Выбор ярла

Юнги бежал. Он никогда не бегал так быстро, даже в молодости, когда гнался за оленем в лесах Долины. Снег летел из-под ног, дыхание вырывалось белыми клубами, сердце колотилось где-то в горле. Но он не чувствовал усталости, только холодную, ледяную ярость, которая гнала его вперёд, заставляя сжимать зубы и не останавливаться. Тэхён в его руках был почти невесомым, слишком лёгким для мужчины его роста, слишком хрупким, слишком беззащитным. Голова его безжизненно свешивалась набок, с обрезанных волос капала кровь, смешанная с талым снегом, и эта кровь оставляла на плаще Юнги тёмные, зловещие пятна. Ребёнок внутри Тэхёна почти не шевелился, и только та слабая вибрация, которую Юнги почувствовал под своей рукой, и вспоминал сейчас, несмотря на бешеный бег, удерживала его от того, чтобы вернуться назад и разорвать наёмника голыми руками. Он не видел, чтобы кто-то из деревни заметил его. Люди были заняты: суетились у сгоревшего сарая, спорили, кричали, гадали, кто мог поджечь хранилище припасов. Конунг Чон, окружённый старейшинами, с красным от ярости лицом раздавал приказы. Женщины таскали вёдра с водой, хотя пожар уже почти потух, кто-то успел засыпать его снегом и землёй, и теперь над мокрыми брёвнами вился только тонкий, жалкий дымок. Никто не смотрел на Юнги. Никто не видел окровавленного тела в его руках. Никто не знал, что минуту назад молодой муж ярла был на волосок от смерти. Юнги влетел в дом Тэхёна, пнув дверь ногой так, что она распахнулась и ударилась о стену. Он перешагнул порог, не глядя, и положил Тэхёна на кровать — ту самую, широкую, застеленную медвежьими шкурами, где они спали с Чонгуком. Голова Тэхёна упала на подушку, и Юнги увидел, как кровь, густая, тёмная, пропитывает светлый мех, растекается тёмным пятном. — Держись, — прошептал он, хотя знал — Тэхён его не слышал. — Держись, парень. Он быстро осмотрел раны. Порез на шее длинный, но неглубокий, лезвие прошло по касательной, не задев артерии. Враг чуть не перерезал ему горло. Если бы Тэхён не дёрнулся тогда, если бы нож вошёл на палец глубже... Юнги передёрнуло. Он тряхнул головой, отгоняя мысль. Лицо было разбито, глаз заплыл, скула опухла, губа лопнула, из рассечённой брови всё ещё сочилась кровь. Нос цел, слава богам. Юнги провёл пальцами по переносице, и Тэхён слабо застонал, пытаясь отодвинуться. Но он не очнулся — только дёрнулся во сне, и рука его машинально прижалась к животу, защищая. — Живот, — прошептал Юнги, вспомнив. Он осторожно приподнял тунику, оголяя живот. Кожа была бледной, но целой, ни синяков, ни ссадин. Видимо, когда враг навалился на Тэхёна, тот успел подставить руки, закрываясь. Ребёнок внутри слабо шевельнулся, будто чувствуя прикосновение, и Юнги, впервые в жизни, испытал странное, почти незнакомое чувство — благоговейный ужас. В этом маленьком, округлившемся животе росла новая жизнь. Жизнь, которую чуть не убили. Жизнь, которая была важнее всего на свете. — Живой, - в шоке прошептал Юнги. — И ты живой. Всё будет хорошо. Он с трудом верил что внутри Тэхена ребенок. Как такое может быть? Может Тэхен умеет колдовать? Или это Боги сделали? Он налил в миску тёплой воды, оторвал кусок чистой ткани и начал смывать кровь с лица Тэхёна. Тот ворочался, стонал, но не просыпался, и, возможно, это было к лучшему. Боль, которая ждала его, когда он очнётся, была слишком сильной. Пусть спит. Пусть отдыхает. Пусть его тело исцеляется, пока сознание прячется в тёмном, безопасном убежище. Юнги перевязал порез на шее, аккуратно, стараясь не затягивать слишком туго. Потом обработал раны на лице — смазал мазью, которую нашёл в горшочке на полке, рядом с травами. Он не знал, что это за мазь, но пахла она лечебными травами, и он решил — раз Тэхён сам её сделал, значит, она хорошая. Когда всё было закончено, Юнги выпрямился, вытер руки о штаны. Тело Тэхёна, чистое и перевязанное, лежало на кровати, и он выглядел почти мёртвым — бледный, неподвижный, с мокрыми от крови волосами, которые теперь обрезанными рваными пучками рассыпались по подушке. Тёмные пряди, длинные, как у девушки, которые Тэхён так бережно заплетал каждое утро... были безжалостно отрезаны. Срезаны ножом, как у врага, как у пленника, как у того, кого хотят унизить до конца. — Отрастут, — прошептал Юнги, хотя знал — это не утешение. — Отрастут, парень. Все будет хорошо. Он подошёл к двери, приоткрыл, выглянул. На улице никого не было — люди всё ещё толпились у обгоревшего сарая, обсуждая пожар. Юнги шагнул в темноту, притворил за собой дверь, и быстро, почти бегом, направился туда, где оставил связанного наёмника. Наёмник лежал там же, где Юнги его бросил — в снегу, связанный по рукам и ногам, с разбитым лицом и затёкшим глазом. Он был в сознании, по крайней мере, дышал тяжело и шумно, пытаясь перевернуться набок, чтобы освободить руки. Увидев Юнги, он замер, потом оскалился. — Ты... — прохрипел он, сплюнув в снег. Кровь, чёрная на белом, оставила грязное пятно. — Ты заплатишь. Я не один. — Мне плевать, сколько вас, — Юнги схватил его за воротник, рывком поднял на ноги, почти оторвал от земли. — Ты чуть не убил его. — Он живой? — наёмник усмехнулся, скаля жёлтые зубы. — Жаль. Я бы хотел, чтобы он сдох. Забавно было смотреть, как он брыкается. Как девка. Как баба, которую насилуют. Юнги ударил кулаком в лицо, ещё раз, ещё. Хрустнула кость, может быть, нос, может быть, скула. Наёмник застонал, обмяк, повис на руках. — Ты будешь говорить, — тихо прорычал Юнги, наклоняясь к его уху. — Будешь говорить, кто тебя послал. Иначе я сделаю так, что ты пожалеешь, что родился на свет. — Я ничего не скажу, — прохрипел наёмник, но в голосе его уже не было прежней уверенности. — Скажешь, — Юнги потащил его к деревне, волоча через снег, не обращая внимания на то, что тот спотыкается, падает, пытается удержаться на ногах. — Скажешь. Мне только нужно время. Он привёл наёмника в свой дом — небольшой, холодный, с низким потолком и единственной комнатой. Под полом был подвал, неглубокий, но тёмный и сырой, куда Юнги иногда спускал вино и овощи на зиму. Он открыл люк, толкнул наёмника вниз. Тот ударился о земляной пол, застонал, но не встал. — Сиди здесь, — сказал Юнги. — И молись, чтобы Тэхён выжил. Потому что, если он умрёт, я вырежу твоё сердце и скормлю его свиньям. Люк захлопнулся с глухим, тяжёлым звуком. Юнги запер его на засов, вытер руки, и некоторое время просто стоял, прислушиваясь к темноте. Внизу возился наёмник, пытался встать, но не мог. Юнги усмехнулся и вышел из дома, притворив за собой дверь. В доме Тэхёна ничего не изменилось. Он лежал на кровати, неподвижный, как кукла. Только его грудь, поднимающаяся ровно и часто, говорила о том, что он жив. Юнги сел на лавку рядом, положил руки на колени и стал ждать. Он не знал, сколько прошло времени: час, два, четыре. За окном стемнело, свечи догорели, и только луна, холодная и равнодушная, светила в щели между ставнями. Тэхён не приходил в себя. Он спал глубоким, тревожным сном, время от времени вздрагивая и судорожно втягивая воздух. Ребёнок внутри него затих, или тоже спал. Юнги смотрел на него и думал о Чонгуке. О том, как он уходил в поход, как просил беречь Тэхёна, как смотрел на него в последний раз, с тоской, которую невозможно было скрыть. И о том, что он, Юнги, не уберёг. Не уберёг, хотя обещал. Хотя клялся. «Я должен был остаться, — думал он, сжимая кулаки. — Я знал, что что-то не так. Но побежал тушить чёртов сарай. А он... он чуть не умер. И этот человек... этот наёмник... кто его послал?» Вопросов было много. Ответов — никаких. Тэхён застонал, заворочался, прижимая руки к животу. И через несколько мгновений открыл глаза. Взгляд его был мутным, расфокусированным, но в нём появилась жизнь. Он смотрел в потолок, не узнавая его, потом медленно перевёл взгляд на Юнги. — Где я? — прошептал он, и голос его был хриплым, чужим. — Дома, — ответил Юнги, подаваясь вперёд. — Ты дома. Всё хорошо. Ты в безопасности. Тэхён попытался сесть, и застонал, прижимая руку к голове. Юнги помог ему приподняться на локте, подложил под спину подушку. Тэхён оглядел комнату — свои травы, свои горшочки, свою одежду, развешанную на стене, и, кажется, только тогда поверил, что он действительно дома. — Ребёнок, — сказал он, хватая Юнги за руку. — Ребёнок... он жив? — Жив, — кивнул Юнги. — Я проверял. Шевелится. Тэхён приложил ладонь к животу, подождал. И через несколько мгновений улыбнулся, слабо, невесело, но улыбнулся. Ребёнок толкнулся. Живой. Тёплый. Настоящий. — Где тот человек? — спросил он, и в его голосе впервые появилась твёрдость. — У меня в доме. В подвале, — ответил Юнги. — Я хочу выяснить, кто его послал. Тэхён закрыл глаза. Его лицо, всё ещё распухшее и избитое, стало серьёзным, почти жёстким. — Я знаю, кто, — уверенно проговорил он. — Хельга! — У тебя есть доказательства? — Нет, — Тэхён покачал головой. — Но больше некому. Кому ещё нужна моя смерть? Юнги помолчал. Потом встал, подошёл к окну - единственному незатянутому бычьим пузырем, и, приоткрыв одну ставню, выглянул на улицу. Снег всё ещё падал, медленно, спокойно, укрывая мир белой, глухой тишиной. — Я заставлю его говорить, — твердо сказал он. — Он расскажет, кто его нанял. И тогда мы пойдём к конунгу. — Конунг не поверит, — Тэхён покачал головой. — Он любит Хельгу. Он станет защищать её. — Тогда мы пойдём к Чонгуку, — жёстко сказал Юнги. — Когда он вернётся, он заставит её говорить. Или убьёт. И мне всё равно, что о нас скажут люди. Тэхён посмотрел на него долгим взглядом. Потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Мы подождём. Он снова лёг на подушку, прижимая руки к животу. Глаза его закрылись, но он не спал, он думал о своем муже и будущем ребенке. Юнги сел на лавку, положил руки на колени, и тоже стал ждать. А за окном всё шёл и шёл снег.

Юнги не заметил, как задремал. Тело, привыкшее к долгим бдениям и короткому сну, сдалось под напором усталости, и он провалился в темноту, глубокую, как колодец, в которой не было ни снов, ни видений, только тишина. Он очнулся от холода, лёгкого, щиплющего, который пробрался под одежду и заставил его вздрогнуть. За окном было серо — рассвет только начинал разливаться по небу, тусклый, зимний, безрадостный. Юнги пошевелился, разминая затёкшую шею, и посмотрел на кровать. Тэхён лежал неподвижно, как и несколько часов назад, но дыхание его стало ровнее, а лицо чуть спокойнее, даже несмотря на разбитые скулы и кровоподтеки. Он спал, и сон этот был глубоким, настоящим, целебным. Сон, в котором тело набирается сил, а разум прячется от боли. Юнги встал, бесшумно, как умел, и подошёл к очагу. Угли ещё тлели. Он подбросил сухих веток, раздул пламя, повесил котелок с водой. Снаружи было тихо, только ветер гулял между домами, завывая в щелях, да где-то далеко лаяла собака. Жители деревни ещё спали, прячась от холода под тёплыми шкурами. Чай закипел быстро. Юнги налил в глиняную кружку, добавил сушёных ягод, которые нашёл на полке, и поднёс к кровати. — Тэхён, — позвал он негромко. — Просыпайся. Тэхён вздрогнул, застонал и открыл глаза. Его лицо было страшным, один глаз почти не открывался, скула распухла, губа лопнула, на шее белела повязка, сквозь которую проступала бурая запёкшаяся кровь. Он смотрел на Юнги мутным, непонимающим взглядом, и прошло несколько мгновений, прежде чем он вспомнил, где находится и что случилось. — Как ты? — спросил Юнги, протягивая кружку. — Выпей. Согреешься. Тэхён попытался сесть и зашипел от боли, хватаясь за голову. Голова кружилась, и он откинулся обратно на подушку, тяжело дыша. — Плохо, — прошептал он, и голос его был хриплым, почти беззвучным. — Но я жив. — Это главное, — Юнги сел на край кровати, помог ему приподняться, подложил под спину подушку. — Пей. Чай с мёдом и ягодами. Поможет. Тэхён взял кружку дрожащими пальцами, отпил маленький глоток. Горячая жидкость обожгла пересохшее горло, но вместе с теплом пришло облегчение. Он выпил ещё, потом ещё, пока кружка почти не опустела. Юнги молчал. Он смотрел на Тэхёна, на его разбитое лицо, на обрезанные волосы, на живот, который всё ещё выделялся под тканью рубахи. Вопросы жгли его изнутри, но он не задавал их. Не сейчас. Сначала нужно было убедиться, что Тэхён не умрёт от потери крови или от холода. Тэхён чувствовал его взгляд. Он понимал, что Юнги видит всё: и его разбитое лицо, и его обрезанные волосы, и то, что он старался скрыть так долго. Теперь, когда правда лежала на ладони, её нельзя было спрятать. Нельзя было сделать вид, что ничего не случилось. — Ты видел, — сказал он, не глядя на Юнги. — Мой живот. Ты видел. Юнги ответил не сразу. Он налил себе чаю, отпил глоток и только потом заговорил. — Видел. — И что ты думаешь? — Я думаю, что ты носишь ребёнка, — сказал Юнги просто, без тени осуждения или удивления. — Я не знаю, как это возможно. Я не знаю, почему это возможно. Но я вижу, что ты носишь ребёнка. Все остальное не моё дело. Тэхён закрыл глаза. В груди колотилось сердце: от пережитого страха, от облегчения, от того, что Юнги не стал кричать, не стал требовать объяснений, не стал называть его чудовищем. — Ты никому не скажешь? — спросил он, открывая глаза. В них стояли слёзы, он не плакал, но сдерживался из последних сил. — Пожалуйста. Никому. Если кто-то узнает, меня убьют. Или заставят избавиться от него. Или... я не знаю, что они сделают. Но я не могу рисковать. — Я никому не скажу, — Юнги смотрел на него спокойно, уверенно, как смотрят на ребёнка, который боится темноты. — Ты имеешь право хранить свои тайны. Я не лезу в чужую жизнь. — Но ты должен быть осторожен, — продолжал Тэхён, не слушая. — Когда люди увидят, что я поправился, что я изменился... они начнут задавать вопросы. Особенно женщины. Они видят такие вещи. Они почувствуют. — Я не скажу, — повторил Юнги, и в его голосе появилась сталь. — Ты слышал меня? Я не скажу никому. Даже если меня будут пытать. Даже если меня будут убивать. Твоя тайна умрёт со мной, если понадобится. Тэхён замолчал. Он смотрел на Юнги, и в его глазах была такая смесь благодарности и неверия, что Юнги невольно отвернулся. — Не смотри на меня так, — буркнул он. — Я не ангел. Я просто делаю то, что правильно. — Это больше, чем правильно, — тихо ответил Тэхён. — Это спасение. — Не говори глупостей, — отмахнулся Юнги, но Тэхён видел — он смущён. — Лучше скажи, что я могу сделать для тебя сейчас. Ты голоден? Хочешь есть? Я могу приготовить кашу... — Юнги, — перебил его Тэхён. — Ты знаешь, кто меня ударил? Тот человек? Юнги помрачнел. — Наёмник, — ответил он. — Я думаю, что он из Долины Земледелов. Там много таких, кто готов за деньги сделать что угодно. — Хельга, — Тэхён покачал головой. — Это она. — Возможно, — не стал спорить Юнги. — Но доказательств нет. Он не скажет, кто его нанял. Такие люди не говорят. — Я знаю, — Тэхён вздохнул, и этот вздох был полон усталости и боли. — Но я всё равно хочу знать. Если он заговорит... — Он заговорит, — пообещал Юнги. — Я сделаю так, чтобы он заговорил. Тэхён посмотрел на него долгим взглядом и кивнул. — Хорошо, — сказал он. — Я верю тебе. Он откинулся на подушку, закрыл глаза. Ребёнок внутри шевельнулся, слабо, но настойчиво, и Тэхён машинально положил ладонь на живот, поглаживая. — Он шевелится, — сказал он, и в его голосе была улыбка. — Ты чувствуешь? Юнги колебался. Он никогда не прикасался к беременным, не было случая. Его жена умерла при родах, и он старался избегать всего, что напоминало о беременности, о детях, о тех потерях, которые он пережил. Но сейчас, глядя на Тэхёна, он понял, что не может отказать. — Можно? — спросил он. — Да, — кивнул Тэхён. Юнги протянул руку, осторожно положил ладонь на живот Тэхёна. Ткань рубахи была тёплой, и под ней чувствовался лёгкий, едва заметный толчок — ребёнок двигался, жил, рос. — Он маленький, — сказал Юнги, и голос его был тихим, почти благоговейным. — Я не думал, что такое возможно... — Я тоже не думал, — признался Тэхён. — Но ветер сказал мне, что это возможно. И я поверил. — Ветер? — Это длинная история, — улыбнулся Тэхён — слабо, но искренне. — Я расскажу тебе когда-нибудь. Когда всё закончится. Юнги убрал руку, взял чайник, долил горячей воды в кружку. — Пей, — сказал он. — Отдыхай. Я буду рядом. — А тот человек... — начал Тэхён. — Он никуда не денется, — жёстко сказал Юнги. — Сидит в моём подвале, связанный. Я займусь им позже. А сейчас твоё тело нуждается в покое. И ребёнок. Не думай о нём. Думай о себе. Тэхён хотел возразить, но слова застряли в горле. Он слишком устал. Слишком больно было дышать, говорить, думать. Он закрыл глаза и снова провалился в темноту. Юнги сидел на лавке, потягивая остывающий чай, и думал о том, как всё изменилось. Как этот хрупкий, красивый мужчина стал для него важнее, чем он мог предположить. Как тайна одного стала их общей тайной. Как он теперь отвечает не только за жизнь Тэхёна, но и за жизнь его ребёнка. — Ветер, — прошептал он, глядя в потолок. — Что за чёрт? Но ответа не было. Только тишина, снег и догорающий очаг.