Выбор ярла

Хельга стояла у окна, глядя на закат. За стеклом, столь дорогим и редким для северных земель, и вставленным в окна только в доме конунга, снег окрасился в багровый — не от крови, а от заходящего солнца. Она смотрела на это и чувствовала, как внутри пусто. Не та пустота, что бывает после еды или после сна, а та, что поселяется в груди, когда ты знаешь, что время на исходе. Чонгук скоро вернётся. Она чувствовала это, каждой клеткой, каждым нервом. Ей оставалось совсем немного, и если она ничего не сделает, всё рухнет. Её планы, её власть, её место в этом доме, всё, что она строила годами, могло исчезнуть в один день. Она вспомнила ту ночь. Ночь ритуала. Тогда она была моложе, но уже достаточно взрослой, чтобы понимать: мир не справедлив, а боги не слышат тех, кто не платит. Она нашла лунный камень в старой могиле, где, по слухам, хоронили тех, кто был отмечен богами. Она вырезала на нём руны — те, что шепнула ей старуха-шаманка перед смертью. И она нашла жертву. Праздник плодородия был идеальным временем. Люди пили, веселились, не замечали, кто куда уходит. Она выбрала мужчину — не местного, чтобы никто не искал, приезжего торговца, который слишком много пил и слишком мало спрашивал. Она увела его в лес, подальше от костров и песен, и в лунном свете сделала то, что должна была. Она не вспоминала его лица. Она помнила только ритм — медленный, навязчивый, который пульсировал в такт её сердцу. Он был грубым, но она не чувствовала боли, только холодное, расчётливое внимание к собственному телу. Каждый удар, каждое движение, каждый вздох должны были быть правильными, потому что сущность, к которой она обращалась, требовала точности. Сущность без имени, без лица, только присутствие, которое она чувствовала краем сознания. Она знала, что в момент, когда он кончит в неё, она должна убить его. Чисто, быстро, не глядя. Лезвие кинжала скользнуло между рёбер, и он даже не понял, что умер. Только тело его обмякло, и Хельга оттолкнула его, чувствуя, как он выходит из неё, обмякший, уже мёртвый. Сущность была рядом. Она говорила с ней. Не словами. Образами. Хельга видела, как сущность касается её живота, и чувствовала, как внутри что-то отмирает. Навсегда. Она заплатила цену — свою способность иметь детей. В ту ночь она поняла, что никогда не станет матерью, никогда не родит наследника, никогда не почувствует, как внутри неё растёт новая жизнь. Это была плата, и она приняла её. Сущность помогла ей — она убрала жену конунга, и та умерла не от яда, не от руки, а просто от «болезни», которую никто не мог объяснить. И никто не заподозрил Хельгу. Она стала любовницей конунга, вошла в его дом, в его постель, в его доверие. И всё это время сущность молчала, ожидая нового зова. Теперь она снова должна была позвать. План созрел в её голове не сразу. Сначала она просто стояла у окна, глядя на снег, но чем больше она думала, тем яснее становилось. Она не могла убить всех, это было бы подозрительно. Но она могла сделать то, что делала раньше. Принести жертву. Обратиться к сущности. Попросить, чтобы Чонгук не вернулся, или чтобы он умер от раны в дороге, или чтобы Тэхён умер в болезни. Сущность не разбиралась в мелочах, она просто исполняла просьбы, если жертва была достойной и плата правильной. Она перебирала в уме возможные варианты. Кто мог стать жертвой? Кто достаточно молод, чтобы сущность приняла его? Кто не будет сильно оплакиваем? Она не могла убить кого-то из своего окружения — это было бы слишком рискованно. Но она могла найти чужака, путника, торговца, который задержится в деревне на ночь. Она могла пригласить его к себе, напоить, увезти в лес, повторить ритуал. Она понимала, что этот путь — её последний шанс. Если она не сделает этого, она потеряет всё. Хельга встала, подошла к старому сундуку в углу комнаты. Она никогда не выбрасывала вещи, которые могли пригодиться. Внутри, под слоем старой одежды, лежал лунный камень — тот самый, который она нашла в могиле много лет назад. Он был холодным, гладким, и руны на нём — те самые, что она вырезала сама, всё ещё были чёткими, будто она сделала это вчера. Она взяла камень в руки и прошептала: — Ты слышишь меня? Я снова приду. Снова принесу жертву. Помоги мне ещё раз, и я заплачу любую цену. Камень молчал. Но Хельга знала, что сущность слышит. Она всегда слышала. Хельга проснулась затемно, задолго до того, как первые лучи солнца коснулись заснеженных крыш. Она лежала неподвижно, прислушиваясь к дыханию конунга, который спал рядом, разметавшись на шкурах, и чувствовала, как в груди пульсирует холодное, тягучее возбуждение. Сегодня она сделает то, что должна была сделать давно. Она принесёт жертву. Она медленно, бесшумно сбросила с себя одеяло, оставшись в одной тонкой льняной рубашке. Встала, подошла к очагу, где ещё тлели угли, и налила себе кружку тёплой воды. Выпила её стоя, не чувствуя вкуса. Потом повернулась к кровати. Конунг Чон спал на спине, раскинув руки, и его ночная рубаха задралась, обнажив живот и часть паха. Хельга подошла, села на край постели, провела пальцами по его груди, легко, дразняще, как умела только она. Конунг вздохнул во сне, пошевелился, но не проснулся. Тогда она спустилась ниже, туда, где его член отдыхал в утренней полудрёме. Она взяла его в рот, медленно, горячо, влажно, и начала ласкать. Она делала это умело, привычно, зная, где провести языком, где задержаться, где чуть сжать губами, чтобы он застонал и проснулся. Конунг дёрнулся, открыл глаза, и в них на мгновение мелькнуло удивление, которое быстро сменилось удовольствием. — Хельга… — выдохнул он, запуская пальцы в её рыжие волосы. — Что ты делаешь? — Бужу тебя, — прошептала она, не отрываясь. — Ты ведь любишь, когда я тебя бужу. Он застонал, и она ускорилась. Она знала, что у неё не так много времени, но она делала это не для него. Она делала это для себя, чтобы он был в хорошем расположении духа, когда она попросит разрешения уехать. Конунг кончил с хриплым, долгим выдохом, и Хельга проглотила всё, не моргнув. — Что ты хочешь? — спросил он, когда пришёл в себя. Он знал её слишком хорошо, чтобы не понять — если она делает такое с утра, значит, ей что-то нужно. — Разрешение, — сказала она, нежно проведя пальцами по его щеке. — Я хочу съездить в соседнюю деревню. Там есть мастерица, которая шьёт такие платья, что я не могу удержаться. Я хочу заказать у неё что-то особенное, — она наклонилась и поцеловала его в шею. — К завтрашнему вечеру я вернусь и буду снова твоей. — Зачем тебе новое платье? — сонно спросил конунг. — Чтобы радовать тебя, — прошептала она ему в ухо. — Ты же любишь, когда я красивая. Он улыбнулся, довольный, и махнул рукой: — Езжай. Только возьми с собой охрану. — Не надо, — покачала головой она. — Дорога безопасна, и я возьму Грету. Она будет мне и охраной, и помощницей. Ты же знаешь, она сильная девочка. Конунг хотел возразить, но Хельга уже слезла с кровати, накинула платье и начала собираться. Она двигалась быстро, уверенно, не оглядываясь. Он смотрел на неё, и в голове его крутилась какая-то мысль, которую он не мог уловить. Но она исчезла, когда Хельга обернулась и улыбнулась ему, сладко, как мёд. — Я буду завтра к ужину, — сказала она и вышла. Через час она уже была в санях вместе с Гретой. Лошадь была сильной и быстрой, и Хельга натянула поводья, направляя её по заснеженной дороге. — Ты знаешь, что делать? — спросила она Грету, когда они отъехали достаточно далеко от деревни. — Знаю, госпожа, — ответила Грета. — Я найду мужчину. Или двух. И приведу их на кладбище. — Кладбище в скалах, у старой горы, — уточнила Хельга. — Там есть плоская площадка, где луна видна хорошо. Я буду там ждать. — А если они не согласятся? — Ты сказала, что умеешь уговаривать, — холодно сказала Хельга. — Сегодня ты покажешь, насколько хорошо ты умеешь это делать. Грета кивнула, и больше они не говорили. Дорога заняла почти шесть часов. Хельга правила лошадью, не останавливаясь, и они прибыли в деревню, когда солнце стояло в зените. Кони устали, но Хельга не думала о них. Она сразу направилась к дому швеи, оставив Грету наедине с её поручением. Пока Хельга перебирала ткани в доме мастерицы, чтобы конунгу не пришло в голову сомневаться в цели ее поездки, Грета поспешила в сторону рынка, на краю которого стояла таверна, где обычно собирались местные и приезжие мужчины. Хельга не спрашивала, как та будет действовать, она доверяла своей служанке так, как доверяют острому ножу, зная, что он может порезать и тебя, если ты неосторожен. Но Грета была предана ей, она убивала лишь по её приказу. Хельга посмотрела на мастерицу, не выбрав ни одну из предложенных тканей. Женщина была удивлена ее неожиданным визитом и ждала указаний. — Мне нужно платье, ночная сорочка и еще по мелочи, но не из этого! — сказала Хельга и подцепила двумя пальцами край ткани. — К утру. Я заплачу. Мастерица не стала спорить, деньги были хорошие. Она проводила Хельгу в комнату, где лежали самые дорогие ткани, привезенные купцами издалека, и они начали обсуждать фасон. Хельга слушала вполуха, думая о том, что происходит сейчас в таверне. Грета вошла в таверну, когда солнце клонилось к закату. На рынке подходящих мужчин не нашлось. Она заказала эль и села в угол, оглядывая тускло освещенное помещение. Народу здесь было немного: несколько местных мужчин, которые пили и играли в кости, и одинокий торговец, который сидел у стойки и смотрел в кружку. Грета выбрала двоих — тех, что выглядели сильнее и грубее. Она подошла к ним, улыбнулась, попросила разрешения подсесть. Мужчины заинтересовались — молодая, симпатичная, не из их деревни. Грета заказала им выпить, начала разговор, смеялась, касалась руки одного из них. Она была умелой — училась у Хельги, которая знала, как управлять мужчинами. Через час она уже шептала одному из них на ухо: — Я знаю место, где можно хорошо провести время. Там, у старой горы. Луна сегодня светит ярко. Хотите увидеть? Мужчины переглянулись и ухмыльнулись. Они не знали, что идут на смерть. Хельга ждала у старого кладбища, когда наступила ночь. Луна висела низко, заливая снег холодным белым светом. Ветер стих, и стало почти тихо, только где-то далеко ухал филин. Она разложила на плоском камне старый, потёртый плащ, который взяла с собой, и положила рядом лунный камень. Руны на нём блестели в лунном свете, будто сами светились. Она полностью разделась. Сердце её билось ровно, холодно, без страха. Она знала, что делает. И знала, что цена будет высокой, но она готова была заплатить. Грета привела мужчин к скалам. Они были пьяны, но не настолько, чтобы не смочь дойти. Грета шла впереди, ведя их между могил, к тому месту, где ждала Хельга. — Сюда, — сказала она, указывая на Хельгу. — Вот кто хочет вас видеть. Они остановились, глядя на Хельгу. Один из них усмехнулся, другой оглядел её с головы до ног. — Красивая, — сказал он. — Я знаю, — ответила Хельга, улыбаясь. Она шагнула к ним, провела пальцами по лицу первого, потом второго. — Я хочу, чтобы вы остались со мной. Сегодня ночью. Вы согласны? Они согласились. Хельга обернулась к Грете: — Оставь нас. Грета кивнула и отошла в тень. Хельга взяла первого мужчину за руку, повела его к плоскому камню. Второй пошёл за ними, глядя, как Хельга медленно, не торопясь ложится на камень, подставляя тело под лунный свет. Она знала, что сущность наблюдает за ней. Она чувствовала её присутствие — холодное, далёкое, но живое. — Идите ко мне, — прошептала она, и мужчины шагнули вперёд. Они вошли в неё одновременно. Хельга лежала на спине, раскинувшись на старом плаще, который она разложила на плоском камне. Луна висела низко, заливая её тело холодным, почти белым светом. Первый мужчина навалился сверху, грубо раздвинул её бёдра, и вошёл — глубоко, резко, не спрашивая разрешения. Хельга прикусила губу, чтобы не застонать от боли, но не оттолкнула его. Она не закрывала глаза, она смотрела в небо, на луну, и ждала. Она чувствовала, как он двигается внутри неё, как его дыхание становится чаще, как его руки сжимают её грудь. Подождав еще немного, она толкнула его, засталяя перевернуться, оседлала сверху и, уперев ладони в его плечи, задала свой ритм. Второй мужчина подошёл сзади. Он не спрашивал, не ждал. Он просто встал на колени позади неё, сжал её бёдра, и она почувствовала, как его член упирается в её анус. Она не сопротивлялась, она приняла и его, сжала зубы, и позволила ему войти. Боль была острой, но она не отстранилась. Она была нужна ей. Вся боль, вся грязь, вся мерзость этого момента были частью ритуала. — Да, — прошептала она, не зная, кому говорит. — Да. Они двигались в ней одновременно — двое грубых, незнакомых, пьяных мужчин, которые не понимали, что они всего лишь жертвы. Один толкал её вперёд, другой — назад, и Хельга ощущала себя куклой, которую дёргают за нитки. Она не чувствовала ни удовольствия, ни боли. Она чувствовала только холодную, сосредоточенную пустоту — ту, что появлялась в ней каждый раз, когда она отдавала себя сущности. Задний кончил первым. Хельга почувствовала, как он пульсирует внутри неё, как горячее семя заливает её, как его тело обмякает на мгновение, теряя бдительность. Она не дала ему времени опомниться. Её рука, уже сжимавшая кинжал, метнулась вверх и вонзила лезвие ему в горло. Он не успел даже вскрикнуть, только хрип, короткий, сдавленный, и его тело обмякло, придавив её и того, кто был под ней своей тяжестью. — Сука, — прохрипел второй, пытаясь остановиться, но Хельга уже перехватила его свободной рукой за затылок, притянула его голову к своему плечу и вторым ударом вонзила кинжал прямо ему в сердце, глубоко, по самую рукоятку. Кровь хлынула фонтаном, заливая её шею, грудь, живот, смешиваясь с потом и семенем. Он дёрнулся, забился, и его член внутри неё дёрнулся в последний раз, извергая семя из уже мёртвого тела. Она лежала между ними, придавленная телами, чувствуя их члены всё ещё внутри себя. Кровь текла по её коже, стекала вниз, впитывалась в плащ, смешиваясь со снегом и грязью. Хельга не шевелилась несколько мгновений, просто лежала, ощущая тяжесть мёртвых тел, их тепло, которое уже начинало уходить. Потом она оттолкнула их, и члены, всё ещё влажные от её собственных соков и их семени, выскользнули из неё с мокрым, влажным звуком. Она встала на колени, вся в крови, в семени, в поту. Её тело было разбитым, её душа была пустой, но она знала, что сущность здесь. И тогда она её увидела. Она стояла в нескольких шагах от неё — тёмный силуэт на фоне лунного света. Не человек, не зверь, не тень, что-то, что было одновременно и тем, и другим. У неё не было лица, но Хельга знала, что она смотрит на неё. У неё не было рук, но Хельга чувствовала, как она тянется к ней. Сущность была здесь, рядом, живая, настоящая. — Ты слышала меня? — прошептала Хельга, поднимаясь и делая шаг вперёд. — Ты видела меня? — Я всегда вижу тебя, — раздался голос, не в ушах, в голове, холодный, как лёд, ноющий, как ветер. — Я всегда слышу тебя. Ты принесла мне жертву. Ты заплатила свою цену. — Помоги мне, — сказала Хельга. — Помоги мне уничтожить его. Ким Тэхёна. Младшего мужа ярла. Я хочу, чтобы он умер. И чтобы никто не связал его смерть со мной. Сущность молчала мгновение. Потом она заговорила снова, и в её голосе появилась странная, почти человеческая нотка — не сочувствие, скорее любопытство. — Беременного. Ты хочешь, чтобы я убила беременного. Хельга замерла. Тело её, растерзанное и разбитое, вдруг окаменело, и в груди её что-то оборвалось. — Что? — Ты не знала, — сказала сущность, и в голосе её послышалось что-то похожее на насмешку. — Он носит дитя. Тот самый Ким Тэхён, которого ты хочешь убить. Он понес от твоего ярла. Хельга сделала шаг назад, её ноги подкосились, и она упала на колени в снег. Кровь, которая запеклась на её коже, начала трескаться, отваливаться кусками. Она смотрела на сущность, и её глаза были широко открыты, её губы дрожали. — Это невозможно, — прошептала она. — Мужчины не рожают. Он мужчина. Он… он не может… — Может, — ответила сущность. — Он из тех, кто отмечен богами. Такие, как он, рождаются редко, но они есть. И он носит дитя. Сильное дитя. Будущего конунга-шамана. Того, кто будет править и видеть то, что не видят другие. Того, кто станет угрозой для таких, как я. Хельга вскрикнула, не от боли, от отчаяния. Она схватилась руками за голову, вцепилась в волосы, зажмурилась. — Я не знала, — закричала она. — Я не знала! Я думала… я думала, он просто мужчина. Что он не сможет дать Чонгуку детей. Что я ещё могу… что у меня есть шанс… — У тебя нет шанса, — сказала сущность, и в её голосе не было жалости. — Ты отдала своё плодородие много лет назад. Ты никогда не родишь. Ты никогда не будешь матерью. Ты уже заплатила за это. И теперь ты хочешь заплатить снова? — Я заплачу, — выдохнула Хельга. — Всё, что угодно. Любую цену. Я не боюсь. — Ты не боишься, — повторила сущность. — Но ты не понимаешь, что предлагаешь. Убить беременного — это не просто убить человека. Это убить двоих. И дитя, которое он носит, защищено. Не мной, не тобой, не богами, а им самим. Оно сильное. Оно чувствует опасность. Оно будет сопротивляться. — Я не боюсь, — повторила Хельга, и в голосе её появилась сталь. — Я убью его. Или ты убьёшь его. Мне всё равно. Я хочу, чтобы он исчез. Чтобы Чонгук остался один. Чтобы он взял мою племянницу. Чтобы я правила через неё. Это моя цель. И я не остановлюсь, пока не достигну её. Сущность смотрела на неё долго, так долго, что Хельга начала думать, что она ушла. Но потом голос вернулся, тихий, спокойный, почти уважительный. — Ты сильная, — сказала сущность. — Я запомню это. Я помогу тебе, Хельга. Но это будет сложно. Это будет стоить тебе больше, чем ты думаешь. — Я готова, — ответила Хельга. — Тогда слушай, — сказала сущность. — Ты не можешь убить его прямо сейчас. Он слишком силён. Его ребёнок слишком силён. Но ты можешь сделать так, чтобы он потерял всё. Ты можешь разрушить его репутацию, его семью, его любовь. Ты можешь сделать так, чтобы он стал изгоем. А когда он будет один, я помогу тебе убить его. Хельга кивнула. Она не знала, как это сделать, но она знала, что сущность не врёт. — Я сделаю это, — сказала она. — Тогда иди, — сказала сущность. — Иди, мойся, приведи себя в порядок. Возвращайся к своему конунгу. Но запомни — ты должна быть готова. Когда я позову — ты придёшь. Хельга кивнула, встала, натянула на себя одежду, подошла к трупам и оттащила их к старой, разрытой могиле, которую нашла неподалёку. Она сбросила их туда и кое-как закидала камнями. Грета, которая стояла в тени, молча подошла и помогла ей, не задавая вопросов. Через час они уже шли обратно к деревне, где Хельга умылась холодной водой из ручья, переоделась в чистое платье, которое взяла с собой, и привела себя в порядок. Грета ждала у дороги, не говоря ни слова. — Мы возвращаемся, — сказала Хельга, застёгивая плащ. — Да, госпожа, — ответила Грета. Они направились к швее за готовой одеждой. Сани летели по заснеженной дороге, оставляя за собой две длинные полосы, уходящие в темноту. Лошадь, которую Хельга взяла в деревне, была резвой и выносливой, и они двигались быстро, несмотря на тяжелый воздух и начинающийся снегопад. Хельга сидела в санях, закутавшись в тёплый плащ, и смотрела вперёд, на дорогу, которая вела её обратно в деревню. Внутри неё всё ещё саднило, мужчины были грубы, и каждый их след внутри неё отдавался болью при каждом движении саней. Но она не обращала внимания на боль. Она была довольна. Сущность согласилась помочь ей, и теперь она знала, что делать. — Грета, — позвала она, не оборачиваясь. — Да, госпожа? — Грета сидела сзади, придерживая сумку с готовым платьем. — Тэхён беременный, — сказала Хельга, и в голосе её послышалась холодная, почти хищная радость. — Ты знала? — Нет, госпожа, — ответила Грета, и в голосе её был шок и удивление. — Я не знала. — И никто не знает. Никто, кроме меня, тебя и той сущности, — Хельга повернулась к ней, и в глазах её горел ледяной огонь. — Но это должно измениться. Мы должны сделать так, чтобы все узнали. Чтобы всё поселение узнало. Чтобы они сами его убили. — Как, госпожа? — спросила Грета. — Просто, — ответила Хельга. — Мы разоблачим его. Мы выведем его на всеобщее обозрение. Конунг созывает совет сегодня вечером, я знаю, он говорил об этом. Он хочет обсудить дела в деревне. Тэхён будет там. Он не может не прийти, он муж ярла, его место за столом конунга. — Но он болен, — напомнила Грета. — Юнги сказал, что он не встаёт. — Юнги скажет что угодно, — отрезала Хельга. — Но если конунг прикажет, Тэхён придёт. А конунг прикажет, потому что я попрошу его. Я скажу, что Тэхён должен присутствовать, чтобы люди видели — муж ярла жив и здоров, что слухи о его болезни ложь. — А если он откажется? — Он не откажется. Он слишком гордый, чтобы показать слабость. И он слишком любит Чонгука, чтобы ослушаться конунга. Он придёт, — Хельга усмехнулась. — И тогда все увидят его. Увидят его живот. Увидят, что он изменился. Что он носит дитя. И тогда начнутся вопросы. — А если они не поверят? — Поверят, — уверенно сказала Хельга. — Когда люди видят что-то, чего не должно быть, они боятся. А страх делает их жестокими. Они начнут шептаться, потом кричать, потом требовать ответов. А когда у них не будет ответов, они начнут искать виноватых. И виноватым будет Тэхён. Колдун. Выродок. Тот, кто носит дитя от бога или дьявола. И они убьют его. Грета молчала, переваривая услышанное. — А что, если конунг защитит его? — спросила она наконец. — Конунг? — Хельга усмехнулась, и в её голосе было столько презрения, что Грета невольно поёжилась. — Конунг хочет внуков. Он хочет наследника. Если он узнает, что его сын может иметь ребёнка от мужчины, а не женщины, он будет в ярости. Он не будет защищать Тэхёна. Он будет требовать, чтобы его убрали, чтобы не позорить род. И если толпа сделает это за него, он не будет возражать. Они замолчали. Сани продолжали мчаться по снегу, и Хельга смотрела на дорогу, обдумывая свой план. Она знала, что времени у неё мало. Чонгук вернётся со дня на день, она чувствовала это. Если он вернётся до того, как она успеет разрушить Тэхёна, всё пропало. Чонгук не позволит тронуть своего мужа. Она знала это. Поэтому она должна была действовать сегодня. Хотя еще был шанс, что Чонгук тоже не знает о беременности Тэхена и может также воспринять это как колдовство. — Когда мы прибудем, — сказала она, — ты пойдёшь в пиршественный зал и начнёшь разговоры. Скажи, что видела Тэхёна у его дома, что он выглядит странно, что у него округлился живот. Не говори напрямую, что он беременный, пусть люди сами додумаются. Слухи распространятся быстро. — А если они спросят, откуда я знаю? — Скажи, что ты видела его без туники, когда он мылся. Что ты случайно заглянула в приоткрытую дверь и заметила. Люди любят такие истории. Грета кивнула. — А вы, госпожа? — Я буду у конунга, — сказала Хельга. — Я попрошу его, чтобы он пригласил Тэхёна на ужин. И позабочусь о том, чтобы все сидели так, чтобы видеть его. Чтобы его живот был виден всем. Она улыбнулась, холодно, безрадостно, как человек, который уже видит финал своей игры. — Сегодня вечером всё решится, Грета. Ты готова? — Я готова, госпожа, — ответила Грета. И сани продолжали свой путь, унося их к деревне, где их ждала битва, которая решит всё. Когда они прибыли, уже начало темнеть. Хельга быстро переоделась в чистое платье, привела себя в порядок и направилась к дому конунга. Грета, как было приказано, пошла в пиршественный зал, где уже начали собираться люди. Хельга вошла в дом конунга, и на её лице сияла улыбка — та самая, сладкая, как мёд, которой она пользовалась всегда, когда хотела что-то получить. — Мой конунг, — сказала она, подходя к нему и целуя его в щеку. — Я вернулась. И я привезла тебе подарок. — Подарок? — конунг улыбнулся, обнимая её. — Что за подарок? — Я сама, — прошептала она, прижимаясь к нему. — Но сначала я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня. — Что? — Пригласи Ким Тэхёна на ужин сегодня вечером, — попросила она, глядя ему прямо в глаза. — Люди шепчутся, что он болен, что он прячется. Я хочу, чтобы они увидели его. Чтобы они знали — муж твоего сына силён и здоров. Или, по крайней мере, выглядит так. Конунг нахмурился. — Ты думаешь, это хорошая идея? Он был ранен… — Он поправился, — уверенно сказала Хельга. — Я слышала, как Юнги сказал людям, что он уже встаёт. Если он не придёт, это будет выглядеть странно. Люди начнут думать, что он прячется, что ему есть что скрывать. Конунг помолчал, обдумывая. — Ты права, — сказал он наконец. — Он должен прийти. Я пошлю за ним. — Я знала, что ты поймёшь, — улыбнулась Хельга, прижимаясь к нему крепче. Она знала, что сегодняшний вечер станет решающим. Служанка постучала в дверь дома Тэхёна, когда солнце уже начало клониться к закату. Юнги открыл, заслонив собой проход, и уставился на неё тяжёлым, недоверчивым взглядом. — Чего? — спросил он. — Конунг требует, чтобы Ким Тэхён явился на ужин в пиршественный зал, — передала служанка, стараясь не смотреть в глаза Юнги. — Сегодня вечером. Юнги хотел захлопнуть дверь, но служанка уже развернулась и быстро пошла обратно, не дожидаясь ответа. — Вот же, — выругался он, закрывая дверь. — Кто там? — раздался слабый голос Тэхёна из комнаты. — Конунг зовёт на ужин, — сказал Юнги, подходя к кровати. Тэхён сидел, прислонившись спиной к стене, лицо его было разбитым, синяки ещё не сошли, один глаз почти не открывался, губа распухла, на шее белела повязка, из-под которой виднелся заживающий порез. — Я не пойду, — сказал Тэхён. — Придётся, — Юнги сел на лавку, провёл рукой по лицу. — Конунг не просит, он требует. Если ты не придёшь, это будет неуважение. И Хельга тут же воспользуется этим, чтобы настроить его против тебя. — Я выгляжу как пугало, — Тэхён попытался усмехнуться, но вышло болезненно. — У меня лицо синее, волосы обрезаны, и я хожу с трудом. Что я скажу людям? — Скажешь то, что все уже знают, — жёстко сказал Юнги. — Что на тебя напали за стенами. Что наёмник мёртв. Что ты выжил чудом. Они знают, что ты был ранен. Им не нужны объяснения, им нужно, чтобы ты показался. Тэхён помолчал. — Ты думаешь, Хельга знает? Про наёмника? Про то, что он был у тебя? — Не знаю, — честно ответил Юнги. — Может быть, да. Может быть, нет. Но она уже почувствовала, что я иду по её следу. И теперь она хочет ударить первой. Этот ужин не случайность. Она хочет выставить тебя перед всеми. Ослабить. Унизить. Или просто проверить, как сильно ты пострадал. — Я всё равно должен идти? — Должен. Тэхён закрыл глаза. Он знал, что Юнги прав. Если он не придёт, Хельга получит повод обвинить его в неуважении к конунгу, в том, что он прячется, в том, что ему есть что скрывать. И тогда она сможет настроить против него всех. Ему нужно было быть там. Показать, что он не сломлен. — Помоги мне одеться, — попросил он. Пиршественный зал был полон. Длинные столы ломились от яств, горели масляные лампы и факелы, и воздух был пропитан запахом жареного мяса и мёда. Конунг Чон сидел во главе стола на своём резном кресле, рядом с ним Хельга, которая улыбалась так сладко, что у любого, кто знал её, пробегали мурашки. На скамьях сидели старейшины, старые воины, их жёны — почти всё поселение было здесь. Когда Тэхён вошёл, зал на мгновение затих. Все взгляды обратились на него: на его разбитое лицо, на его обрезанные волосы, на его медленную, осторожную походку. Кто-то ахнул, кто-то зашептался. Но это было не то изумление, которое бывает при виде чего-то неожиданного. Это было узнавание. Люди знали, что на Тэхёна напали. Знали, что он выжил. Но видеть его таким — избитым, обстриженным, с трудом передвигающимся, было страшно. Это было реальностью, которую слухи не могли передать. — Тэхён, — сказал конунг, поднимаясь. — Ты пришёл. Я рад видеть тебя живым. — Благодарю за приглашение, — ответил Тэхён, кланяясь. — Я рад быть здесь. Он прошёл к своему месту рядом с конунгом, по правую руку, и сел на скамью. Юнги занял место на соседней лавке, стараясь держаться так, чтобы видеть всех. — Ты выглядишь ужасно, — сказал конунг, глядя на его лицо. — Прости, я должен был навестить тебя. Но дела… ты понимаешь. — Я понимаю, — ответил Тэхён ровно. — У вас много забот. Конунг кивнул, но в его глазах мелькнула тень вины. Он знал, что должен был прийти. Знал, что это было неправильно. Но Хельга сказала, что Тэхён поправляется, что ему нужен покой, и он поверил ей. Хельга, сидевшая рядом, смотрела на Тэхёна с приторной улыбкой. — Ты храбро держишься, — сказала она. — После того, что с тобой случилось. Мы все так переживали. — Благодарю за беспокойство, — ответил Тэхён, не глядя на неё. Ужин продолжался. Ели, пили, говорили о делах. Тэхён почти не прикасался к еде, он чувствовал себя неуютно, слишком много взглядов скрещивалось на нём, слишком много шёпота. Он знал, что его живот под свободной туникой был почти незаметен, если на него прямо не смотреть, но он не мог избавиться от ощущения, что Хельга знает. Что она смотрит на него так, будто видит его насквозь. Он боялся что живот заметят. Хельга действительно смотрела. Она смотрела на Тэхёна, на его лицо, на его руки, на то, как он сидит, и внутри у неё клокотала холодная злоба. Он был жив. Он был здесь. Но она знала, что у неё есть козырь. Она знала, что в этом зале есть люди, которые скоро увидят то, что не должны были видеть. Она поднялась со своего места, подошла к Тэхёну с кувшином мёда. — Выпей, — сказала она, наливая ему в кружку. — Тебе нужно набраться сил. — Спасибо, — сказал Тэхён, принимая кружку, но не поднося к губам. Хельга улыбнулась, будто не заметила его настороженности. Она знала, что её время придёт. Пир продолжался. Через час одна из женщин, которая сидела рядом с Гретой, вдруг подалась вперёд и уставилась на Тэхёна с изумлением. Это была жена одного из старейшин, она славилась своим острым языком и любовью к сплетням. — Ким, — сказала она, — вы что, поправились? Все обернулись. Тэхён замер. Он чувствовал, как кровь приливает к лицу, несмотря на синяки. — Что вы имеете в виду? — спросил он, стараясь говорить ровно. — У вас появился живот, — сказала женщина, и в голосе её послышалось что-то похожее на ужасное любопытство. — Я заметила. У вас округлился живот. Тишина. Абсолютная, холодная тишина, которая заполнила зал, как вода заполняет трещины в корабле. Все смотрели на Тэхёна. Он почувствовал, как пол уходит из-под ног. Сердце забилось где-то в горле, ладони мгновенно вспотели, и он машинально сжал край стола, чтобы не выдать дрожь. Под столом его колени тряслись так сильно, что он боялся — стук костей о деревянные ножки скамьи услышат все. Он сглотнул, попытался улыбнуться. Улыбка вышла кривой, натянутой, больше похожей на гримасу боли. — Это всё хлеб, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал легко, почти шутливо. — У вас здесь так вкусно кормят, что я не удержался. Госпожа Хельга отличная хозяйка, не зря же я за ней приглядываю, чтобы она не перекормила меня до смерти. Кто-то из мужчин хохотнул, неуверенно, но с облегчением. Шутка о любовнице конунга разрядила напряжение, и несколько голов отвернулись, уткнувшись в свои тарелки. Тэхён почувствовал, как страх начинает отступать, сменяясь осторожной надеждой. Может быть, удастся… Может быть, если он будет продолжать в том же духе, они забудут… Но голос, который раздался из глубины зала, разрушил эту надежду в один миг. Это была старая знахарка Фрида — та самая, кого Тэхён когда-то затмил своими травами и мазями, та, кто не могла простить ему, что он лечит лучше неё. Она не любила его с самого первого дня, и сейчас в её голосе звучала злая, мстительная радость. — Это не хлеб, Ким, — сказала она, и её слова упали в тишину, как камни в воду. — Я видела, как ты вошёл. Ты держался за поясницу. У женщин с округлившимся животом такая же походка. Тишина стала гуще. Мужчины за столом переглянулись. Кто-то хмыкнул, но смешок быстро замер, когда мужчина увидел, что женщины не смеются. Женщины смотрели на Тэхёна по-другому — пристально, изучающе, как смотрят на больного, у которого уже видны все признаки недуга. Грета, сидевшая у края стола, опустила глаза в тарелку, но уголки её губ дрогнули в едва заметной улыбке. Она сделала своё дело, слухи разошлись, и теперь каждая женщина в этом зале смотрела на Тэхёна, ища те самые признаки. Тэхён молчал. Он чувствовал, как его живот, всё ещё не слишком большой, но уже округлившийся, начинает казаться ему огромным, как гора. Он сжал руки, пытаясь успокоить дрожь, но пальцы не слушались. — Вы ошибаетесь, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, почти безжизненно. — Я просто поправился. — Покажи нам, — сказала одна из молодых женщин. — Покажи свой живот. Если там только хлеб — мы увидим. — Это неприлично, — сказала другая. — Он мужчина. Но если он не показывает, значит, ему есть что скрывать. Тэхён почувствовал, как по спине бежит холодный пот. Он смотрел на их лица и понимал — они уже откуда-то знают. Осталось только подтверждение. — Хватит, — сказал Юнги, вставая. Его голос прозвучал громко и резко, как удар хлыста. — Вы что, забыли, с кем говорите? Он муж ярла. Он был ранен. Ему нужен покой, а не допросы. — Юнги, сядь, — сказал конунг, и в его голосе не было привычной снисходительности. Он смотрел на воина холодно, требовательно. — Я не давал тебе слова. Юнги замер. Он посмотрел на конунга, потом на Хельгу, которая сидела рядом и улыбалась так сладко, что у любого, кто её не знал, пробежали бы мурашки. Потом он снова посмотрел на Тэхёна, который сидел неподвижно, бледный, сжав руки в кулаки. — Садись, — повторил конунг. Юнги сел. Тэхён остался один. Он чувствовал, как взгляды впиваются в него, как они скользят по его лицу, по его шее, по его животу, который он так отчаянно пытался скрыть. Он знал, что его руки дрожат. Он знал, что его лицо выдаёт страх. Он знал, что они видят это. — Ким, — произнес конунг, глядя на него сверху вниз. — Я не хочу, чтобы ты думал, что я тебе не верю. Но ты должен понимать — люди видят то, что видят. И если у них есть сомнения, они должны быть развеяны. Ты понимаешь? — Я понимаю, — сказал Тэхён. Голос его был тихим, но твёрдым. — Тогда покажи им, — сказала Хельга, и в её голосе звучала та же сладкая, как мёд, настойчивость, которая всегда появлялась у неё, когда она хотела добиться своего. — Сними тунику. Покажи, что ты не скрываешь ничего. И все сомнения исчезнут. Тэхён посмотрел на неё. В её глазах он видел триумф. Она знала. Она знала всё. И теперь она хотела, чтобы все остальные тоже узнали. Он медленно поднялся из-за стола. Его ноги дрожали, и он опёрся рукой о столешницу, чтобы не упасть. Он смотрел на людей, которые ждали его ответа, на конунга, на Хельгу, на женщин, на мужчин. — Вы хотите увидеть, что у меня под одеждой? — спросил он, и в голосе его появилась холодная, ледяная сталь. — Вы хотите, чтобы я разделся перед всеми вами? — Мы хотим, чтобы ты снял подозрения, — сказала Хельга. — Нет, — сказал Тэхён. — Вы хотите унизить меня. Вы хотите, чтобы я показал вам свой живот, чтобы вы могли потом смеяться надо мной. Но я не сделаю этого. Если конунг прикажет, я разденусь перед ним. Наедине. Но не перед всеми. Он повернулся к конунгу. — Я готов сделать это, — сказал он. — Но только перед вами. Конунг нахмурился. Он смотрел на Тэхёна, и в его глазах боролись сомнение и уважение. Тэхён был прав. Было бы неправильно заставлять его раздеваться перед толпой. Даже если он что-то скрывает, это не должно быть публичным позором. — Хорошо, — сказал конунг. — Мы поговорим после ужина. Наедине. Хельга напряглась. Это был не тот поворот, которого она ожидала. Она хотела публичного разоблачения, чтобы все увидели, чтобы слух перестал быть слухом и стал фактом. Но если конунг увидит это наедине, он может попытаться защитить Тэхёна. Или, по крайней мере, решить дело тихо, без скандала. Она стиснула зубы, но ничего не сказала. Тэхён сел на место. Руки его дрожали, и он спрятал их под столом, чтобы никто не видел. Юнги сидел на соседней лавке, почти рядом, сжав кулаки, и смотрел на конунга так, будто готов был в любой момент вскочить и вытащить меч. Ужин продолжался. Но напряжение, которое висело в воздухе, не исчезло. Оно осталось — тяжёлое, давящее, как туча перед грозой. И все знали, что эта гроза ещё не началась.