но прямой, и её пальцы сжимались в кулаки. — Он здесь, — прошептала она еле слышно, и сущность отозвалась внутри неё холодным, древним согласием. Фрида вышла вперёд, подняла руки, и толпа затихла. — Люди! — закричала она, и её голос перекрывал шум ветра. — Мы собрались здесь, чтобы судить того, кто принёс в нашу деревню скверну! Ким Тэхён носит дитя, которое не может быть человеческим! Он носит дитя демона! Я сама чувствовала, как оно шевелится! — Я знаю, что это не так, — сказал Тэхён, но его голос потонул в криках толпы. — Он колдун! — закричала Фрида. — Он знается с духами! Он приносит им жертвы! Он пьёт нашу кровь! Она подошла к Тэхёну, и в её глазах было столько злорадства, что Тэхён понял — она наслаждается этим моментом. — Ты думал, что сможешь скрыть своё чудовище? — прошипела она, касаясь его живота с откровенной издевкой. — Ты думал, что мы поверим в твои сказки? Её рука легла на его живот, и она надавила. В этот момент сущность вышла из тела Хельги. Это было мгновение — одно мгновение, когда воздух стал холодным, когда тени сгустились, когда все, кто стоял рядом, почувствовали, как что-то древнее и тёмное прошло сквозь них. Чёрный сгусток, похожий на дым, но плотный, как мясо, вырвался из тела Хельги и ударил Фриду. Та отлетела, как кукла, её тело перевернулось в воздухе и упало в снег в нескольких шагах от костра. Она закричала, не от боли, от ужаса, и толпа ахнула. — Это он! — закричала Хельга, указывая на Тэхёна. — Он сделал это! Его дитя! Толпа отшатнулась. Все смотрели на Тэхёна, и в их глазах был страх, настоящий, животный страх перед тем, что они только что видели. Конунг поднялся со своего места. Его лицо было белым. — Это было... — сказал он. — Это была чертовщина, — сказала Хельга. — Ты видел? Ты видел, что его дитя сделало с Фридой? Оно уже управляет им! Оно уже убивает! Тэхён стоял неподвижно, глядя на то, что произошло. Он не понимал, что это было. Он знал только, что теперь все смотрят на него с ненавистью, и что никто не поверит ему. — Сжечь его! — закричал кто-то из толпы. — Сжечь колдуна! — Смерть ему! Смерть его дитю! Толпа бросилась вперёд, и Тэхён понял, что это конец.

Драккар вошёл в воды фьорда, когда солнце уже начало клониться к закату. Небо было багровым, как старая, запекшаяся рана, и в этом свете скалы казались обугленными, будто кто-то гигантской рукой провёл по ним огнём. Вода была тёмной, тяжёлой, и драккар разрезал её с той лёгкостью, которая даётся только попутным ветром и хорошей командой. Чонгук стоял на носу, вцепившись в планшир, и смотрел вперёд. Он не знал, что его гнало, но тревога, которая поселилась в его груди ещё в горах, стала невыносимой. Ветер дул в спину, ровный и сильный, подгоняя драккар так, будто кто-то невидимый толкал его в спину, торопил, шептал: «Быстрее, быстрее, быстрее». Чонгук сжимал зубы, и его пальцы впивались в дерево так, что костяшки побелели. Хосок подошёл к нему, встал рядом. Он не говорил ничего, он знал, что сейчас Чонгуку не нужны слова. Он просто стоял, глядя на приближающийся берег. — Мы почти приплыли, — произнес Хосок наконец. — Я вижу, — ответил Чонгук. — Ты весь в напряжении. — Я чувствую что-то, — подтвердил Чонгук, и голос его был глухим, как сжатая сталь. — Что-то не так. Я знаю. — Ты чувствуешь его, — сказал Хосок. Это был не вопрос. — Да, — ответил Чонгук. — И я боюсь, что опоздал. Они замолчали. Драккар приближался к берегу, и Чонгук видел, как на причале стоит одинокий стражник, который смотрел на них с недоумением. Вокруг не было ни рыбаков, ни женщин с корзинами, ни детей — причал был пуст. Это было странно. Это было неправильно. Это было неестественно. Драккар мягко коснулся деревянных свай. Чонгук спрыгнул, не дожидаясь, пока перекинут сходни, и стражник отшатнулся, увидев, кто перед ним. — Ярл, — сказал он. — Где все? — спросил Чонгук, и его голос был резким, командным. — На площади, — ответил стражник, и замялся, не зная, что сказать. — У огнища. Судят колдуна. Чонгук замер. У него перехватило дыхание, и сердце пропустило удар, а потом забилось чаще, быстрее, громче. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, как пальцы сжимаются в кулаки, и ярость поднимается в нём, горячая, как расплавленный металл. — Кого судят? — спросил он, но голос его уже сорвался, и он знал ответ раньше, чем стражник открыл рот. — Вашего мужа, — сказал стражник. — Ким Тэхёна. Его обвиняют в колдовстве. И Юнги с ним. Чонгук не стал слушать дальше. Он выругался, смачно, грязно, по-северному, и сорвавшись с места, побежал вверх по тропе, ведущей в деревню. Он слышал, как за ним бегут Хосок и другие воины, как их сапоги стучат по замёрзшей земле, но он не оборачивался. Он бежал, чувствуя, как ветер бьёт в лицо, как снег хрустит под ногами, как сердце колотится о рёбра, и единственная мысль, которая билась в его голове, была: «Я успею. Я должен успеть». Он ворвался в деревню, когда толпа уже сомкнулась вокруг огнища. Площадь была заполнена до отказа. Люди стояли плечом к плечу, и их крики были такими громкими, что Чонгук слышал их ещё на подходе. — Сжечь колдуна! — кричали из толпы. — Смерть ему! Смерть его дитю! — Он носит бесовское отродье! Это проклятие! — Конунг, отдай приказ! Огонь очистит нашу землю! Чонгук пробивался сквозь толпу, раздвигая людей локтями, не обращая внимания на возмущённые крики. И когда он наконец прорвался вперёд, он увидел это. В центре, перед огромным костром, стояли люди. Жена Хосока, Йонджу, заслоняла собой дорогу к столбу, и её лицо было красным от крика. — Он не колдун! — кричала она, и её голос срывался. — Он лекарь! Он вылечил меня, когда я была при смерти! Я бы умерла, если бы не он! Рядом с ней стоял кузнец Бьёрн. Его лицо было суровым, в руках он сжимал молот, и он смотрел на толпу так, будто готов был размозжить голову первому, кто приблизится. — Я тоже говорю! — крикнул он. — Ким спас моего сына! Я сам хотел убить его, когда думал, что он отравил Ульфа, но понял что ошибался! Он не колдун! Рядом с ними стоял Намджун, бледный и осунувшийся от болезни, с отросшей щетиной на скулах и темными кругами под глазами. Он не мог кричать, при каждой попытке произнести хоть слово, его душил сильный кашель, однако он стоял твердо, также пытаясь защитить Тэхена и Юнги. Но толпа не слушала. Их крики становились громче, яростнее, и Чонгук видел, как некоторые из них начали напирать, оттесняя Намджуна, Йонджу и Бьёрна в сторону. — Они защищают колдуна! — закричала какая-то женщина. — Они тоже прокляты! — Смерть им всем! — Сжечь их вместе с ним! Чонгук рванул вперёд, и его голос, привыкший перекрывать шум битвы и морских штормов, пронёсся над толпой. — СТОЯТЬ! Люди обернулись. Крики затихли, и они расступились, как море перед посохом. Чонгук пошёл вперёд, и его лицо было страшным — в нём не было ничего человеческого, только ледяная ярость и готовность убивать. Он увидел Тэхёна. Тот был привязан к столбу. Его руки были связаны за спиной, и он стоял, едва держась на ногах, прижимаясь спиной к дереву. Чонгук смотрел на него, и всё, что он видел, заставляло кровь стыть в жилах. Волос Тэхёна не было. Те длинные, чёрные пряди, которые он так любил заплетать в тугую косу, которые рассыпались по подушке, когда они лежали в постели, были срезаны. Обрублены. Торчали неровными, рваными прядями, придавая ему вид раненого зверя. Лицо Тэхёна было синим. Один глаз почти не открывался, скула распухла, и вся левая сторона лица была покрыта тёмными, багровыми синяками. Губа была разбита, и рана на ней едва успела затянуться. На шее белела повязка, сквозь которую проступала кровь — свежая, тёмная, она сочилась из раны, которая, казалось, только начала заживать и снова открылась. — Чонгук, — сказал Тэхён, и голос его был таким слабым, что Чонгук едва услышал его. Чонгук смотрел на него, и мир вокруг него перестал существовать. Он не слышал криков толпы, не видел Хельгу, которая стояла рядом с конунгом, не замечал, как Хосок бежит к своей жене. Он видел только Тэхёна — избитого, остриженного, истекающего кровью, привязанного к столбу, как скотина. И внутри него что-то сломалось. Не гнев. Не ярость. Что-то более глубокое, более тёмное. Чувство, которое он не испытывал никогда, даже в бою, даже когда враг был в шаге от него. Он почувствовал, как его руки начинают дрожать, как дыхание становится тяжёлым, и в голове его зазвенела одна мысль: «Я убью их всех. Каждого, кто прикоснулся к нему». Тэхён смотрел на него, и в его глазах был страх. Не перед толпой, не перед огнём — перед Чонгуком. Он боялся, что Чонгук поверит им. Что он увидит его живот, его изуродованное лицо и решит, что всё это правда. — Чонгук, — попытался объяснить он, и его голос дрожал. — Я не колдун. Я не колдун. Я знаю, что это кажется невозможным, но я понёс от тебя. От тебя, Чонгук. Только от тебя. — Тихо, — прошептал Чонгук, шагнув к нему. — Нет, — продолжал убеждать Тэхён, и в голосе его послышались слёзы. — Ты должен знать. Я не лгу тебе. Я никогда не лгал тебе. Даже когда ты уходил, я хотел сказать тебе, но ветер не позволил. Он сказал, что если я скажу, ты будешь отвлекаться в бою и можешь погибнуть. И я молчал. Я молчал всё это время. Но сейчас… сейчас я боюсь, что ты поверишь им. Ты должен знать правду. Это твой ребёнок, Чонгук. Твой. Я клянусь своей жизнью, своей смертью, всем, что у меня есть. Чонгук смотрел на него, и в его глазах была такая смесь ярости и боли, что Тэхён не мог понять, что он чувствует. Он остановился, его руки сжимали меч, и Тэхён ждал, что он скажет. Ждал и надеялся, что он поверит ему. Чонгук шагнул вперёд. Он выхватил нож и перерезал верёвку, которая сжимала запястья Тэхёна. Веревка скользнула вниз, и Тэхён, не удержавшись на ногах, упал в его крепкие надежные руки. — Я знаю, — твердо произнес Чонгук, и голос его был низким, хриплым, как рык зверя. — Я знаю, что это моё дитя. Я знаю, что ты не колдун. Я знаю всё. Он прижал его к себе, чувствуя, как тело Тэхёна дрожит, как он тяжело дышит. — Я здесь, — уверенно сказал он. — Ты в безопасности. Я не дам им тронуть тебя. Толпа замерла. Чонгук повернулся к людям, и в его глазах была такая ярость, что те, кто стоял ближе, опустили глаза и отступили. Конунг смотрел на сына, и в его взгляде была смесь гнева и страха. — Это говорю я, — громко крикнул Чонгук, и голос его был холодным, как лёд. — Это моё дитя. И если кто-то ещё попытается причинить ему вред, я убью его собственными руками. Хосок уже перерезал верёвки Юнги. Тот упал на колени, но быстро встал, подошёл к Чонгуку и встал рядом, готовый защищать. Чонгук подхватил Тэхёна на руки и понёс его прочь от огнища, от толпы, от криков. Толпа расступилась перед ним, и он шёл вперед, не оглядываясь.