Выбор ярла

В северные земли вновь пришла зима. Из-за штормов, которые в этом году начались раньше обычного, Чонгук с воинами вынужден был задержаться в захваченном селении до тех пор, пока море не успокоится, и вода не станет гладкой, покрытой тонкой ледяной коркой, легко ломающейся носами драккаров, с мелкой снежной крошкой у берега. Главный дом вождя достался Чонгуку вместе с победой. Он был огромным по местным меркам, низкий, сложенный из грубого камня и дерна, с тяжёлой деревянной дверью и маленькими окнами, затянутыми бычьим пузырём. Внутри пахло дымом, прогорклым жиром и кровью — той самой, что впиталась в щели между камнями после недавней битвы. Чонгук приказал убрать всё, что напоминало о бойне, но запах остался. Он витал в воздухе, въедался в одежду, в волосы, в кожу, напоминая о том, что война не заканчивается смертью врага. Она продолжается в голове победителя. В вопросах, которые не дают спать. Чонгук сидел на лавке у очага, скинув кольчугу и мокрую от пота и крови рубаху. Плечо саднило, не сильно, но неприятно, и он налил себе в миску тёплой воды из котла, который повесили воины. Вода была мутной, пахла железом, но другой не было. Он окунул тряпицу, прижал к ране. Зашипел сквозь зубы, боль была острой, живой, отрезвляющей. Рана оказалась неглубокой, клинок скользнул по ключице, содрав кожу, но не задев кость. Крови вышло много, но это только на вид страшно. Чонгук промыл рану, достал из походной сумки маленький глиняный горшочек — тот самый, с мазью Тэхёна. Открыл крышку, вдохнул запах: травы, мёд, что-то горькое. Намазал толстым слоем, затянул чистой тряпицей. Пальцы его при этом дрожали, но не от боли. Он не мог перестать думать о том, что сказал Чимин. «Мужчины в моём роду могут рожать детей… Тэхён такой… Я такой же…» Чонгук отставил горшочек, посмотрел на свои руки, широкие, мозолистые, в старых шрамах. Эти руки держали меч, топор, весло. Они сжимали горло врага, поднимали камни, рубили дрова. Они обнимали Тэхёна. Гладили его тонкие плечи, сжимали талию, чувствовали, как он дрожит под ласками. Никогда! Никогда Чонгук не думал о том, что его муж может носить ребёнка. Это было за пределами его понимания, за пределами всего, чему его учили. Женщины рожают. Женщины продолжают род. Мужчины сражаются, умирают, пьют мёд в Вальгалле. Так устроен мир. Так было всегда. Но Чимин говорил иначе. И в его голосе не было лжи. Только странная, пугающая уверенность. Чонгук встал, прошёлся по комнате. Огонь в очаге потрескивал, отбрасывая на стены пляшущие тени. За окном выл ветер, привычный, северный, злой. Но Чонгуку чудилось в этом вое что-то ещё — шёпот, который он не мог разобрать. «Тэхён говорил о ветре, — вспомнил он. — Говорил, что ветер шепчет ему. Говорил, что травы сами приходят к нему. Говорил, что его сны — не просто сны». Чонгук тогда не верил. Считал странные речи мужа следствием его происхождения — южная кровь, другой народ, другие обычаи. Но теперь… теперь он не был уверен. — Если это правда, — сказал он вслух, обращаясь к пустой комнате. — Почему он не сказал мне? Мы мужья. Мы делим постель. Мы говорим друг другу… Он замолчал. Они не говорили. Они были нежны, они были страстны, они были близки, как никогда. Но о самом главном, о том, что внутри, в самой глубине, они молчали. Чонгук не спрашивал. Тэхён не рассказывал. — Может быть, я не хотел знать, — прошептал Чонгук, опускаясь на лавку. — Может быть, боялся. Боялся, что Тэхён окажется не просто хрупким мужчиной, не просто лекарем, не просто мужем. А кем-то большим. Кем-то, кто не вписывается в его картину мира. Кем-то, кто заставит его пересмотреть всё, что он знал о жизни, о любви, о себе. Он взял в руки горшочек с мазью, покрутил, поднёс к лицу. Запах трав ударил в нос, спокойный, привычный, почти родной. — Я не знаю, правда ли это, — сказал он мази, будто она могла ответить. — Я не знаю, носишь ли ты уже нашего ребёнка или только будешь носить. Я ничего не знаю. А должен. Он поставил горшочек на стол и закрыл глаза. Перед внутренним взором встало лицо Тэхёна, бледное, с чёрными волосами, с тёмными глазами, которые смотрели так, будто видели что-то, невидимое для других. Тэхён на берегу, в синем плаще. Тэхён у колодца, с ведром воды. Тэхён в их доме, перебирающий травы, улыбающийся чему-то своему. Тэхён в постели, с закрытыми глазами, стонущий от удовольствия. — Если ты ждёшь ребёнка, — прошептал Чонгук, не открывая глаз. — Ты должен был сказать мне. Мы бы вместе… мы бы что-то придумали. Я бы не ушёл в поход. Я бы остался. Я бы… Он не договорил. Потому что знал — не остался бы. Долг есть долг. Союз с конунгом, обещание, данное отцу, безопасность поселения — всё это было важнее его страхов, его сомнений, его отцовства. Если бы Тэхён сказал ему правду перед походом, Чонгук всё равно ушёл бы. Но ушёл бы другим. С тяжестью на сердце, с постоянным страхом за того, кто остался дома. И это могло убить его в бою. Потому что воин, который думает о доме, думает недостаточно быстро. — Поэтому ты молчал, — понял Чонгук. — Чтобы я не отвлекался. Чтобы я вернулся. Он открыл глаза, посмотрел на огонь. Пламя лизало дрова, выплясывало безумный танец, и Чонгуку показалось, что в этом танце он видит силуэт человека, тонкого, хрупкого, с чёрными волосами. — Когда я вернусь, — сказал он. — Мы поговорим. По-настоящему. Без недомолвок. Без тайн. Я хочу знать всё. Даже если это перевернёт мой мир. Ветер за окном стих. Будто услышал. Чонгук встал, подошёл к окну, открыл ставни. В лицо ударил свежий, холодный воздух, пахнущий морем и скалами. Звёзды на небе были яркими, чистыми, и одна из них — самая яркая, на востоке, мерцала, как маяк. Он закрыл окно, подбросил дров в очаг и лёг на шкуру, не раздеваясь. Сон не шёл, мысли метались, как звери в клетке. Но под утро, когда небо на востоке начало светлеть, Чонгук наконец провалился в беспокойную дрёму, полную обрывков снов: травы, серебристой пыльцы, чёрных волос и маленьких рук, тянущихся к нему из темноты.

***

Месяц. Тридцать один день. Тэхён перестал их считать уже на второй неделе — слишком больно было осознавать, как медленно тянется время без Чонгука. Вместо этого он считал вдохи. Выдохи. Глотки горького отвара, который пил каждую ночь перед сном. Удары сердца, которые, казалось, отсчитывали не секунды, а вечность. Поселение жило своей жизнью, не замечая его тоски, не спрашивая, почему он стал ещё тише, чем обычно. Женщины ходили к колодцу, мужчины на тренировки, дети носились по улицам, гогоча и визжа. Конунг Чон раз в три дня звал Тэхёна на обед, из вежливости, из уважения к союзу, может быть, из жалости. Хельга делала вид, что не замечает его, но Тэхён чувствовал её взгляд на своей спине, холодный, цепкий, как рыбацкий крючок. Она ждала. Чего, он не знал, но ждала. И это было страшнее открытой ненависти. Тэхён врачевал. Это было единственное, что помогало ему не сойти с ума от одиночества и тревоги. К нему шли: с болью в суставах, с кашлем, с болями в животе, с незаживающими ранами. Он принимал всех, никому не отказывал, даже тем, кто ещё недавно шептался о нём за спиной. Больной не враг. Больной просто больной. Его дело лечить, а не судить. Он готовил мази, настойки, отвары, припарки. Руки его двигались привычно: перебирали травы, отмеряли коренья, смешивали порошки. Только иногда, когда он оставался один, пальцы начинали дрожать, и приходилось сжимать их в кулаки, чтобы успокоить. Дом без Чонгука стал другим. Тише. Прохладнее. Даже очаг, который Тэхён поддерживал с утра до вечера, не мог согреть это странное, щемящее чувство пустоты, которое поселилось в груди. Он спал на половине кровати — той, что ближе к стене, потому что другая половина всё ещё хранила запах мужа. Дым, кожа, море. Тэхён зарывался лицом в подушку Чонгука и вдыхал этот запах, пока не начинала кружиться голова. Потом вставал, заваривал серебристую траву — отвар для дитя, пил до дна и ложился обратно. Живот всё ещё был плоским. Лоно росло, но плод был слишком мал, чтобы проявить себя. Только иногда, по ночам, Тэхён чувствовал лёгкое, едва уловимое шевеление внутри. Не толчок, лишь обещание толчка. Он улыбался в темноте, и шептал: «Расти, маленький. Отец вернётся. Увидишь». Юнги начал заходить на третьей неделе. Сначала Тэхён не придал этому значения, мало ли зачем воин может прийти к лекарю. Юнги попросил мазь для старых шрамов — те, что на спине, ныли в сырую погоду, мешали спать. Тэхён приготовил, протянул горшочек, не называя цену. Он никогда не брал с Юнги платы за свои снадобья, воин и так делал для него слишком много. Однако Юнги достал из-за пазухи шкурку куницы, положил на стол, несмотря на протест Тэхена, кивнул и ушёл. Через два дня вернулся. — Мазь хорошая, — сказал он, переступая порог. — Болеть вроде перестало. Есть ещё? Тэхён удивился, но промолчал. У него был запас, и он дал Юнги ещё немного. На четвёртый день Юнги пришёл с топором. Не боевым, хозяйственным, с длинной рукоятью и широким лезвием. — Поленница у тебя худая, — сказал он, кивая на угол дома, где лежало несколько чахлых полешек. — Я мимо проходил, решил помочь. Тэхён хотел отказаться, он сам мог наколоть дров, хоть и с трудом, но Юнги уже вышел во двор, и через минуту за окном раздался мерный стук топора. Юнги колол дрова быстро, умело, несмотря на старые раны, которые, казалось, должны были мешать. Потом занёс их в дом, сложил аккуратно у стены, подбросил в очаг. — Если что — зови, — сказал он и ушёл, не дожидаясь благодарности. Тэхён смотрел ему вслед, чувствуя странное, непривычное тепло в груди. Не благодарность, что-то другое. Похожее на доверие. Юнги стал заходить почти каждый день. То приносил рыбу, свежую, только что выловленную, ещё бьющую хвостом. То помогал починить забор, который повалил ветер. То просто сидел на лавке у очага, пил травяной чай, который заваривал Тэхён, и молчал. Молчать он умел — не тягостно, а уютно, будто его присутствие не нарушало тишину, а наполняло её смыслом. Тэхён сначала не понимал, зачем Юнги все это делает. Он не был наивным, знал, что услуги просто так не оказывают. Но Юнги ничего не просил в ответ. Не намекал на плату. Не жаловался на жизнь. Просто был рядом. — Почему ты помогаешь мне? — спросил Тэхён однажды вечером, когда они сидели у очага, а за стенами сгущались сумерки. Юнги долго молчал, глядя в огонь. Потом ответил, не сразу, будто взвешивал слова. — Мне Чонгук велел, — честно сказал он. — Перед походом. Тэхён замер. — Велел? — Сказал: останься в поселении, присмотри за моим мужем, — Юнги усмехнулся, не горько, скорее задумчиво. — Сказал, что у тебя враги есть. И что меч рядом не помешает. Тэхён опустил глаза. — Хельга, — сказал он тихо. — Может, Хельга. Может, кто другой. — Юнги пожал плечами. — Я не знаю имён. Я знаю приказ. И я его исполняю. — Ты не обязан сидеть со мной вечерами, — сказал Тэхён. — Мог бы просто следить издалека. — Мог бы, — согласился Юнги. — Но не хочу. Ты хороший человек, Ким. С тобой спокойно. А я в своей пустой избе уже завыл от тишины. Тэхён поднял голову, посмотрел на него долгим взглядом. — Твоя жена умерла, — сказал он. Не спросил, а утвердил. — Давно, — кивнул Юнги. — При родах. Ребёнка спасти не удалось. С тех пор один. — Мне жаль. — Не надо жалеть. Я привык. Они замолчали. В очаге трещали дрова, за окном выл ветер, где-то далеко лаяла собака. — Ты поэтому такой тихий? — спросил Тэхён. — Какой есть, — ответил Юнги. — А ты почему такой грустный? Скучаешь? Тэхён не ответил. Юнги понял и без слов. — Он вернётся, — пообещал он. — Чонгук не из тех, кто умирает в чужих землях. Он упрямый, как старый бык. Вернётся. — Я знаю, — прошептал Тэхён, и в голосе его прозвучала такая тоска, что Юнги невольно положил руку на его плечо, осторожно, по-отечески. — Знаешь, — повторил он. — Просто ждать тяжело. Я понимаю. В какой-то момент Тэхён заметил, что Юнги стал чаще смотреть на него. Не так, как смотрели другие, с любопытством или осуждением. А как-то иначе. Внимательно. Изучающе. — Ты изменился, — сказал Юнги однажды, когда Тэхён склонился над ступкой, растирая коренья. — С чего ты взял? — спросил Тэхён, не поднимая головы. — Не знаю. — Юнги почесал затылок. — Лицо другое. Или фигура. Ты похудел? — Нет, — ответил Тэхён, чувствуя, как внутри всё сжимается. — Я в норме. Юнги не стал спорить, но взгляда не отвёл. — Если что-то болит, скажи, — проговорил он. — Я мужик простой, лечить не умею, но за травой могу сходить. Или помочь. — Спасибо, — ответил Тэхён, и это «спасибо» прозвучало искреннее, чем обычно. Юнги кивнул, больше ничего не говоря. Но Тэхён запомнил его взгляд. И понял, что его тайна — тайна его тела, его растущего лона, его будущего материнства, становится всё более очевидной для тех, кто умеет смотреть. Юнги умел. И если он догадался, значит, скоро догадаются и другие. А этого нельзя было допустить. Не сейчас. Не до возвращения Чонгука. Тэхён начал прятаться. Он перестал выходить из дома без крайней необходимости. Просил Эйрика приносить воду и продукты — тот служил ему верой и правдой с первого дня, и Тэхён доверял ему почти как себе. Он носил более свободную одежду — широкие туники, которые скрывали фигуру. Он следил за каждым своим движением, чтобы не выдать себя случайным жестом, не прижимал руку к животу, скрывал утреннюю тошноту. Тошнота, кстати, началась на четвёртой неделе после отъезда мужа. По утрам, когда Тэхён просыпался и садился на кровати, его мутило. Не сильно, так, легкая дурнота, но неприятно. Он пил отвар из мяты и имбиря, который готовил сам, и тошнота отступала. Живот всё ещё был плоским, но внутри, там, где росло лоно, Тэхён чувствовал странное, тянущее ощущение, будто кто-то маленький и важный обживался в его теле, устраивался поудобнее, готовился к долгому путешествию. Он гладил живот по ночам, когда засыпал, когда просыпался, когда пил отвар. — Расти, — шептал он. — Расти, маленький. Отец вернётся. Я обещаю. И ему казалось, что внутри, в ответ, что-то шевелится — не толчок, не движение, а просто ответное тепло, знак того, что его слышат. Юнги заходил реже, может быть, почувствовал, что Тэхён хочет побыть один. Но иногда появлялся: с рыбой, с дровами, с новой порцией трав, которые собрал за стенами поселения. — Я не знаю, какие тебе нужны, — говорил он, протягивая охапку сухих стеблей. — Нарвал всяких. Ты уж разберись. Тэхён разбирал, кивал, благодарил. Травы были хорошими — собраны в нужное время, высушены правильно. Юнги умел это делать, хотя никогда не учился. — Откуда ты знаешь, как собирать? — спросил Тэхён однажды. — Жена учила, — ответил Юнги, и в его голосе впервые прозвучало что-то, кроме привычной сухости. — Она знала толк в травах. Потом уже я сам. Тэхён не стал спрашивать, больше о жене. Он не хотел ворошить старые раны. И знал, что боль, которую носит Юнги в себе, не меньше, чем его собственная. Просто Юнги прятал её глубже. — Спасибо, — искренне проговорил Тэхён. — За травы. За помощь. За всё. — Не за что, — ответил Юнги и вышел, оставив дверь приоткрытой, чтобы ветер проветрил комнату.

***

Год. Двенадцать месяцев прошло с того дня, как Тэхён стоял на берегу в синем плаще, а Чонгук смотрел на него с носа драккара и не знал, что этот человек станет его жизнью. События этого года мелькали перед глазами... Они дали клятвы перед богами и людьми. Затем Тэхён перешагнул порог чужого дома, чтобы сделать его своим. Со временем он научился жить с чужим именем, спать в чужой постели, дышать чужим воздухом. Он научился любить. И ждать... Чонгука не было уже четыре месяца. Четыре месяца. Сто двадцать два дня. Тэхён считал их сначала по зарубкам на дверном косяке. Каждое утро, просыпаясь, он выходил в сени и делал новую отметину маленьким ножом, который Чонгук оставил ему на память. Потом перестал — слишком больно было видеть, как ребристая полоса становится длиннее с каждым днём, а мужа всё нет. Теперь он считал по себе. По своему телу, которое менялось с каждым днём, напоминая, что время идёт, что жизнь продолжается, что он не один. Юнги говорил про море, про шторма, объяснял, что плыть сейчас опасно, поэтому Чонгук не спешит с возвращением. Тэхен понимал все это умом, но сердце все равно сжималось от тоски. Пятый месяц беременности. Почти пятый. Живот появился ожидаемо, на четвёртом месяце, когда Тэхён проснулся утром, потянулся и вдруг почувствовал, что рубаха натянулась на животе туже, чем обычно. Он сел на кровати, откинул одеяло, поднял рубаху. И замер. Был лёгкий, едва заметный изгиб там, где раньше живот был плоским, как доска. Будто кто-то невидимый положил маленькую подушечку под кожу. Тэхён провёл ладонью — живот был тёплым, гладким, и внутри, под ладонью, что-то шевельнулось. Слабо, почти неощутимо, но шевельнулось. Ребёнок. Его ребёнок. Их ребёнок. Он заплакал. Тихо, беззвучно, прижимая обе ладони к животу. Не от страха, не от боли, а от переполнявших чувств. Четыре месяца без Чонгука были тяжелы, но этот маленький толчок внутри будто говорил: «Я здесь. Я с тобой. Ты не один». С тех пор Тэхён каждое утро, просыпаясь, клал руку на живот и ждал. Ребёнок шевелился всё чаще — сначала вечерами, потом по утрам, потом в любое время, когда Тэхён расслаблялся и переставал забивать голову тревожными мыслями. Маленькие толчки, похожие на взмахи крыльев пойманной птицы. Тэхён улыбался этим толчкам, разговаривал с ребёнком, рассказывал ему о Чонгуке — какой он сильный, какой смелый, какой добрый. Да, добрый, хотя сам Чонгук никогда бы не признал этого. — Он вернётся, — шептал Тэхён, поглаживая живот. — Он обещал. А твои деды говорят, что ярл Чон никогда не нарушает обещаний. Ребёнок толкался в ответ, кажется, соглашаясь. Спрятать живот становилось всё труднее. Тэхён ходил в свободных туниках — тех самых, которые шил на заказ у жены кожевника, объясняя, что ему нужна одежда для работы с травами, чтобы не стесняла движений. Женщина не задавала лишних вопросов, она привыкла, что лекарь странный. Тэхён надевал две туники сразу — нижнюю, тонкую, и верхнюю, потолще, из грубой шерсти. Это скрадывало округлость, делало его фигуру просто широковатой, особенно если он стоял боком. Но он изменился не только животом. Лицо его округлилось, ушли резкие скулы, щёки стали полнее, кожа приобрела здоровый, тёплый оттенок, которого не было раньше. Губы стали ярче, глаза глубже. Он похорошел. Не той холодной, почти пугающей красотой, какой отличался в первый день на берегу, а живой, человеческой — тёплой, притягательной, заставляющей людей смотреть на него дольше, чем следовало. Женщины шептались: «Ким поправился, смотрите. Ему идёт». Мужчины хмыкали: «Сытная жизнь у ярлов. Не то что мы». Старухи качали головами: «Что-то он не похож на себя. Может, болен?» Тэхён слышал эти разговоры, но не обращал внимания. Он знал, что его тело меняется по закону, который не нуждается в одобрении соседей. Он носил дитя. И это было важнее любых сплетен. Только одна пара глаз смотрела на него так, что по спине бежали мурашки. Хельга. Она не подходила, не заговаривала, не привлекала к себе внимания. Она просто смотрела. На званых ужинах, когда Тэхён сидел за столом конунга, по праву мужа отсутствующего ярла, её взгляд скользил по его фигуре, задерживаясь на животе, на лице, на руках. Тэхён чувствовал этот взгляд кожей, волосами, каждой клеткой своего изменившегося тела. Хельга не знала — не могла знать. Но она чувствовала. Как змея чувствует тепло приближающейся добычи. Тэхён старался не смотреть в её сторону. Отводил глаза, когда их взгляды встречались. Делал вид, что занят едой или разговором с соседом. Но внутри всё сжималось от холода. «Она догадается, — думал он. — Или уже догадалась. Что тогда? Что мне делать?» Ветер молчал. Не подсказывал, не утешал. Только иногда, по ночам, когда Тэхён лежал без сна, гладя живот, ветер приносил запах моря и далёких гор. Запах Чонгука. Напоминание о том, что он не один — даже когда совсем один. *** Званый ужин у конунга был в честь годовщины союза — не брака Чонгука и Тэхёна, а союза между землями ярла Чона и Долиной Ручьёв. Год назад старейшины ударили по рукам, и жизнь многих людей изменилась навсегда. Тэхён не хотел идти. Он устал от взглядов, от шёпота, от необходимости сидеть с прямой спиной, скрывая живот, и улыбаться, когда хотелось плакать. Но конунг Чон позвал. Не приказал, нет, он никогда не приказывал Тэхёну, относился к нему с уважением, которое росло с каждым месяцем. — Ты муж моего сына, — сказал он. — Твоё место за моим столом. Приходи. Люди должны видеть, что мы едины. Тэхён пришёл. Он надел свою лучшую тунику — тёмно-синюю, почти чёрную, с серебряной вышивкой на вороте, и широкий кожаный пояс, который затянул так, чтобы скрыть округлость. Поверх плащ из тонкой шерсти, подарок конунга на прошлый праздник. Волосы заплёл в тугую косу, убрал под воротник. В бронзовом зеркале на него смотрел чужой человек — красивый, спокойный, немного уставший. Живот под тканью был почти незаметен, если не знать. И Тэхён надеялся, что никто не знает. В пиршественном зале было шумно, как всегда. Длинные столы ломились от яств, слуги разносили кубки с мёдом и элем, воины смеялись, женщины перешёптывались. Конунг Чон сидел во главе стола, на своём резном кресле, и выглядел довольным. Выпившим, но не пьяным, весёлым, но не развязным. Рядом с ним, как всегда, на скамье для знатных гостей, сидела Хельга. В тёмно-зелёном платье, с рыжими волосами, уложенными в сложную причёску. Красивая. Холодная. Опасная. Увидев Тэхёна, она улыбнулась, сладко, как мёд, и помахала рукой, приглашая сесть рядом. Тэхён кивнул в ответ, но сел на другом конце стола, рядом с Намджуном, который, как всегда, что-то записывал на вощёной табличке. — Ты хорошо выглядишь, — сказал Намджун, не поднимая головы. — Отдых пошёл на пользу. — Я не отдыхал, — ответил Тэхён, накладывая себе в тарелку немного каши. — Я работал. — Работал — это понятно. Но лицо у тебя другое. Спокойнее, что ли. Тэхён промолчал, надеясь, что Намджун не спросит больше. Намджун не спросил, он был умным человеком и знал, что некоторые вопросы лучше не задавать. Ужин шёл своим чередом. Ели, пили, говорили о погоде, о скоте, о походе Чонгука, который, по слухам, уже вот-вот должен был вернуться с победой. Тэхён слушал, кивал, улыбался, когда нужно, и чувствовал, как внутри, под сердцем, там, где жил ребёнок, растёт тревога. Хельга поглядывала на него через стол, и в её взгляде было что-то новое, не просто любопытство, а холодное, расчётливое внимание. Она видела. Или догадывалась. — Ким, — позвала она вдруг, перекрывая шум. — Ты что-то плохо ешь. Не нравится угощение? Все обернулись на Тэхёна. Он медленно поднял голову, встретил её взгляд. — Всё очень вкусно, госпожа, — ответил он ровно. — Просто я не голоден. — Не голоден? — Хельга притворно удивилась. — А выглядишь так, будто набрал вес. Может, пора сменить тунику на более свободную? Кто-то хихикнул. Тэхён не покраснел, не опустил глаз. Он смотрел на Хельгу спокойно, почти скучающе, как смотрит лекарь на больного, который жалуется на ерунду. — Вес приходит с возрастом, госпожа, — сказал он. — И с хорошей жизнью. Конунг Чон заботится обо мне. Я благодарен ему за это. Конунг, услышав своё имя, довольно кивнул и поднял кубок. — За здоровье мужа моего сына! — провозгласил он. — Пусть боги хранят его вдали от дома и приведут обратно живым! Толпа подхватила тост. Хельга улыбнулась, шире, чем следовало, и тоже подняла кубок, но глаза её оставались холодными, как лёд. Когда ужин закончился и гости начали расходиться, она перехватила Тэхёна у выхода. Не грубо, не навязчиво, просто оказалась рядом, когда он немного отстал от толпы. — Ким, — сказала она, беря его под руку, словно они были старыми друзьями. — Я хочу поговорить с тобой. По-женски. Тэхён не отстранился — не мог, это было бы невежливо, но внутренне сжался, приготовившись к удару. — Я слушаю, госпожа, — сказал он. — Ты мужчина, Ким, — начала Хельга, ведя его к скамье у стены, где никого не было. — Я не буду с тобой говорить как с женщиной. Но ты должен понимать — есть вещи, которые важнее чувств. Важнее брака. Важнее союзов. — Какие же? — спросил Тэхён, хотя уже знал ответ. — Дети, — сказала Хельга, глядя ему прямо в глаза. — Наследники. Продолжение рода Чон. Тэхён молчал. — Конунг стар, — продолжала Хельга, понижая голос. — Он хочет внуков. Он ждёт их. А Чонгук — его единственный сын. Если Чонгук не даст ему внуков, брак с тобой потеряет смысл. Конунг может расторгнуть союз. Ты вернёшься в свою Долину, а Чонгук останется здесь. Один. Или с другой. — С другой? — переспросил Тэхён. — С женщиной, — кивнула Хельга. — Которая родит ему детей. Которая продолжит род. Которая будет его женой по-настоящему. Тэхён смотрел на неё, чувствуя, как внутри, под сердцем, шевелится ребёнок, будто тоже слышит эти слова и возмущается. — Вы предлагаете мне уйти? — спросил он. — Я предлагаю тебе подумать о будущем, — ответила Хельга. — Ты не можешь дать Чонгуку детей. Никогда. Рано или поздно он захочет стать отцом. Все мужчины хотят. И ты не сможешь ему этого дать. — Вы уверены? — тихо спросил Тэхён. Хельга прищурилась. — Что ты имеешь в виду? — Ничего, — Тэхён покачал головой. — Я просто спросил. Он высвободил руку, поклонился и вышел из зала, не оглядываясь. В спину ему смотрел холодный, зелёный взгляд, и Тэхён знал, что это не последний их разговор. Дома он скинул плащ, развязал пояс, снял верхнюю тунику. Живот — маленький, круглый, твёрдый, выступал под тонкой тканью нижней рубахи. Тэхён погладил его, чувствуя, как ребёнок толкается изнутри. — Слышал? — спросил он. — Она говорит, что я не могу дать ему детей. А ты уже здесь. Ты есть. Ты живёшь во мне. И ты докажешь всем, что она ошибалась. Ребёнок толкнулся сильнее, будто соглашаясь. Тэхён улыбнулся, заварил отвар из серебристой травы, выпил до дна. Лёг на кровать, положил руку на живот и закрыл глаза. — Чонгук, — прошептал он. — Возвращайся скорее. Мне страшно. И я хочу, чтобы ты узнал. Увидел, какой подарок я для тебя готовлю. Ветер за окном стих. Только где-то далеко, на краю деревни лаяла собака, море шумело, и звёзды мерцали над крышей, обещая скорое возвращение.