Выбор ярла

Зима пришла в горы раньше, чем Чонгук ожидал. Она не спустилась с вершин постепенно, как это бывало дома, она обрушилась одним утром, когда он открыл дверь дома вождя и увидел, что мир стал белым. Снег лежал на скалах, на крышах, на узких улочках между каменными домами. Он лежал на душе. Тяжёлый, холодный, беспросветный. Четыре месяца. Четыре месяца он здесь, в этой чужой долине, среди чужих людей, которые смотрели на него с ненавистью и страхом. Четыре месяца он правил. Судил. Наказывал. Миловал. Строил. Объяснял. Убеждал. Каждый день он говорил себе: «Ещё немного. Ещё одно дело. Ещё один разговор. И я вернусь». Но дела не кончались. Горцы не понимали его законов, или не хотели понимать. Старейшины спорили, женщины плакали, мужчины смотрели исподлобья, сжимая кулаки, когда он проходил мимо. Чонгук не был жесток, он не казнил без нужды, не грабил, не насиловал. Но он был чужаком. А чужаков не любят нигде. Даже когда они приходят с миром. Он устал. Не физически, к физической усталости он привык за годы походов. Он устал душой. Каждое утро, просыпаясь на чужой постели, в чужом доме, он первым делом смотрел на дверь, туда, где за горизонтом, остался его дом. Там, где его ждали. Там, где было тепло. Чонгук не находил себе места. Он метался по комнате, когда оставался один. Проверял оружие: точил меч, чистил кольчугу, перетягивал рукоять топора новой кожей. Смотрел в окно на снег, который всё падал и падал, и думал: «Ещё неделя. Ещё две. Я должен успеть до большой зимы.» Плыть зимой было опасно в любом случае, но опыт подсказывал, что остаться невредимыми можно. Главное дождаться, когда закончатся шторма, и успеть доплыть, пока море во фьордах не встало совсем и не покрылось толстой коркой льда, который, ломаясь, легко может пробить острыми краями борта драккаров. Хосок старался поддержать. Он заходил вечерами, приносил эль, садился у очага и начинал говорить о пустяках: о погоде, о еде, о том, как местные женщины варят пиво — отвратительно, но пить можно. Чонгук слушал вполуха, кивал, иногда отвечал. Но Хосок видел — друг не здесь. Его мысли были далеко, на побережье, в доме с новой дверью и крепким замком. — Он в порядке, — тихо сказал Хосок однажды, когда Чонгук особенно сильно тосковал. — Твой Тэхён. Я уверен. Он сильный. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Но предчувствие… У меня плохое предчувствие, Хосок. С каждым днём всё хуже. Будто что-то грызёт изнутри. Не боль, а тревога. Как перед боем, когда враг невидим. — Это зима, — пожал плечами Хосок. — Зимой всегда тоскливо. Даже дома. Даже с женой. А тут: чужие скалы, чужой снег, чужие люди. Конечно, на душе кошки скребут. — Не то, — покачал головой Чонгук. — Я знаю, что такое зимняя тоска. Это другое. Это… будто я потерял что-то важное, но не знаю, что. Будто я опаздываю. Будто… Он не договорил. Не мог подобрать слов. Хосок посмотрел на него долгим взглядом, потом протянул руку, сжал плечо. — Скоро вернёмся, — уверенно проговорил он. — Ещё немного — и домой. Чонгук кивнул, но легче не стало. *** Единственным, кто не давал их жизни окончательно превратиться в монотонную рутину, был Чимин. Не то чтобы Чонгук его не замечал раньше. Как можно было не заметить этого светловолосого, острого на язык парня, который смотрел на всех так, будто знал о них что-то, чего не знали они сами? Чимин помогал по хозяйству, готовил еду, собирал травы — в этом они с Тэхёном были похожи, и Чонгук иногда ловил себя на том, что смотрит на белые волосы южанина, но представляет чёрные пряди мужа. Но со временем, когда Чимин немного привык к ним и из глаз его окончательно ушел страх и показная бравада, главным его талантом стало бесить. Он задавал вопросы, на которые мало кто мог ответить, потому что раньше подобных вопросов никто не задавал. Говорил то, о чём все молчали. Усмехался, когда остальные хмурились. И, кажется, совсем не боялся Чонгука — ни его меча, ни его титула, ни его мрачного взгляда. — Ярл, — сказал он однажды, когда Чонгук сидел над картой, планируя обход дальних деревень. — А почему вы такой хмурый? Вам не нравится зима? Или вы просто не умеете радоваться жизни? Чонгук поднял голову, посмотрел на него. — А ты умеешь? — спросил он. — Конечно, — Чимин улыбнулся, дерзко, но не зло. — Я же молодой. Красивый. Свободный. А вы старый, уставший и прикованный к долгу. — Мне нет ещё тридцати, — буркнул Чонгук. — А выглядите на все сорок, — парировал Чимин. Хосок, сидевший в углу, фыркнул, но тут же притворился, что кашляет. Чонгук метнул на него мрачный взгляд, но Хосок уже смотрел в потолок с невинным видом. — Иди займись делом, — сказал Чонгук Чимину. — Не мешай. — Каким делом? — Чимин развёл руками. — Снег убирать? Так я уже убрал. Еду готовить? Так вы не едите мою еду, говорите, что она слишком пряная. Стирать? Так я вчера всё перестирал. Скучно, ярл. Поговорите со мной. — О чём? — О чём хотите. Например, о вашем муже. Чонгук замер. Рука его, лежащая на карте, сжалась в кулак. — Не смей, — тихо сказал он. — Не смей говорить о нём. — Почему? — Чимин не испугался. Он сел на лавку напротив, положил подбородок на руки. — Я ведь буду ему родственником. Двоюродным братом, кажется. Или троюродным? Я плохо разбираюсь в этих… связях. Но всё равно родственником. Я имею право знать. — Узнаешь, когда приедем, — отрезал Чонгук. — А пока — молчи. — Вы боитесь, что я скажу что-то не то? — Чимин склонил голову набок, и его светлые волосы упали на лицо. — Или вы боитесь, что я скажу что-то, что вы сами не хотите слышать? Чонгук встал, подошёл к окну. Снег всё падал, крупный, мокрый, липкий. За ним почти не было видно скал. — Я не боюсь слов, — сказал он. — Я боюсь тишины. — Какой тишины? — не понял Чимин. — Тишины в доме, — Чонгук повернулся к нему, и в его глазах была такая тоска, что даже Чимин, который никогда не терял дара речи, замолчал. — Когда я уходил, он был рядом. Каждое утро я просыпался и слышал его дыхание. Видел его лицо. Чувствовал его тепло. А теперь… теперь я даже не знаю, жив ли он. Не знаю, ждёт ли. Не знаю, помнит ли. — Помнит, — уверенно сказал Чимин. — Такие, как он, не забывают. — Откуда ты знаешь? — Потому что я такой же, — Чимин коснулся своей груди, там, где сердце. — Мы не умеем забывать. Мы умеем только ждать. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом — и впервые не увидел в его глазах насмешки. Только понимание. Только ту же тоску, которую носил в себе. — Он ждёт, — сказал Чонгук, и это прозвучало скорее как молитва, чем как утверждение. — Я знаю. — Тогда не тяните, — ответил Чимин. — Закончите свои дела и поедем. Зима не вечна. Шторма не вечны. А жизнь — тем более… Начало пятого месяца их пребывания в горах выдалось особенно тяжёлым. Снег валил не переставая, дороги замело, связь с дальними деревнями прервалась. Море все еще было неспокойным из-за северных ветров, которые дули не переставая. Чонгук сидел в доме вождя — теперь уже своём доме со своими приближенными воинами, и разбирал принесенные таблички: подати, жалобы, прошения, списки. Всё смешалось в одну серую, бесконечную ленту, и он уже не понимал, зачем это делает. Ради чего? Ради власти? Ради земли? Ради того, чтобы Чимин называл его старым? Он хотел домой. Не в этот каменный мешок, где пахло дымом и чужой кровью. А в свой дом. С низким потолком, с медвежьей шкурой у очага, с пучками сухих трав под потолком. С Тэхёном. Хосок принёс эль, сел рядом. — Кончай, — сказал он. — Отдохни. Завтра закончишь. — Не могу, — покачал головой Чонгук. — Если я сейчас остановлюсь, то не смогу заставить себя начать снова. — Ты себя загоняешь, — Хосок нахмурился. — Ты не ешь, не спишь, только работаешь и тоскуешь. Так нельзя, Чонгук. Ты не железный. — Я ярл, — ответил Чонгук, не поднимая головы. — У меня нет права быть не железным. — Это глупость, — отрезал Хосок. — Ты человек. Устаёшь. Болеешь. Скучаешь. Это нормально. — Нормально — это когда я дома, — Чонгук поднял голову, и Хосок увидел в его глазах такую боль, что самому захотелось выть. — А здесь… здесь я даже не знаю, что нормально. Хосок хотел сказать что-то ещё, но в этот момент дверь распахнулась. В дом вбежал Чимин. Бледный, запыхавшийся, с перекошенным от ужаса лицом. Светлые волосы его растрепались, на щеке алела свежая царапина, то ли от ветки, то ли ото льда. Он остановился посреди комнаты, тяжело дыша, и уставился на Чонгука. Глаза его были огромными, серыми, как зимнее небо, и в них плескалось что-то такое, от чего у Чонгука похолодело внутри. — Ярл, — выдохнул Чимин. Голос его дрожал от страха. — Ярл, вам нужно плыть. Сейчас. Немедленно. Чонгук встал. Сердце заколотилось где-то в горле. — Что случилось? — спросил он, хотя уже знал — ответ будет страшным. — Я не знаю, что именно, — Чимин схватил его за рукав, дёрнул. — Я видел сон. Я видел вашего мужа. Он… он умирает. Наступила тишина. Такая тишина, какой не бывает в зимних горах — где ветер воет всегда, где скрипит снег, где трещат дрова в очаге. Всё стихло. Даже Хосок, который хотел было усмехнуться, замер с открытым ртом. Чонгук смотрел на Чимина, и в голове его билась одна мысль: «Он врет. Это не может быть правдой. Он просто хочет внимания. Он же язва, он всех подкалывает, он…» — Чимин, — сказал Хосок, первым нарушив тишину. — Ты… ты серьёзно? Сны? Ты прибежал к ярлу посреди ночи из-за сна? — Я знаю, как это звучит, — Чимин не отпускал рукав Чонгука. Его пальцы тряслись. — Я знаю, что вы мне не верите. Но я видел. Я видел его лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами. Он лежал на шкурах и не двигался. А вокруг была тьма. Холодная, липкая. Я чувствовал её. Я чувствовал его боль. — Это сон, — мягко сказал Хосок, вставая. — Просто сон. У тебя, наверное, жар. Или ты переутомился. Иди отдохни… — Если вы не отправитесь сейчас, — Чимин повернулся к Хосоку, и в его глазах было столько отчаяния, что Хосок отступил на шаг. — Вы не застанете его живым. Я не знаю, что с ним. Не знаю, кто ему угрожает. Но я знаю — время уходит. Каждый день, каждый час, каждая минута на счету. — Хватит! — рявкнул кто-то из воинов, сидевших в углу. — Ярл, не слушайте его. Он сумасшедший. Все эти южане колдуны и лжецы. Он просто хочет вернуться к себе, вот и придумывает. — Да, ярл, — поддакнул другой. — Нельзя верить снам. Особенно снам такого… такого… Он не договорил, но все поняли — «такого, как он». Чужака. Светловолосого. Странного. Чимин отпустил рукав Чонгука, сделал шаг назад. Его лицо, ещё минуту назад белое от страха, вдруг стало спокойным. Слишком спокойным. — Смейтесь, — сказал он. — Смейтесь, сколько влезет. Но когда вы вернётесь домой и найдёте его мёртвым, вспомните этот разговор. И вспомните, кто вас предупреждал. Он развернулся и вышел в снег, не закрыв за собой дверь. Холодный ветер ворвался в комнату, задул свечи, разметал бумаги на столе. Воины зашумели: кто-то встал, чтобы закрыть дверь, кто-то хотел броситься за Чимином, кто-то просто переглядывался, не зная, что сказать. Чонгук стоял посреди комнаты и смотрел в открытую дверь. На снег. На темноту. На то, как метель заметает следы Чимина, словно его и не было. — Чонгук, — позвал Хосок. — Ты же не веришь ему? Это же… — Я не знаю, — перебил Чонгук. Голос его был глухим, почти безжизненным. — Я не знаю, верить или нет. Но я знаю одно — у меня уже четыре месяца болит душа. Я не сплю. Я не ем. Я не могу смотреть на снег без мысли о том, что там, дома, тоже зима. И он там один. И я не с ним. И если он умрёт, пока я здесь, я себе этого никогда не прощу. — Но это же сон, — повторил Хосок, уже не так уверенно. — Просто сон. Мало ли что снится… — Тэхёну тоже снились сны, — тихо ответил Чонгук, поворачиваясь к нему. — Он говорил, что ветер шепчет ему. Я не верил. Думал, это странности южан. А теперь… теперь я не знаю, чему верить. Может быть, Чимин и правда видит. Может быть, он прав. Может быть… Он замолчал, провёл рукой по лицу. — Я возвращаюсь, — уверенно сказал он. — Завтра. На рассвете. Соберите отряд. — Чонгук, мы не можем сейчас бросить всё и уплыть, — возразил Хосок. — Даже если справимся с неспокойным морем… Здесь ещё столько дел. Старейшины, дань, перепись… — Я останусь, — неожиданно сказал один из воинов, тот, что сидел в углу. — Я присмотрю за порядком. Выберите кого-то ещё, и я останусь. — Я тоже, — добавил другой. Чонгук посмотрел на них — на своих воинов, тех, кто прошёл с ним огонь и воду. В их глазах было понимание. И уважение. И готовность прикрыть, даже если придётся остаться в этой снежной дыре на неопределённый срок. — Спасибо, — сказал он. — Я не забуду. — Мы знаем, — ответил первый воин. — Поэтому и остаёмся. Чонгук не спал всю ночь. Он сидел у очага, сжимая в руках маленький глиняный горшочек — тот самый, из которого Тэхён наливал ему отвар перед сном, когда боялся, что ярл простудится. Горшочек был пуст, Чонгук выпил всё до дна ещё в первую неделю похода, но запах остался. Травы. Полынь, мята, что-то сладкое. Запах дома. Запах Тэхёна. За окном выла метель. Чонгук смотрел на снег, который всё падал и падал, заметая тропы, дороги, надежды. Он думал о Чимине: о его бледном лице, о дрожащих руках, о словах: «Вы не застанете его живым». «Что, если он прав? — думал Чонгук. — Что, если Тэхён действительно болен? Или его отравили? Или Хельга…» Он постарался отогнать от себя страшные мысли. Встал, подошёл к окну, прижался лбом к холодному камню. — Пожалуйста, — прошептал он, обращаясь к тем, кто был выше него. К богам. К ветру. К тому, кто мог слышать. — Пожалуйста, дайте мне успеть. Я не прошу многого. Просто дайте мне увидеть его живым. Один раз. А дальше… как будет. Снег продолжал падать. Ветер выл. Небо молчало. Чонгук закрыл глаза, и перед ним встало лицо Тэхёна — улыбающееся, счастливое, каким он запомнил его в первое утро после их настоящего соития. Чонгук вцепился в это воспоминание, как утопающий в спасательный круг, и прошептал снова: — Я еду. Я скоро буду. Жди меня. В ответ только тишина. И снег. И метель, которая всё не кончалась.

***

Конунг Чон любил её тело. Это была та правда, которой Хельга пользовалась без зазрения совести уже много лет. Он любил её широкие бёдра, её полную грудь, её рыжие волосы, которые она распускала перед сном, и они падали на подушку огненным водопадом. Он любил её стоны, её прикосновения, её жар. И Хельга давала ему всё это — щедро, умело, без остатка. Потому что знала: сытый мужчина — сговорчивый мужчина. А сговорчивый мужчина — послушный мужчина. В ту ночь она пришла к нему не в простом платье, в котором ходила днём, а в тонкой, почти прозрачной рубахе, которую привезли южные купцы за большие деньги. Рубаха облегала её тело, подчёркивая каждый изгиб, и конунг, увидев её на пороге, отставил кубок с мёдом и прищурился. — Хельга, — сказал он, и в голосе его прозвучала хриплая, нетерпеливая нотка. — Иди сюда. Она подошла, медленно, покачивая бёдрами, как кошка, которая знает свою цену. Села к нему на колени, обвила руками его шею, прижалась грудью к его груди. Конунг зарылся лицом в её волосы, вдохнул запах: травы, мёд, что-то сладкое, что она всегда носила с собой, и застонал. — Соскучилась? — спросил он, проводя ладонью по её спине, опускаясь ниже, туда, где рубаха уже не скрывала ничего. — Очень, — прошептала Хельга ему в ухо, и язык её скользнул по мочке, вызывая дрожь. — Ты так много работаешь, мой конунг. Так мало времени остаёшься со мной. — Дела, — вздохнул он, но руки его уже стягивали рубаху с её плеч, обнажая белую, гладкую кожу. — Поход, союз, старейшины… этот брак… — Кстати о браке, — Хельга отстранилась ровно настолько, чтобы видеть его лицо, но не разрывать прикосновения. — Я хотела поговорить с тобой об этом. — Сейчас? — конунг усмехнулся, пытаясь притянуть её обратно. — Сейчас, — Хельга не позволила. Она взяла его лицо в ладони, посмотрела прямо в глаза. — Твой сын уже почти год как женат на мужчине. Я не говорю, что это плохо, — она провела большим пальцем по его губе. — Но ты же хочешь внуков, мой конунг? Ты хочешь, чтобы род Чон продолжался? Конунг замер. Внуки. Это была больная тема. Он хотел внуков так сильно, что иногда просыпался по ночам и долго лежал, глядя в потолок, перебирая в уме имена. Имена, которые мог бы носить его внук. Его наследник. Плоть от плоти. — Хочу, — сказал он, и голос его стал серьёзнее. — Но Чонгук… — Чонгук может взять женщину, — перебила Хельга, не давая ему договорить. — Никто не говорит, что он должен бросать своего мужа. Тэхён останется при нём. Лекарем, советником, кем угодно. Но для детей нужна женщина. Для наследников. Для рода. — Ты думаешь, он согласится? — Конунг нахмурился. — Он воин, — пожала плечами Хельга. — Он понимает долг. Если ты прикажешь, он не откажет. Ты же его отец. — Не знаю, — конунг покачал головой. — Он очень привязан к этому… к Тэхёну. — Привязан — не значит любит, — мягко сказала Хельга, снова прижимаясь к нему, начиная медленно двигать бёдрами, дразня, отвлекая. — Привязанность проходит. А дети остаются. Подумай, мой конунг. Подумай о маленьких ножках, которые будут бегать по этому дому. О маленьких ручках, которые будут тянуться к тебе. О наследнике, который продолжит твоё дело. Конунг молчал. Его руки сжимали её бёдра, дыхание стало чаще, но глаза оставались серьёзными. — Я подумаю, — сказал он наконец. — Но не сейчас. — Конечно, не сейчас, — улыбнулась Хельга и поцеловала его, глубоко, влажно, обещая. Она знала — он подумает. И когда подумает, то согласится. Потому что внуки — это то, чего он хотел больше всего на свете. А Хельга умела давать мужчинам то, что они хотели. На следующее утро, когда конунг ушёл на совет, Хельга позвала к себе свою племянницу Юну. Юна была девушкой недалёкой, но послушной — именно такой, какая нужна была Хельге. Ей только исполнилось шестнадцать, и она была красива той сладкой, медовой красотой, которая нравится мужчинам: золотистые волосы, голубые глаза, пухлые губы. Она сидела на лавке, перебирая подол платья, и ждала, что скажет тётя. — Юна, — начала Хельга, садясь напротив. — Я хочу, чтобы ты вышла замуж за ярла Чонгука. Юна подняла глаза, в которых читались удивление и испуг. — Но он же женат, — пробормотала она. — На мужчине. — Женат, — кивнула Хельга. — Но мужчина не может дать ему детей. А ты можешь. Ты родишь ему сыновей. Ты продолжишь род Чон. Ты станешь матерью наследника. — А как же его муж? — Юна нахмурилась, пытаясь понять. — Его муж останется при нём, — отмахнулась Хельга. — Как приложение. Но главной будешь ты. Ты будешь носить его детей. Ты будешь хозяйкой в его доме. Ты будешь той, кого будут уважать. Юна молчала, переваривая. Она видела Чонгука несколько раз, издалека, на праздниках. Он казался ей огромным, мрачным, страшным. Но тётя знала лучше. Тётя всегда знала, что лучше. — А если он не захочет? — спросила Юна. — Захочет, — уверенно сказала Хельга. — Конунг ему прикажет. А конунга не ослушиваются. Твоё дело быть красивой, послушной и готовой. Когда он вернётся из похода, ты будешь рядом. Ты будешь улыбаться ему. Ты будешь приносить ему еду. Ты будешь смотреть на него так, как смотрят женщины, которые хотят понравиться. — А если он не посмотрит на меня? — Юна опустила глаза. — Говорят, он очень любит своего мужа. — Любовь проходит, — отрезала Хельга. — А долг остаётся. Ты поняла? Юна кивнула. Она не поняла, но спорить с тётей не смела. — Иди, — сказала Хельга. — Приводи себя в порядок каждый день. Когда он вернётся, ты должна быть готова. Юна вышла, шурша юбками. Хельга осталась одна. Через час к ней зашла служанка Грета, та самая, что приносила новости и выполняла мелкие поручения. Хельга сидела у окна, глядя на дом Тэхёна, который виднелся вдали. Дым из трубы шёл ровно, значит, он дома. Опять дома. — Грета, — сказала Хельга, не оборачиваясь. — Время пришло. Нужно избавиться от него. Грета, привыкшая к таким разговорам, не удивилась. — Как прикажете, госпожа? — спросила она. — Он же каждый день ходит за стены. За своими травами. Ты говорила, что он ходит туда по утрам, когда Юнги занят. — Не каждый день, — поправила Грета. — Но часто. Юнги ходит с ним, но иногда отвлекается. Если поджечь что-нибудь в другом конце деревни, он побежит туда. А Тэхён останется один. — Один за стенами, — медленно проговорила Хельга. — Далеко от деревни. И никто не услышит его криков. — Наемники, — кивнула Грета. — Я знаю людей, которые сделают это дёшево. Из Долины Земледелов. Никто их не знает. Они придут, сделают дело и уйдут. — Хорошо. Заплачу, сколько скажут. Но чтобы следов не осталось. Чтобы никто не связал это с нами. — Никто не свяжет, — заверила Грета. — Я позабочусь. Хельга повернулась к ней, посмотрела долгим, холодным взглядом. — Если кто-то узнает, — жестко произнесла она. — Ты умрёшь. Не сразу. Сначала я вырву твой язык, которым ты будешь болтать. Потом выколю глаза, которые будут смотреть на меня с мольбой. Потом… — Я всё поняла, госпожа, — Грета побледнела, но не отступила. — Я сделаю, как надо. — Ступай. Грета вышла, притворив дверь. Хельга осталась одна. Она снова повернулась к окну, посмотрела на дом Тэхёна. — Ты не вернешься живым из следующего похода за травами, — прошептала она. — Я позабочусь. И Чонгук будет моим. Через Юну. Через наследников. Через всё, что я построила. Она улыбнулась, не сладко, как обычно, а хищно, обнажая зубы. За окном шёл снег. Медленно, спокойно, равнодушно. А в доме Тэхёна горел очаг, и маленький живот под тёплой тканью рос, и ребёнок внутри шевелился, не зная, что где-то в тени уже сплелась верёвка, которая тянулась к его горлу.

Утро было морозным, но ясным, таким, какое бывает только в середине зимы, когда солнце висит низко над горизонтом, но светит ярко, и снег искрится под его лучами, как рассыпанные по земле осколки стекла. Тэхён стоял у порога своего дома, закутанный в несколько слоёв одежды: сначала тонкая шерстяная рубаха, потом плотная льняная, потом толстая туника из грубой овечьей шерсти, поверх плащ подбитый мехом, который он берег для самых холодных дней. Живот, уже заметно округлившийся за пятый месяц, был скрыт под всеми этими слоями, и только сам Тэхён знал, как тесно стало ему в собственной одежде, как трудно затягивать пояс на привычную дырочку. В руках он держал небольшую плетёную корзинку из ивовых прутьев, лёгкую и удобную, и маленький нож с коротким лезвием — подарок Чонгука. Нож был не боевым, не охотничьим, а хозяйственным, тем, которым он срезал травы, отмерял коренья, очищал стебли от лишних листьев. Но лезвие было острым — Тэхён проверял его каждое утро, проводя пальцем по стали, чувствуя, как она холодит кожу. Коренья, которые ему были нужны, росли за стенами поселения, в ложбине между скалами, недалеко от луга, где летом он собирал серебристую траву. Зимой любая трава умирала, но корни оставались — толстые, сочные, полные сока, который застывал в холодном воздухе, превращаясь в сладковатую, липкую массу. Эти коренья были нужны для мази, которую заказала жена кузнеца — у неё разболелись суставы на холоде, и старые снадобья не помогали. Юнги должен был идти с ним — это было их молчаливой договорённостью. С тех пор, как Чонгук ушёл в поход, Юнги редко отпускал Тэхёна одного. То провожал до поля, то ждал на краю леса, то просто шёл рядом, негромко переговариваясь о пустяках. Тэхён не возражал, ему было спокойнее с Юнги. Не то чтобы он боялся один. Он привык к одиночеству за долгие годы жизни в Долине, где его странность отдаляла от него людей. Но сейчас, когда внутри него росло чужое тело, маленькое и беспомощное, страх стал острее. Он боялся не за себя, а за того, кто ещё не родился. Они надели плащи, взяли каждый по корзине, потому что Тэхён планировал собрать много, и уже почти дошли до ворот, когда со стороны амбаров раздался крик. Тэхён не понял слов, только громкие, отрывистые звуки, похожие на сигнал тревоги. Потом побежали люди. Потом кто-то закричал: «Пожар! Горит хранилище припасов!» Юнги выругался, коротко, сквозь зубы, и повернулся к Тэхёну. — Возвращайся домой, — уже на бегу крикнул он. — Я быстро. — Нет, — Тэхён покачал головой. — Коренья нужны сегодня. Жена кузнеца ждёт. Я пойду один. Ты знаешь, где я буду — в ложбине за стенами. Если управишься быстро, найдёшь меня. Юнги на мгновение заколебался. Его лицо, обычно спокойное, было напряжённым — он явно не хотел отпускать Тэхёна одного, но пожар в хранилище припасов был делом серьёзным. Если сгорит зерно или сушёное мясо, зимой поселение останется без еды. Конунг не простит. — Ладно, — ответил он наконец. — Но не задерживайся. И, если что, кричи. Я прибегу. Тэхён кивнул и пошёл к воротам. Он не оглядывался, но еще какое-то время чувствовал спиной взгляд Юнги — тревожный, цепкий, как рыболовный крючок. Он знал, что Юнги смотрит ему вслед, и это знание согревало, как второй плащ. За воротами снег был глубже — никто не чистил тропы за пределами деревни, и Тэхён проваливался в сугробы по колено, а иногда и по пояс. Он шёл медленно, стараясь ступать туда, где снег лежал плотнее, то и дело поддерживал живот рукой, не потому, что было больно, а потому, что внутри шевелился ребёнок, и это движение отдавалось лёгкой, ноющей пульсацией внизу живота. Дорога до ложбины занимала обычно полчаса. Сегодня, из-за снега, Тэхён шёл почти час. Он остановился у входа в ложбину, перевёл дыхание, огляделся. Скалы возвышались по бокам, покрытые снежными шапками, похожими на белые парики. Ветер задувал в расщелины, выл, свистел, но здесь, между камнями, было тише, стены скал прикрывали от бури, и снега было значительно меньше. Тэхён опустился на колени, разгреб снег рукой. Под ним была земля —холодная и твёрдая, но не промерзшая до конца, поддающаяся лезвию ножа. Корни серебристой травы уходили глубоко, и Тэхён начал выкапывать их ножом, осторожно, чтобы не повредить, не перерубить там, где не нужно. Работа была привычной. Пальцы замёрзли даже в толстых варежках, но он терпел. Только иногда останавливался, чтобы подышать на них, воздух вырывался изо рта белыми клубами, и Тэхён смотрел на них, думая о том, как там, далеко, в горах, Чонгук… Мёрзнет ли он так же? Или там теплее? Или ему всё равно, он воин, он привык ко всему? Ребёнок шевельнулся, и Тэхён улыбнулся, невесело, но тепло. — Терпи, маленький, — прошептал он. — Мы скоро пойдём домой. Я заварю чай, согреюсь, и ты согреешься. Ветер, который до сих пор выл наверху, вдруг стих. Не постепенно, не как обычно, а разом, будто кто-то закрыл невидимую дверь. Тишина стала такой плотной, что Тэхён услышал, как падают снежинки на рукав его плаща. А потом ветер закричал. Это был не шёпот, не жалоба, не стон — это был крик. Громкий, отчаянный, пронзительный. Он разорвал тишину, ударил по ушам, по мозгам, по всему телу. Тэхён вздрогнул, выронил нож, прижал ладони к ушам, но крик был внутри, его нельзя было закрыть. — Беги! — кричал ветер. — Беги сейчас же! Тэхён вскочил, но не побежал. Он не понял, куда? Зачем? От кого? Вопросы так и не успели оформиться в слова. Удар пришёлся в спину, между лопаток. Тэхён упал лицом в снег, не успев даже вскрикнуть. Сверху навалилось что-то тяжёлое, горячее, с неприятным запахом: пота, грязной шерсти, давно не мытого тела. Руки, огромные, грубые, стиснули его шею, сжались, перекрывая дыхание. Тэхён захрипел, забился, пытаясь вдохнуть, но не мог. Воздух не проходил — пальцы нападавшего давили на горло с такой силой, что в глазах потемнело, в ушах зашумело. Он барахтался, царапал снег, пытался оттолкнуться, но нападавший был слишком тяжёлым. Ребёнок внутри зашевелился, испуганно, хаотично, и Тэхён, чувствуя это, нашёл в себе силы, которых не ожидал. Он вспомнил про нож. Нож, который выронил, когда упал. Он лежал где-то рядом, в снегу — маленький, острый, бесполезный против огромного мужика. Но Тэхён не думал, он просто шарил рукой по снегу, пока пальцы не нащупали холодную сталь. Он схватил нож и ударил наугад, не глядя, не целясь, просто в ту сторону, где, как ему казалось, должно быть тело врага. Нож вошёл во что-то мягкое. Нападавший взвыл от боли, от неожиданности его хватка ослабла ровно настолько, чтобы Тэхён смог вздохнуть. Воздух ворвался в лёгкие обжигающим холодом, и Тэхён закашлялся, захлёбываясь снегом и слюной. — Сука, — прохрипел нападавший над ухом. Он перевернул Тэхёна, как куклу, сильным, грубым движением. Тэхён оказался на спине и теперь мог видеть своего врага. Это был мужчина лет тридцати пяти, коренастый, широкоплечий, с грубым, обветренным лицом и маленькими, колючими глазами. Одет он был в потрёпанный меховой плащ и грязные штаны, на поясе висела ножна, а нож, что до этого был в руке Тэхёна, торчал из бедра нападавшего, и из раны текла кровь, темнея на снегу. — Вот ты какой, — проговорил мужик, разглядывая Тэхёна. — Младший муж ярла. Красивый, ничего не скажешь. Не удивительно, что ярл тебя выбрал. Он наклонился ближе, так близко, что Тэхён почувствовал запах перегара и чеснока. Рука нападавшего, та, что не была занята ножом, легла на грудь Тэхёна, сжала ткань плаща, потянула вверх. — Я бы тоже тебя трахнул, — оскалился он, и его колючие глаза загорелись тусклым, животным огнём, а рука начала спускаться к штанам Тэхёна. — А что мне мешает? Мы далеко от деревни. Твои крики никто не услышит. Страх, который до этого был тупым, давящим, вдруг стал острым, как лезвие. Тэхён не думал о себе, он думал о ребёнке. О том, что если этот человек сделает то, что хочет, ребёнок может погибнуть. Или родиться мёртвым. Или вообще никогда не родиться. Тэхён взвыл, не от боли, от ярости, и вцепился ногтями в лицо нападавшего. Царапал, рвал, бил куда попало. Мужик охнул, отшатнулся, и Тэхён вывернулся, ударил его ногой в пах, не сильно, но достаточно, чтобы враг согнулся пополам. Потом вцепился зубами в его ухо и сжал, что есть силы. Нападавший заорал, отшвырнул Тэхёна, прижал руку к уху, на пальцах была кровь. — Тварь! — закричал он. — Я тебя убью! Тэхён не слушал. Он выхватил нож из бедра нападавшего, тот взвыл снова, кровь хлынула сильнее. Но Тэхен, не глядя, развернулся и побежал. Бежать было трудно. Снег мешал, каждые несколько шагов он проваливался в сугроб по пояс. Живот, хоть и маленький, но уже ощутимый, мешал дышать. Тэхён задыхался, лёгкие жгло холодом. Горло саднило там, где его сжимали пальцы, и каждый вдох отдавался болью. Но он бежал. Потому что если остановится — он умрёт. Или хуже — не умрёт. — Помогите! — закричал он, насколько хватало сил. — На помощь! Снег заглушал крик. Ветер, который затих перед нападением, теперь снова выл, разносил слова по ложбине, не давая им долететь до поселения. Тэхён кричал, но сам не слышал себя, только биение крови в ушах и тяжёлое, хриплое дыхание врага за спиной. Нападавший нагнал его быстро, у него были длинные ноги, он не проваливался в снег, как Тэхён, потому что был крупнее и шире. Он ударил Тэхёна в спину, и тот рухнул лицом в снег, больно ударившись коленями и локтями. Перевернулся на спину и тут же получил кулаком в лицо. Первый удар пришёлся в скулу, в глазах потемнело. Второй в губу, и Тэхён почувствовал вкус крови. Третий в висок, и мир смазался, закачался, превратился в калейдоскоп из белого снега и чёрных точек. — Сдохнешь здесь, — прохрипел нападавший, занося руку для четвёртого удара. — Никто тебя не услышит. Никто не придёт. Тэхён, собрав остатки сил, оттолкнул его, слабо, почти беспомощно, но неожиданно. Мужик потерял равновесие, на секунду отшатнулся. Этой секунды хватило, чтобы Тэхён встал на четвереньки и попытался отползти. Но он не успел. Нападавший схватил его за волосы, длинные, чёрные, которые Тэхён не стриг уже много лет. Дёрнул назад, заставляя запрокинуть голову. Другой рукой он выхватил свой нож, большой, с широким лезвием, и приставил к горлу Тэхёна. — Сейчас ты умрёшь, — сказал он. — И твой ярл останется один. А я получу свои деньги. Тэхён не мог дышать. Лезвие холодило кожу, и он чувствовал, как остриё впивается в горло, как кровь, теплая, липкая течёт по шее, заливает воротник плаща. Он дёрнулся. Не от страха — от отчаяния. Дёрнулся, и нож, скользнув по горлу, перерезал волосы. Прядь за прядью они падали на снег, чёрные, длинные, блестящие, и Тэхён смотрел на них, не веря своим глазам. Он носил эти волосы всю жизнь. Мать не разрешала их стричь, говорила, что в них сила рода, что они защищают от зла. И вот они лежали на снегу — бесполезные, мёртвые. — Ах ты, — выругался мужик, разозлённый тем, что упустил верную смерть. Он ударил Тэхёна по голове рукоятью ножа, сильно, со всей дури. Тэхён отключился. Он не знал, сколько прошло времени — минута, час, вечность. Сознание возвращалось рывками, и каждый рывок приносил боль — в голове, в горле, в животе. Ребёнок шевелился, слабо, вяло, будто тоже был в забытьи. Тэхён лежал на снегу, и лицо его заливала кровь, из разбитой губы, из рассечённой брови, из пореза на шее. Нападавший стоял над ним, тяжело дыша. Он выругался смачно, грязно, сплюнув в снег. — Возбуждение прошло, — сказал он, обращаясь то ли к Тэхёну, то ли к самому себе. — Из-за этой возни. А так хотелось… трахнуть мужа ярла. Нападавший наклонился, схватил Тэхёна за волосы, за то, что от них осталось, и поднял его голову. Лезвие ножа снова прижалось к горлу, но теперь по-настоящему, не скользя. — Ничего, — с досадой проговорил он. — Труп тоже хорош. Моё дело — убить. Остальное — не моя забота. Тэхён не мог двигаться. Не мог кричать. Не мог даже открыть глаза. Он чувствовал холод ножа на горле, и в голове билась одна мысль: «Ребёнок. Прости меня, малыш. Я не смог тебя защитить». Нож уже начал врезаться в кожу, когда над ухом раздался глухой, мокрый удар. Нападавший охнул, его рука разжалась, и нож выпал в снег. Он медленно, очень медленно повернул голову и увидел того, кто стоял за его спиной. Тэхён тоже увидел, сквозь кровавую пелену, сквозь разбитые веки. Юнги. Он стоял, широко расставив ноги, тяжело дыша, весь в снегу, с красным от мороза и бега лицом. В руке он сжимал толстую, обледеневшую ветку, которой только что ударил нападавшего по голове. Глаза его были узкими, холодными, как у волка. — Я тебя, сука, — прорычал он, и в голосе его не было ничего человеческого. Нападавший попытался встать, но ноги не слушались — удар был сдишком сильным. Юнги не стал ждать, пока он оклемается. Он подошёл, ударил ещё раз по лицу, и тот рухнул в снег, как мешок с костями. Юнги схватил его за руки, заломил за спину, стянул собственным поясом, толстой кожаной полосой. — Связан, — сказал он, вставая. — Теперь никуда не денешься. Он подошёл к Тэхёну. — Живой? — спросил он, опускаясь на колени. Тэхён не мог ответить. Он только смотрел на Юнги мутными, заплывшими глазами и пытался улыбнуться. Не получилось — губа была разбита, и улыбка превратилась в гримасу боли. — Живой, — прошептал он наконец. — Ребёнок… проверь… Воин не понял, о чём он, но руку на живот положил, осторожно, боясь сделать больно. Под тёплой тканью туники что-то шевельнулось — слабо, но отчётливо. Ребёнок был жив. — Жив, — в большом шоке констатировал Юнги. — Оба живы. Он снял с себя плащ и укутал в него Тэхёна. Тот дрожал так сильно, что зубы стучали, и эта дрожь передавалась снегу, земле, воздуху вокруг. Юнги взял Тэхёна на руки, легко, будто тот ничего не весил, и быстро понёс в сорону деревни. Тэхён закрыл глаза и наконец провалился в такое необходимое сейчас забытьё, где ему снился Чонгук.