Выбор ярла

Тишина лопнула, как перетянутая тетива. Кто-то из телохранителей вождя, молодой, с горящими безумной решимостью глазами, не выдержал напряжения. Его рука дёрнулась к ножу, за поясом, и это движение стало искрой, от которой вспыхнуло пламя битвы. — За мной! — рявкнул вождь, отталкивая стол и хватая меч. Чонгук не ждал команды. Он прыгнул вперёд, рубя сверху вниз, целясь в голову вождя, но тот успел подставить клинок. Сталь лязгнула о сталь, высекая искры. В тот же миг комната превратилась в ад. Хосок рубился с двумя телохранителями сразу, прижимая их спинами к стене, не давая поднять оружие. Его меч свистел в воздухе, и один из врагов уже истекал кровью из рассечённого плеча, но не отступал, лез вперёд, закрывая собой вождя. Гуннар, коренастый, шрамированный воин взял на себя троих. Он не пытался убить их быстро, он держал их на расстоянии, заставляя тратить силы, ожидая, когда кто-то из своих придёт на помощь. Его лицо было спокойным, почти скучающим, будто он не в бою, а на тренировке. Эйнар, молодой и горячий, врубился в гущу схватки с криком, который заглушил даже ветер за окнами. Он убил одного ударом в живот, снизу вверх, и тут же получил по голове рукоятью чужого меча. Кровь хлынула из рассечённой брови, заливая глаз, но Эйнар не упал, он отступил на шаг, вытер лицо рукавом и снова бросился в бой. Чимин закричал, высоко, отчаянно, и отполз в угол, прижимаясь спиной к стене, закрывая голову руками. Он не был воином, он был южным странником, которого силой тащили в постель чужого вождя, и сейчас, когда вокруг рубились насмерть настоящие мужчины, он мог только молиться, чтобы его не заметили, не затоптали, не убили случайно. — Не смотри! — крикнул ему кто-то из воинов Чонгука, но Чимин уже закрыл глаза, вжимаясь в шкуры, и слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью, которая брызгала из разрубленных тел, заливая собой все вокруг. Чонгук и вождь сошлись в центре комнаты. Вождь был ниже ростом, на голову, не меньше, но шире. Его плечи казались неподъёмными, руки толстыми, как бревна, и он владел мечом так, будто это была не сталь, а продолжение его тела. Каждый удар вождя был тяжёлым, сокрушительным, и если бы Чонгук не успевал подставить клинок, он был бы разрублен пополам. Чонгук хоть и был выше, быстрее, но его сила уступала мощи врага. Он уклонялся, уходил в сторону, бил наотмашь, пытаясь зайти сбоку, но вождь разгадывал его манёвры раньше, чем он успевал их закончить. — Ты слаб, ярл, — прорычал вождь, рубя горизонтально, целясь в живот. — Твои люди умрут здесь. Ты умрёшь здесь. А мальчик будет моим. — Не дождёшься, — выдохнул Чонгук, отбивая удар. Мечи скрежетали, высекая искры. Остриё вождя скользнуло по кольчуге Чонгука, прорезало кожаную подкладку, но не достало до тела. Чонгук отскочил, выдохнул, перехватил меч поудобнее. Вокруг кипел бой. Хосок убил второго телохранителя ударом в шею, и тот рухнул, заливая пол кровью. Гуннар наконец достал одного из троих, но сам получил стрелу в плечо — кто-то из врагов успел выхватить лук. Гуннар зарычал, сломал стрелу, оставив наконечник в теле, и продолжил биться, как ни в чём не бывало. Эйнар лежал на полу, прижимая руку к животу, где расплывалось тёмное пятно. Жив. Но ранен. Истекал кровью. — Держись! — крикнул ему Хосок, но не мог подойти, его самого прижали двое. Чонгук не видел всего этого — он был в своём бою, в своей схватке, где каждая секунда решала, останется он жить или умрёт. Вождь наседал, наваливался всей массой, и Чонгук отступал, шаг за шагом, чувствуя, как спина упирается в стену. — Конец тебе, ярл, — усмехнулся вождь, занося меч для последнего удара. Чонгук поднял клинок, готовясь принять удар на крестовину. Он знал — это может не спасти. Вождь был слишком силён. Один удар — и меч вылетит из рук, а следом придёт второй, смертельный. Но в этот момент случилось необъяснимое. Ветер, который выл за стенами весь вечер, вдруг ворвался в дом — через щели, через дверь, через окна. Он ударил в спину вождя с такой силой, что тот пошатнулся, его меч отклонился в сторону, и удар, который должен был стать смертельным, прошёл впустую, разрезав воздух у самого уха Чонгука. Чонгук не понял, что произошло. Он видел только, как враг потерял равновесие, как его рука дёрнулась, как открылась брешь в защите — там, где вождь на мгновение оголил бок, чтобы восстановить стойку. Чонгук ударил. Не раздумывая, не целясь, просто вонзил меч туда, куда указал инстинкт. Клинок вошёл под рёбра, скользнул между ними, пронзил лёгкое и вышел из спины. Вождь замер. Его глаза расширились, не от боли, от непонимания. Он смотрел на Чонгука, на меч, торчащий из его собственного тела, и не мог поверить. — Как... — прохрипел он. — Ветер, — ответил Чонгук, вырывая клинок. — Боги против тебя. Вождь рухнул на колени, потом на пол, и кровь хлынула из раны, заливая камни. Бой закончился. Телохранители, увидев гибель вождя, побросали оружие, кто-то сразу, кто-то после того, как Хосок зарубил ещё одного. Слуги жались по углам, подняв руки. Кто-то плакал, кто-то молился на незнакомом наречии. — Взять их, — приказал Чонгук, тяжело дыша. — Связать. Пленных не убивать. Он сам едва стоял на ногах, не от ран, от напряжения. Кровь текла из рассечённого плеча, где кольчуга не выдержала, и сапоги скользили по мокрому полу, но он держался. Не мог упасть. Не сейчас. — Чонгук! — крикнул Хосок из другого конца комнаты. — Ты ранен? — Царапина, — отмахнулся Чонгук. — Как наши? — Гуннар ранен в плечо. Эйнар в живот. Ещё двое легко. Убитых нет, слава богам. — Чимин? — Чонгук оглянулся, ища южного парня. Чимин сидел в углу, обхватив колени руками, и трясся мелкой дрожью. Он был жив — бледный, перепуганный, но целый. Ни царапины. — Ты как? — спросил Чонгук, подходя. — Живой, — прошептал Чимин, поднимая на него заплаканные глаза. — Вы... вы спасли меня. — Ты земляк моей жены, — сказал Чонгук, и сам удивился слову «жена», но поправлять не стал. — Я не мог оставить тебя здесь. Бой закончился, но ночь ещё не кончилась. Чонгук приказал перевязать раненых — мази Тэхена, которые он взял с собой, пригодились сразу. Гуннару, у которого стрела засела глубоко, вытащили наконечник, зашили рану и наложили повязку, пропитанную кровоостанавливающим снадобьем. Эйнару, раненному в живот, дали выпить отвар от заражения — горький, вонючий, но, по словам Тэхёна, спасающий даже тех, кто уже одной ногой в могиле. — Хорошие снадобья, — сказал Хосок, помогая перевязывать Гуннара. — Тэхён постарался. — Он всегда старается, — ответил Чонгук, и в голосе его прозвучала такая теплота, что Хосок удивлённо поднял бровь, но промолчал. Чонгук сам себе удивился. Стоя посреди вражеского лагеря, весь в чужой крови, с ноющей раной в плече, он думал о доме. О Тэхёне. О его руках, которые перебирали травы. О его тихом голосе, который шептал названия мазей, когда Чонгук собирался в поход. «Я вернусь, — пообещал он себе. — И больше никогда не уйду так надолго». Он не знал, что дома его ждала не только любовь, но и тайна, которая скоро станет явью. И что ветер, который помог ему победить, был не просто ветром, а чьим-то горячим, отчаянным желанием увидеть его живым. Рассвет только начинал разливаться над долиной, когда Хосок и его воины собрали жителей на главной площади. Горцы выходили из домов неохотно. Женщины прижимали к груди детей, старики опирались на палки, мужчины хмуро смотрели исподлобья, сжимая кулаки, но без оружия — его отобрали при обыске. Чонгук стоял в центре площади, опираясь на меч, и ждал, пока толпа заполнит ее всю. Рядом с ним, чуть позади, замер Чимин — бледный, взлохмаченный, с красными глазами, но уже не дрожащий. Светлые волосы парня, почти белые, выбивались из косы, падали на лицо тонкими прядями, и в утреннем свете он казался пришельцем из другого мира — не из этих суровых скал, а откуда-то с юга, где солнце не прячется за тучами. Чонгук дождался, когда стихнут последние голоса. Потом заговорил — громко, чеканя каждое слово, чтобы слышали все: — Я — ярл Чон Чонгук из поселения у моря. Я пришёл сюда с войной. И я выиграл эту войну. Ваш вождь мёртв. Его телохранители либо убиты, либо взяты в плен. Вы — мои. Толпа загудела, испуганно, зло, бессильно. Кто-то заплакал, кто-то выкрикнул проклятие, но Чонгук поднял руку, и шум стих. — Вы спросите — за что? — продолжал он, обводя толпу взглядом. — За что я пришёл на вашу землю? За что убил вашего вождя? За что отнял у вас свободу? Он выдержал паузу. В тишине было слышно, как ветер свистит в скалах. — Я пришёл не потому, что вы мне что-то сделали лично, — сказал Чонгук. — Я пришёл потому, что вы — угроза. Год за годом ваши воины спускаются с гор, грабят наши деревни, уводят скот, убивают мужчин, насилуют женщин. Мы терпели. Мы надеялись, что вы остановитесь. Но вы не остановились. Он шагнул вперёд, и люди в первых рядах попятились. — Ваш вождь копил силы для большого набега. Я знаю это. У нас есть разведчики, которые видели, как он объезжал соседние племена, как собирал воинов, как копил оружие. Он хотел ударить первым. Но я опередил его. — Но вы убили его в его собственном доме! — крикнула женщина из толпы. — Ночью! Пока он спал! — Он не спал, — жёстко ответил Чонгук. — Он праздновал. Он взял в мужья мальчика, который не давал согласия. Он хотел взять его силой. Это не закон. Это насилие! И я не позволю такому быть на земле, которая теперь принадлежит мне. Он указал на Чимина, и толпа снова загудела, теперь уже тише, неувереннее. — Этот мальчик не причина моего прихода, — сказал Чонгук. — Он следствие. Если бы ваш вождь не взял его, я всё равно пришёл бы. Рано или поздно. Но его присутствие здесь — доказательство того, что ваш вождь не уважал даже собственных законов. Он брал то, что хотел, не спрашивая. И он заплатил за это. Толпа молчала. Чонгук перевёл дыхание. Плечо ныло, повязка намокла от крови, но он не показывал боли. — Я не буду убивать вас, — сказал он. — Я не буду жечь ваши дома. Я не буду забирать ваших детей. Но отныне ваша земля — часть моей земли. Вы будете платить дань — не золотом, не скотом, а службой. Ваши воины будут сражаться за меня, когда я позову. Ваши женщины будут ткать и печь хлеб для моих воинов. Ваши дети будут учить наш язык и знать наши законы. — А если мы откажемся? — спросил седой старик, стоявший в первых рядах. — Если откажетесь — уходите в горы, — ответил Чонгук. — Живите там, как жили ваши предки. Но если вы останетесь здесь — вы будете жить по моим законам. — А какие твои законы? — спросила та же женщина, что кричала первой. — Не убивать без причины. Не красть. Не брать чужого силой. — Чонгук посмотрел на неё. — Я не требую, чтобы вы любили меня. Я требую только мира. В толпе начался негромкий разговор, взволнованный, растерянный. Люди переглядывались, шептались, смотрели то на Чонгука, то на мёртвое тело вождя, которое всё ещё лежало у входа в дом, накрытое рваной шкурой. Чонгук ждал. И дождался. Седой старик, кряхтя, опустился на колени. За ним ещё несколько старейшин. Потом женщины начали опускать головы, прижимая детей к груди. Потом мужчины, нехотя, с ненавистью в глазах, но без оружия, склонили головы. — Да будет так, — сказал старик. Чонгук кивнул и отошёл в сторону, давая знак Хосоку, чтобы тот начал переписывать жителей и объяснять им условия. — Расходитесь, — сказал Чонгук. — Завтра я пришлю людей, которые расскажут вам о дани. Сегодня похороните своего вождя и лечите раненых. Люди начали расходиться, молча, не оглядываясь. Только женщины иногда бросали взгляды на Чимина, не злые, скорее испуганные, будто он был призраком, который принёс им беду. Чимин стоял неподвижно, сжимая край рубахи, и смотрел на уходящих. В его глазах не было слёз, только усталое, спокойное удивление. Он перевёл взгляд на Чонгука. — Вы сказали, что я не причина, — сказал он тихо. — А кто я? — Ты — подарок, — ответил Чонгук, не глядя на него. — Для моего мужа. Он сын конунга из Долины Ручьёв. Его мать была с юга. Как и ты. Чимин замер. — Тэхён? — переспросил он, и в его голосе прозвучало что-то похожее на благоговение. — Я знаю это имя. Моя мать говорила о нём. Говорила, что он такой же, как я. — Как ты? — Чонгук наконец повернулся к нему. Чимин посмотрел ему прямо в глаза, спокойно, почти дерзко, несмотря на всё, что произошло. — Хрупкий, — сказал он. — Не воин. Такой, которого боги отметили особой печатью. Чонгук нахмурился, не понимая. — Ты говоришь загадками, — сказал он. — У нас не любят загадок. — Я не загадываю загадки, — Чимин чуть усмехнулся, не зло, скорее устало. — Я просто говорю правду. Мужчины с моей родины могут рожать детей. Не все, конечно. Только те, кто отмечен богами. Моя мать была такой. И Тэхён по слухам тоже хрупок. И я тоже. Чонгук замер. Рука его, лежащая на рукояти меча, сжалась сильнее. — Что ты сказал? — голос его стал низким, почти угрожающим. — Не пугайтесь, ярл, — Чимин не отвёл взгляда. — Это не колдовство. Это дар. Мы рождаемся такими. Хрупкими, слабыми, неспособными держать меч. Но взамен боги дают нам другое — способность вынашивать жизнь. Я с детства знал, что моим мужем станет старший мужчина, и я рожу ему ребёнка. Это не пугает меня. Это — моя судьба. — Ты говоришь, что Тэхён... — Чонгук не договорил. — Я ничего не говорю о Тэхёне, — покачал головой Чимин. — Я говорю о себе. А о Тэхёне спросите у него сами. Если он захочет — расскажет. Если нет — не моё дело. Чонгук смотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Внутри всё кипело: вопросы, подозрения, надежда, страх. — Иди, — сказал он наконец. — Отдохни. Завтра поговорим. Чимин кивнул и пошёл к дому, который ему отвели воины. На полпути он остановился, обернулся. — Ярл, — сказал он. — У вас хорошие воины. Но я вижу, что один из них скоро умрёт, если не откажется от боёв. Тот, с рыжими волосами. У него рана в животе. Отвар, который вы ему дали, спасёт его, но только если он будет лежать, а не стоять. Передайте ему. Чонгук хотел спросить, откуда он знает, но Чимин уже скрылся в доме. — Откуда он знает? — пробормотал Хосок, подходя к Чонгуку. — Он сказал, что видит сны, — ответил Чонгук, не оборачиваясь. — Может быть, не только сны. Он посмотрел на небо, светлое, чистое, безоблачное. Ветер стих. День обещал быть тёплым. «Подарок для Тэхёна, — подумал Чонгук. — Интересно, обрадуется ли он? Или испугается?» Он не знал, что Тэхён уже ждёт ребёнка. И что Чимин, возможно, знает об этом больше, чем говорит. Но это будет потом. Сейчас война. Сейчас власть. Сейчас новая земля, которую надо удержать. Чонгук выпрямился, поправил меч и пошёл к своим воинам. — Хосок, — сказал он. — У Эйнара рана в животе. Перевяжи его заново и уложи в тени. Он не должен стоять. Хосок кивнул и пошел к Эйнару.