Выбор ярла

Дом Тэхёна превратился в крепость, но не ту, что строят из камня и брёвен, а ту, что держится на одном человеке. Юнги почти не выходил наружу, кроме как за дровами и водой. Он колол их по утрам, и складывал у стены ровными поленницами, чтобы хватило надолго. Еду он готовил сам: кашу на воде, похлёбку с вяленым мясом, иногда рыбу. Тэхён почти не ел, но Юнги ставил перед ним миску и ждал, пока тот осилит хотя бы половину. Тэхён лежал на кровати, потому что был слишком слаб, даже чтобы сидеть. Лицо его всё ещё было разбитым: глаз заплыл, скула распухла, губа лопнула, на шее белела повязка, под которой сочилась сукровица. Он не жаловался, не стонал, только иногда прижимал ладони к животу, когда ребёнок начинал шевелиться. Шевелился он часто, будто чувствовал, что отец ослаб, и пытался напомнить о себе. Юнги сидел у очага, точил нож или чинил старую сбрую, и молчал. Они почти не говорили. Слова были лишними. Важнее было, что Юнги оставался рядом — молчаливый, надёжный, как старая стена, которая держит крышу даже в бурю. На второй день Тэхён, едва ворочая языком, попросил достать с верхней полки мешочек с сушёной серебристой травой. — Завари, — произнес он хрипло. — Три стебля. Кипяток. Настоять до тепла. Юнги не стал задавать лишних вопросов. Он отломил три сухих стебля, залил кипятком, подождал, пока вода потемнеет. Трава отдала чёрный, почти смоляной цвет, и по комнате поплыл горький, терпкий запах. Юнги поморщился, но протянул кружку Тэхёну. — Для чего это? — спросил он. — Для него, — кивнул Тэхён на свой живот, делая глоток. — И для меня. Без этого отвара я не смогу доносить. Он не договорил, но Юнги понял. С тех пор он готовил отвар каждое утро и каждый вечер. Тэхён пил послушно, как лекарство, иногда морщась от горечи, но никогда не пропуская. Ребёнок внутри оживал после каждой кружки, начинал толкаться сильнее, будто благодарил. Юнги никому не говорил о том, что увидел. Ни о беременном животе, ни о ребёнке. Он просто делал своё дело. В то же время, в доме конунга, Хельга сидела у окна и смотрела на заснеженный двор. Что-то шло не так. Наёмник не вернулся. Она ждала его вчера до позднего вечера, и сегодня утром, и днём. Ни вестей, ни тела, ни следов. Просто исчез. И это было хуже, чем если бы он погиб. Тэхён не умер. Она видела его дом — дым из трубы шёл ровно, значит, в доме топили очаг. Значит, он там. Значит, жив. — Почему он жив? — прошептала она, сжимая подоконник. В дверь постучали. — Войди, — произнесла она, не оборачиваясь. Грета, её служанка, зашла бесшумно, как привыкла за годы службы. Она остановилась у порога, опустив глаза. — Госпожа, — тихо отчиталась она. — Я была за стенами. Там есть следы. Кровь. И обрезанные волосы. Чёрные. Хельга повернулась к ней. — Много крови? — Достаточно, чтобы человек мог истечь. Но тела нет, госпожа. Никто ничего не видел. Я осторожно спрашивала у стражников, у женщин, у детей — никто ничего не знает. Хельга задумалась. Кровь — значит, наёмник ранен. Но тело не нашли — значит, его либо убрали, либо он сам ушёл. Если он ушёл, он мог вернуться за деньгами или просто исчезнуть, испугавшись. Но если его убрали… Значит, кто-то был там, кто-то знает. — Ты проверила дом Юнги? — Нет, госпожа. К нему не подойти незаметно. Он никого не пускает. Возле дома только его следы. Чужие сразу будут заметны. — Почему он никого не подпускает к дому? — Не знаю, госпожа. Хельга встала, прошлась по комнате. Пальцы её сжимались и разжимались, как у хищника, который чует добычу, но не может её достать. — Ты должна выяснить, где наёмник, — сказала она. — И что случилось с Тэхёном. Если он ранен, если он болен, если он не выходит из дома, значит, наёмник его задел. Если он остался жив, значит, сам наемник мёртв или сбежал. Я должна знать точно. — Я попытаюсь, госпожа, — Грета поклонилась и вышла. Хельга осталась одна. Она снова подошла к окну и стала смотреть на дом Тэхёна. Она не знала, что случилось, не знала, что наёмник сидит в подвале Юнги, не знала, что Тэхён носит в себе ребенка… Она знала только, что он жив, и это было для неё хуже смерти. Следующие два дня Грета наблюдала. Она выяснила, что Юнги не выходит из дома Тэхёна, кроме как за водой и дровами. Она видела, как он колол дрова у дома, как вносил воду в большом ведре. Она заметила, что он почти перестал ходить к себе домой. И это было странно. Почему воин, у которого есть свой дом, живёт у чужого мужа? Но она не могла подойти ближе — Юнги никого не пускал. Когда она попыталась подойти к двери, он вышел и встал на пороге, не сказав ни слова. Она отступила. Вечером она пришла к Хельге и доложила: — Юнги всё время у Тэхёна. Днём и ночью. Я не знаю, что там происходит, но Тэхён не выходит из дома. — А Юнги? — Только за водой и дровами. Он не пускает никого. Хельга задумалась. Это было слишком странно. Почему Юнги сторожит Тэхёна так, словно охраняет сокровище? Если бы Тэхён был мёртв, Юнги бы кричал, звал на помощь, требовал правды. Если бы Тэхён был тяжело ранен, он бы лежал в постели, но Юнги мог бы позвать женщин, чтобы те ухаживали за ним. Но он не звал. Он сам всё делал. Значит, Тэхён жив, но ранен. Или болен. «Что ты скрываешь, Ким? — думала Хельга. — Что ты боишься показать людям?» Она не знала ответа. Но должна была его узнать. На четвёртый день к дому Тэхёна пришла жена кузнеца, та самая, которой он готовил мазь от суставов. Она хотела спросить, когда будет лекарство, но Юнги встретил её на пороге и строго проговорил: — Он болеет. Не беспокойте его. — Что с ним? — спросила она. — Простуда. Сильная. Он не может встать. Я принесу мазь, когда он поправится. Женщина ушла, но слух разнёсся по поселению. «Тэхён заболел», — говорили одни. «Он не выходит из дома уже почти неделю». И слухи, как всегда, росли, обрастали новыми подробностями. Юнги знал об этом, но не мог ничего с этим сделать. Он человек, а не Бог. Он не мог заткнуть рот всем. Он мог только одно — охранять закрытую дверь, не впуская в дом никого, и ждать, пока Тэхён поправится настолько, чтобы можно было идти к конунгу. Однажды ночью, когда Тэхён спал, Юнги сидел у очага, пил холодный чай и думал. В подвале его дома сидел наёмник. Живой, связанный, но всё ещё не сломленный. Каждый вечер, когда деревня погружалась в сон, Юнги ходил в свой дом и кормил его, чтобы тот не умер. Юнги хотел сам допросить его, но на это нужно было время, а он не мог оставить Тэхёна надолго одного. Пришлось ждать. Терпение было его сильной стороной — он умел ждать так, как умеют только опытные воины. Но терпение кончалось. Он чувствовал, что время работает против них. Завтра он пойдёт в подвал. Выбьет из наёмника имя заказчика. И тогда конец Хельги будет близок. За окном шёл снег. Белый, спокойный, равнодушный. *** Драккар «Морской Змей» разрезал холодные волны, благодаря ветру, который дул с севера и был попутным. Чонгук стоял на носу, вцепившись в планшир, и смотрел вперёд, туда, где за горизонтом, за серой пеленой тумана и бесконечной водой, был его дом. Глаза его покраснели от бессонницы, под ними залегли тени, он почти не ел, только пил воду и изредка грыз сушёное мясо, когда Хосок буквально всовывал кусок ему в руку. Он не мог думать о еде. Он думал только о том, сколько дней осталось до того, как он увидит Тэхёна. — Чонгук, — уже не в первый раз проговорил Хосок, подходя к нему сзади. — Ты не спишь четвёртые сутки. Ты себя не бережёшь. — Я буду спать дома, — ответил Чонгук, не оборачиваясь. — Когда увижу его. Хосок, оставивший свой драккар на управление помощника, чтобы быть рядом с ярлом, вздохнул, но не стал спорить. Он знал, что такие споры бесполезны. Чонгук был упрям, как бык, а когда дело касалось Тэхёна, он становился ещё упрямее. — Ты веришь тому, что сказал Чимин? — спросил Хосок, помолчав. — Что он видел сон? — Верю. — Почему? — Потому что Тэхён тоже говорил странные слова, — Чонгук посмотрел на Хосока, и в его глазах была такая смесь тоски и уверенности, что Хосок невольно сглотнул. — И я не верил ему. А надо было. Сейчас я верю всему, что он говорил. Даже если это звучит как бред. Хосок кивнул, больше не задавая вопросов. Ветер усилился, и драккар ускорился, разрезая волны, как нож масло. Чонгук смотрел вперёд и думал о Тэхёне. О том, как его пальцы перебирали травы, как он заплетал косу, как улыбался, когда Чонгук входил в дом. О том, как он стонал во сне и прижимался к нему. О том, что, возможно, он носит его дитя. «Держись, — мысленно заклинал он. — Я еду. Я буду скоро». *** В деревне тем временем жизнь шла своим чередом. Хельга решила, что если наёмник не сработал, то нужно бить по репутации. Она не догадывалась, что внутри Тэхёна растет новая жизнь, и что Юнги охраняет его по приказу Чонгука, но эти двое сидели в одном доме уже почти неделю, и это давало ей повод для слухов. Сначала она пустила их через Грету, тихо, не навязчиво, так, чтобы те разошлись сами. Через день женщины у колодца уже перешёптывались: — Слышала? Ким Тэхён закрылся в доме с Юнги. И никто их не видит. — А что они там делают? — А что можно делать в закрытом доме вдвоём? — Говорят, он изменяет ярлу. — Бедный ярл. Ушёл в поход, а его муж развлекается с другим. — Юнги так и не женился после жены, а тут такой красивый парень… — Да что вы говорите! А Ким-то — он же мужчина! С мужчиной! — А вы посмотрите на него. Он же как девка. Не удивительно. Слухи росли, как снежный ком. Через день они уже обсуждали не только близость Тэхёна и Юнги, но и то, что они замышляют что-то против ярла. Хельга наблюдала за этим с удовлетворением. Чем грязнее слухи, тем меньше у Чонгука будет доверия к мужу, когда он вернётся. Она разумеется не успокоилась на этом и начала нашептывать конунгу. Вечером, когда они лежали в постели, Хельга, прижимаясь к нему, провела рукой по его груди и произнесла небрежно: — Я слышала странные вещи, мой конунг. — Какие? — он уже был в полусне, разморенный теплом и сытостью. — Про мужа твоего сына. Ким Тэхён закрылся в доме с Мин Юнги. И никого не впускает. Люди говорят… ну, ты понимаешь. Конунг приоткрыл глаза, посмотрел на неё. — Что они говорят? — Что они не родственники и не друзья, с чего бы Юнги находиться постоянно в его доме. Говорят, что Тэхён изменяет твоему сыну, пока тот в походе. А Юнги, он ведь такой… одинокий. Вдовец. И Тэхён такой красивый. Может быть, это правда? — Глупости, — сказал конунг, но в голосе его появилась неуверенность. — Тэхён честный человек. Юнги воин, он не станет… — Воины тоже люди, — мягко сказала Хельга, прижимаясь ближе. — Я просто хочу, чтобы ты знал. Если это правда, твой сын заслуживает знать. А если ложь — ну, ложь рано или поздно раскроется. Конунг замолчал. Он думал о Тэхёне, о том, как он лечил его людей, как он вёл себя на советах, как смотрел на Чонгука. Но он также думал о том, что Хельга никогда не врала ему. По крайней мере, он не подозревал её во лжи. — Я разберусь, — сказал он наконец. — Завтра позову Юнги. И поговорю с ним. На следующее утро конунг послал человека к дому Тэхёна с приказом привести Юнги на совет. Юнги не удивился. Он знал, что слухи дойдут до конунга рано или поздно. Он поправил пояс, проверил нож, и, убедившись, что Тэхён спит, вышел. В пиршественном зале было пусто. Только конунг сидел на своём резном кресле, и вокруг него стояли двое стражников. На лавках никого не было — совет был закрытым. — Юнги, — сказал конунг, когда тот вошёл. — Подойди. Юнги подошёл, остановился перед конунгом, не опуская глаз. — Я слышал странные вещи, — начал конунг. — Говорят, ты живёшь в доме мужа моего сына. И не пускаешь никого. Люди шепчутся. Говорят, что между тобой и Ким Тэхёном есть что-то большее, чем дружба. Юнги молчал, глядя на конунга спокойным, непроницаемым взглядом. — Это правда? — спросил конунг. — Нет, — ответил Юнги. — Это не правда. — Тогда что ты делаешь в его доме? — Я охраняю его, — проговорил Юнги. — По приказу ярла Чонгука. Он не стал врать и решил сказать правду. Конунг нахмурился. — Чонгук приказал тебе охранять Тэхёна? Перед походом? — Да. — Юнги кивнул. — Он приказал, чтобы я остался в деревне. Присматривать за его мужем. И я присматриваю. За стенами на Тэхёна напали. Я спас его. Он ранен и не может вставать. Я остаюсь с ним, потому что он не может сам позаботиться о себе. — За стенами? — Конунг наклонился вперёд. — Кто напал на него? — Наёмник, — сказал Юнги. — Я связал его и держу в своём подвале. Я ждал возвращения ярла, чтобы он сам решил, что с ним делать. Наёмник не говорит, кто его послал, но я думаю, что это Хельга. Конунг замер. — Ты обвиняешь мою… — он запнулся, — ты обвиняешь Хельгу? — Я говорю, что думаю, — ответил Юнги. — Доказательств у меня нет. Но наёмник сидит у меня в подвале. Если хотите, я могу привести его сюда. Или вы можете пойти и допросить его сами. И тогда вы узнаете правду. Конунг молчал долго. Он смотрел на Юнги, и в его взгляде было что-то, чего Юнги не мог разобрать: гнев, удивление, страх. Конунг знал — Юнги никогда не лгал, он был отличным воином. — Приведи его, — сказал он наконец. — Завтра. Я хочу сам его допросить. — Сделаю, — ответил Юнги и вышел. Конунг остался один в пиршественном зале. Он провёл рукой по лицу и долго сидел, глядя в одну точку. Хельга. Наёмник. Нападение. Если это правда, если она действительно решила убить мужа его сына… «Она не могла, — подумал он. — Она не такая. Она добрая, заботливая… Да и зачем ей это?.. Но почему же тогда я боюсь, что это правда?» Он не знал ответа. Но завтра он его получит. В доме Хельги Грета шептала ей: — Конунг вызвал Юнги. Они говорили долго. Юнги сказал, что на Тэхёна напали за стенами и что наёмник сидит у него в подвале. Хельга побледнела. Это было хуже, чем она думала. Наёмник жив. Он у Юнги. И если он заговорит, всё кончено. — Ты должна найти его, — сказала она. — Убей его. Сейчас же. Пока конунг не допросил его. — Но, госпожа… он у Юнги. Как я могу… — Найди способ. Подкуп. Отрава. Нож. Мне всё равно. Если он заговорит, мы обе умрём. Грета кивнула и выбежала. Хельга осталась одна. Она смотрела в окно на снег, и в голове у неё была только одна мысль: «Я не позволю им победить. Я не позволю».

Ночь была морозной и звёздной, такой, что хруст снега под ногами слышно было за три дома. Грета выскользнула из дома Хельги, закутанная в тёмный плащ, сливающийся с тенями. Она не боялась темноты, она привыкла к ней за годы службы. Это была её стихия, её оружие. Она знала каждую тропинку в деревне, каждый закоулок, каждую щель, куда можно было спрятаться. Её план был прост: пока Юнги в доме Тэхёна, а он был там почти постоянно, Грета уже выучила его расписание, она проберётся в его дом и проверит, правда ли там сидит наёмник. Если он действительно там, она сможет проникнуть в подвал и покончить с ним тихо, без шума. Если его там нет, значит, Юнги соврал конунгу, и тогда Хельга сможет повернуть всё против него. Но это было маловероятно, слишком уверенно звучал голос Юнги на допросе. Грета подошла к дому Юнги. Он стоял на отшибе, как и все жилища воинов, которые привыкли к одиночеству. Снег был ей на руку, к утру он заметет все следы, и не будет понятно, где свои, а где чужие. Дверь была заперта на крепкий засов, но Грета знала, где у Юнги лежит запасной ключ — под третьим камнем у порога. Она быстро нашла его, отперла дверь и скользнула внутрь. В доме пахло сыростью и землёй. Тусклый свет луны пробивался сквозь ставни, выхватывая из темноты грубый стол, лавку, очаг. Грета огляделась. Всё было просто, почти бедно, воинская жизнь не требовала излишеств. Люк в подвал был прикрыт старой циновкой, и она сразу его заметила. Грета подошла к люку, прислушалась. Внизу было тихо, ни стона, ни возни, ни дыхания. Она осторожно приоткрыла крышку, отодвинув обычный засов, который был снаружи, и открывался без труда. В лицо пахнуло холодом и сыростью. Она зажгла масляную лампу, спустилась по деревянной лестнице. В подвале никого не было. Грета прошлась взглядом по углам — пусто, только несколько глиняных горшков с заготовками и старый мешок, набитый сухими травами. Ни связанного человека. Ни следов борьбы. Ничего. Она поднялась обратно, поставила крышку на место, задвинула засов, вышла из дома и заперла дверь. Ключ она положила на место. Значит, Юнги соврал. Или наёмник сбежал. Или он перепрятал его в другое место. Это не имело значения, важно было другое. Она не могла убить пленника в подвале, потому что пленника там не было. Но запасной план у неё был. Завтра, когда Юнги поведёт наёмника к конунгу, она будет там. Она спрячется в тени, на пути к пиршественному залу, и когда пленник будет проходить мимо, она вонзит ему в бок тонкий, маленький нож. Острый, как игла, смазанный быстродействующим ядом — смесью сока болиголова и чемерицы. Удар в поясницу, где тонкая ткань, где не видно раны. Через несколько шагов наёмник упадёт и умрёт в судорогах, не успев произнести ни слова. И все подумают, что его добили, или что он сам отравился, готовясь к допросу. Грета знала этот яд. Она убивала им уже не раз: неугодных женщин, болтливых слуг, слишком любопытных купцов. Хельга платила хорошо, и Грета делала свою работу чисто, без следов. На этот раз она тоже сделает. Однако, сделав всего несколько шагов от дома Юнги, она услышала, как под ее ногами скрипит выпавший снег, который шел весь день. Мороз усилился, и она поняла, что за ночь этот снег превратится в толстый скрипучий наст, каждый шаг по которому будет слышен на всю деревню и подобраться к пленнику так, чтобы Юнги не услышал, будет невозможно. Да и остаться незамеченной с таким опытным воином, как он, тоже не получится. Грета задумалась ненадолго, и вдруг поняла, что ей надо делать. Оглядевшись по сторонам, несмотря на ночь, она быстрым шагом пошла к нужному ей дому и смело постучала в дверь. Утром, когда солнце только начало подниматься из-за горизонта, Юнги вошёл в дом Тэхёна с охапкой сухих дров. Тэхён сидел на кровати, прислонившись спиной к стене, с кружкой в руках. Он уже выпил отвар, и теперь смотрел в окно, где начинался новый день. — Как ты? — спросил Юнги, складывая дрова у очага. — Лучше, — ответил Тэхён. Голос его звучал твёрже, чем накануне, хотя синяки на лице всё ещё были яркими, а порез на шее саднил. — Сегодня я смогу встать. — Не надо, — попросил Юнги, подходя к нему. — Ты ещё слаб. Он не хотел оставлять раненого одного так надолго, но и присмотреть за ним было некому. Единственый человек, которому Юнги мог доверять — Намджун, больше недели назад слег с сильной простудой. Тэхен до ранения готовил для него отвары из своих трав, которые тот пил ежедневно, и от которых ему становилось легче с каждым днем. Но просить его о помощи было пока рано. — Конунг вызвал тебя на допрос, — напомнил Тэхён. — Ты должен идти. И вести того человека. — Я знаю, — Юнги сел на лавку, взял кружку с чаем, сделал глоток. — Я не хотел тебе говорить, но пленника уже нет у меня в доме. Тэхён замер. — Как нет? — Я перетащил его в другое место, — ответил Юнги. — После того, как вернулся от конунга, я понял, что Хельга может попытаться его убить. Я запер его в старом амбаре за кузницей. Там его никто не найдёт. Но я сказал конунгу, что он у меня в подвале. Надеюсь, это не будет иметь значения. Тэхён смотрел на него, и в его глазах читалась смесь страха и уважения. — Ты всегда всё продумываешь, — сказал он. — А как иначе, — покачал головой Юнги. — Я просто умею ждать и смотреть. Это помогает. Он допил чай, встал. — Я пойду, — сказал он. — Заберу пленника. И приведу его к конунгу. А ты сиди здесь. Никуда не выходи. — Хорошо, — кивнул Тэхён. — Будь осторожен. Юнги посмотрел на него, и в его взгляде было что-то похожее на улыбку. — Не беспокойся. Я осторожен всегда. Он вышел из дома. Тэхён проводил его взглядом и закрыл глаза, слушая, как затихают шаги. Внутри ребёнок шевелился, успокаивая. *** Юнги шёл к амбару за кузницей быстрым шагом, оглядываясь по сторонам. Поселение просыпалось, женщины несли воду, мужчины чинили снасти, дети играли в снегу. Казалось, никто не обращал на него внимания, но почему-то он не верил в это. Стало понятно, что провести пленника через всю деревню до дома конунга незаметно не получится. Юнги надеялся только на скорость, готовый даже тащить пленника на себе, чтобы любопытные люди не подходили ближе с ненужными вопросами. Он вошёл в амбар, где пахло сеном и старой кожей, и отодвинул кучу соломы в углу. Наёмник лежал там же, где и прошлой ночью, связанный, с кляпом во рту, но живой. Юнги подтащил его к свету, проверил — он был слаб, но в сознании. Глаза его, маленькие и злые, сверлили Юнги ненавистью. — Вставай, — сказал Юнги, перерезая верёвки на ногах, но оставляя руки связанными за спиной. — Конунг хочет тебя видеть. Наёмник замычал что-то через кляп, и Юнги на мгновение задумался, стоит ли его развязывать. Потом он взял его за плечо, рывком поднял на ноги. — Идём. Не дёргайся, иначе я убью тебя прямо здесь. Наёмник послушно пошёл. У него не было сил сопротивляться. Грета стояла за углом, укрытая тенью от каменной стены. Она видела, как Юнги вышел из амбара, таща за собой связанного мужчину. Сомнений не было — это был наёмник. Живой. Целый. И его вели к конунгу. Она сжала в руке тонкий нож, смазанный ядом. Нож был размером с её ладонь, с узким, как игла, лезвием. Он легко скользил между рёбрами, оставляя крошечную ранку, которая почти не кровоточила, но яд уже через несколько мгновений попадал в кровь. Грета последовала за ними, но через несколько домов свернула на путь покороче, чтобы обогнать их. Она знала, что Юнги поведёт наёмника к пиршественному залу по главной улице, которая в это время пустовала, чтобы видеть все вокруг и не дать никому возможности приблизиться к ним. Но она проделала большую работу ночью, и сейчас была уверенна, что это у него не получится. Она знала, что у нее есть только один шанс, и ошибиться нельзя. Они приближались. Юнги шёл быстро, не оглядываясь, наёмник плёлся за ним, спотыкаясь. Когда они свернули на главную улицу, Юнги в шоке окинул взглядом толпу людей, собравшихся у пиршественного зала, чтобы своими глазами увидеть пленника и узнать последние новости. Слух пущенный Гретой ночью, и передававшийся из дома в дом, сделал свое дело. Люди стояли плотной толпой перешептываясь между собой. Юнги чертыхнулся сквозь зубы и, потребовав громко, чтобы люди расступились и дали пройти, потащил пленника за собой. Как только они поравнялись с Гретой, та сделала шаг вперёд, как будто случайно. В этот момент кто-то толкнул одну из служанок, привлекая внимание, что было Грете на руку. Она едва коснулась руки пленника своим рукавом. Он не почувствовал ничего, только лёгкое прикосновение, которое могло быть случайным. Но Грета была точна. Она незаметно вонзила нож в бок наемника, между рёбер, и почти сразу вытащила его. Юнги ничего не заметил. Ведь людей вокруг было слишком много. Лезвие оставило крошечную ранку, из которой не вытекло почти ничего. Наёмник споткнулся, но Юнги поддержал его. — Иди, — приказал он строго. Грета с удовлетворением смотрела им вслед. Через несколько минут наёмник потеряет сознание, а затем умрёт от удушья, когда яд парализует его мышцы и дыхательные пути. И никто не свяжет его смерть с ней, ведь он был тяжело ранен и мог умереть от истощения или от инфекции. Она улыбнулась, пряча улыбку в воротник плаща, и направилась обратно к Хельге. Наёмник прошёл ещё несколько шагов, прежде чем его ноги начали подкашиваться. Сначала он споткнулся, потом пошатнулся, потом упал на колени, мыча. Изо рта у него пошла пена. Юнги, подхвативший его за плечо, почувствовал, как тело наёмника обмякает, и опустил его на снег. — Что такое? — спросил он. Наёмник захрипел, его глаза закатились, он забился в конвульсиях, и через несколько мгновений затих. Юнги проверил пульс — мёртв. Он выругался, быстро огляделся. Толпа вокруг притихла, молча наблюдая за происходящим. — Кто-то убил его, — заявил он. — Прямо у меня на глазах. Юнги обыскал тело, но не нашёл ничего, кроме пустого мешочка, который раньше принадлежал наёмнику. Яд. Скорее всего, его отравили. И сделал это кто-то, кто знал, где и когда он будет проходить, и тщательно подготовился к этому. Юнги поднялся, с ненавистью глядя на мёртвое тело. Теперь главный свидетель мёртв. И некому было подтвердить, что он знал, кто его послал. Он подхватил тело под мышки и потащил его к пиршественному залу. Конунг должен был увидеть его, даже мёртвым. В доме Хельги Грета стояла у окна и смотрела, как Юнги тащит тело наёмника к пиршественному залу. У неё на губах была холодная улыбка, безрадостная, как зимний снег. — Сделано, — сказала она, не оборачиваясь к Хельге, которая сидела в углу, сжимая руки. — Он мёртв? — спросила Хельга. — Мёртв, — подтвердила Грета. — И он никогда не скажет ни слова. Хельга выдохнула, не облегчённо, скорее с нарастающей тревогой. Она понимала, что устранение наёмника — это лишь временная победа. Теперь нужно было убрать и тех, кто мог связать его с ней. Слишком много нитей вели к её дому. Слишком много людей знали то, что не должны были знать. — Ты хорошо поработала, — сказала она Грете. — Теперь отдыхай. Грета кивнула и вышла, оставив Хельгу одну с её мыслями и планами.