Выбор ярла

Дни потянулись один за другим, наполненные тихим счастьем и скрытой тревогой. Тэхён завёл привычку, о которой не говорил никому, даже Чонгуку, с которым теперь делил постель каждую ночь и просыпался в его объятиях каждое утро. После каждой их близости, которые случались теперь так часто, словно Чонгук навёрстывал упущенное, а Тэхён не возражал и принимал его с радостью, он дожидался, пока муж уснёт, и тихо вставал. Зажигал лампу. Заваривал серебристую траву. Пил горький, терпкий отвар до дна. И ложился обратно, чувствуя, как внутри разливается тепло, как внизу живота появляется лёгкое, ноющее ощущение — не боль, скорее напоминание о том, что там, глубоко, что-то происходит. Изменения были почти незаметны. Живот оставался плоским, Тэхён проверял каждое утро, ощупывая себя через тонкую льняную рубаху. Ничего. Ни намёка на округлость, ни припухлости. Только иногда, когда он наклонялся или резко вставал, внизу живота тянуло, едва заметно, так, что он мог бы списать на усталость или несварение, если бы не знал правды. А он знал. Ветер не врал. *— Растёт, — шептал он ему иногда по ночам, когда Чонгук спал особенно крепко. — Маленькое, слабое, но растёт. Ты носишь его под сердцем, как женщина. Не бойся. Так надо.* Тэхён не боялся. Странно, но страх, который душил его в первую ночь, когда ветер заставил пить отвар, ушёл. Вместо него пришло спокойное, почти материнское принятие, будто его тело знало то, чего не знал мозг. Оно принимало семя Чонгука, оно питало его отваром из серебристой травы, оно готовилось к тому, чему не было названия в человеческом языке. Когда Тэхён оставался один в доме, он клал ладонь на низ живота и тихо говорил: — Расти. Я буду тебя ждать. И ему казалось, что внутри, в ответ, что-то шевелится — не толчок, не движение, скорее лишь обещание движения. Так дрожит земля перед тем, как из неё пробьётся первый росток. *** Чонгук ничего не замечал. Он был слишком занят: тренировками, подготовкой к весеннему походу, который конунг назначил через две луны, и, конечно, Хосоком, который ходил сам не свой уже целую неделю. — Жених, — усмехнулся Чонгук, глядя, как друг кружит по тренировочной площадке, не в силах сосредоточиться ни на чём дольше минуты. — Свадьба через три дня, а он как угорелый. — А ты сам каким был? — огрызнулся Хосок беззлобно. — Помнишь, перед твоей свадьбой ты ползал по стенам, как муха в банке. — Я не ползал. — Ползал, — вступился Намджун, сидевший на скамье с табличкой в руках. — Я видел. Ты тогда три дня подряд ходил к колодцу, хотя воды в доме было полно. Просто чтобы случайно встретить Тэхёна. Чонгук покраснел, не от гнева, скорей от смущения, и отвернулся. — Не болтай лишнего, скальд. — Я записываю только правду, — невозмутимо ответил Намджун, но в глазах его плясали смешинки. Свадьба Хосока и Йонджу должна была стать большим событием. Не таким грандиозным, как брак Чонгука и Тэхёна, всё-таки не союз двух конунгов, а просто венчание воина и дочери кожевника, но для поселения это был праздник. Йонджу шила платье, Хосок смолил новый драккар — подарок конунга молодожёнам, женщины пекли хлеб и варили мёд, мужчины чинили столы и скамьи в пиршественном зале. Тэхён тоже готовился, как лекарь, он должен был приготовить для Йонджу отвар от головной боли, она жаловалась на мигрени последние дни, и мазь для Хосока, который на тренировке потянул спину. — Ты слишком много на себя берёшь, — сказал Чонгук, глядя, как Тэхён раскладывает травы на столе. — Они могут и сами. — Хотят, чтобы я помог, — ответил Тэхён, не поднимая головы. — А я не отказываю. Это моё призвание. Чонгук подошёл, обнял со спины, уткнулся носом в макушку. — Ты сегодня какой-то… другой, — сказал он, втягивая запах. — Тёплый. Мягкий. — Всегда такой, — усмехнулся Тэхён. — Нет, — Чонгук покачал головой, прижимая его крепче. — Раньше ты был… не знаю, как сказать. Напряжённый, что ли. А сейчас расслабился. Будто нашёл что-то, что искал. Тэхён замер на мгновение, потом повернулся в кольце рук, посмотрел Чонгуку в глаза. — Нашёл, — сказал он. — Тебя. Чонгук поцеловал его, глубоко, долго, не торопясь. И когда они отстранились, у обоих кружилась голова, а дыхание сбилось. — Сегодня ночью, — прошептал Чонгук, проводя большим пальцем по губе Тэхёна, — я хочу тебя снова. — Я тоже хочу, — ответил Тэхён, и внутри, внизу живота, шевельнулось предвкушение, которое серебристая трава делала острее, чем обычно. Ночью, когда Чонгук уснул, удовлетворённый и обессиленный, Тэхён снова встал, зажёг лампу, заварил отвар. Руки его не дрожали, он привык. Горький вкус больше не казался таким противным, скорее привычным, почти родным. Он выпил до дна, поставил горшочек на стол, прислушался к себе. Внизу живота разливалось тепло, знакомое, успокаивающее. Боль была почти незаметна — лёгкое, ноющее ощущение, как после долгой прогулки. Тэхён положил ладонь на живот, чуть ниже пупка. — Расти, — прошептал он. — Расти, маленький. И ему показалось, или он действительно почувствовал ответ? Самую слабую, едва уловимую вибрацию, будто где-то глубоко внутри зародилась новая жизнь и уже давала о себе знать. Он лёг, прижался к Чонгуку, чувствуя его тепло, его сильные руки, которые даже во сне обнимали бережно, будто боялись повредить. И закрыл глаза. Ветер за окном стих. Луна светила в щели между ставнями, и в этом свете мерцала серебристая трава, висящая под потолком. И никто, кроме Тэхёна, не знал, что происходит в его теле — маленькое чудо, тайна, которую он носил под сердцем. *** Через три дня состоялась свадьба Хосока. Поселение гудело с утра. Женщины украшали пиршественный зал ветками и лентами, мужчины несли столы и скамьи, дети бегали между ногами, выпрашивая сладости. Хосок был бледнее обычного, и его руки дрожали, когда он застёгивал парадную тунику. — Не бойся, — сказал Чонгук, хлопая друга по плечу. — Это всего лишь свадьба. Ты в походы ходил, с врагами бился, а тут — просто сказать «да». — Просто сказать «да», — пробормотал Хосок, поправляя пряжку на поясе. — Ты говоришь, как будто это легко. А я боюсь. Боюсь, что не справлюсь. Боюсь, что она передумает. Боюсь, что… — Перестань, — Чонгук перебил его. — Йонджу тебя любит. Я вижу. Всё будет хорошо. Хосок посмотрел на него долгим взглядом, потом перевёл взгляд на Тэхёна, который сидел в углу, готовя свои снадобья. — А ты счастлив? — спросил он вдруг. — Со своим браком? Тэхён поднял голову, улыбнулся той тихой, счастливой улыбкой, которая теперь часто появлялась на его лице. — Счастлив, — сказал он. — Очень. Чонгук, услышав это, почувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, то самое, чему он пока не давал имени, но которое с каждым днём становилось всё больше. — Видишь? — сказал он Хосоку. — Даже Ким счастлив. А он вообще не хотел этого брака. — Я не то чтобы не хотел, — возразил Тэхён, но в глазах его смеялись чертики. — Просто не был уверен. — А теперь уверен? — спросил Хосок. — Теперь, да. Хосок с Чонгуком ненадолго застыли в молчании, один, любуясь мужем, второй, думая о чем-то своем, и в этой тишине было что-то братское, родное, что бывает только между теми, кто прошёл через огонь и воду вместе. — Ладно, — произнес наконец Хосок, выпрямляясь. — Пора. Йонджу, наверное, уже заждалась. Он вышел. Чонгук с Тэхёном пошли следом, не как гости, а как близкие, почти семья. Когда они чуть позже вошли в пиршественный зал, увидели Йонджу в белом платье, с красными от слёз глазами, и Хосока, который сжимал её руки, будто боялся, что она исчезнет, Тэхён вдруг почувствовал, как его глаза защипало. — Ты плачешь? — спросил Чонгук, наклоняясь к его уху. — Нет, — всхлипнул Тэхён. — Просто… пыльно. Чонгук усмехнулся, обнял его за плечи и ничего не сказал. Потому что знал — Тэхён плачет не от пыли. От счастья. За Хосока и Йонджу. За себя. За них обоих. И то, что внутри него — маленькое, ещё не родившееся чудо, тоже будет свидетелем этого дня. Пусть пока не чувствует, не знает, не понимает. Но однажды, когда вырастет, Тэхён расскажет ему. О любви. О верности. О том, как двое мужчин, вопреки всему, нашли друг друга и стали семьёй. А пока — свадьба. Песни. Мёд. Пляски до утра. Тэхён прижался к Чонгуку, положил руку на живот и улыбнулся тайной, счастливой улыбкой, которую видел только ветер.

***

Прошёл месяц и ещё половина с тех пор как Хосок и Йонджу сплясали на свадьбе, разбили ритуальный кувшин и ушли в свой дом, построенный заново из свежих брёвен, пахнущих смолой и надеждой. Лето вступило в полную силу — северное, короткое, но щедрое на тепло. Солнце почти не уходило за горизонт, дни были длинными, светлыми, и даже ветер, который всегда дул с моря, стал ласковее, словно боги наконец улыбнулись этой суровой земле. Тэхён продолжал пить отвар после каждой близости с мужем. Это стало ритуалом, тайным, почти священным. Чонгук засыпал, обессиленный удовольствием, и Тэхён ждал, пока дыхание его станет ровным, а рука, лежащая на животе, тяжёлой и неподвижной. Тогда он вставал, зажигал лампу, заваривал серебристую траву. Горький отвар обжигал губы и горло, опускался в желудок и разливался теплом по всему телу, тёплым, живым, обещающим. Ветер теперь не шептал ему каждую ночь. Только иногда, когда Тэхён уже засыпал, он слышал тихое: *— Хорошо. Продолжай.* И этого было достаточно. Тэхён был уверен — дитя растёт. Он теперь ясно чувствовал, как низ живота тянет, как иногда там появляется странное, давящее ощущение — не боль, не тяжесть, а скорее присутствие. Будто кто-то маленький и важный поселился внутри и теперь обживается, устраивается, тянет одеяло на себя. Он снова и снова клал ладонь на живот, ниже пупка, туда, где, как он уже не сомневался, зарождается новая жизнь, и шептал: — Расти, малыш. Я жду тебя. Иногда ему казалось, что он чувствует ответ — лёгкое, едва уловимое шевеление. Но он списывал это на работу воображения. Слишком рано. Слишком невероятно. *** В ту ночь всё случилось как обычно. Чонгук долго ласкал его, медленно, терпеливо, исследуя каждый дюйм горячей, влажной кожи. Он выучил тело Тэхёна так, будто это была карта, по которой он шёл уже много лет. Знал, где поцеловать, чтобы Тэхён выгнулся и застонал, где прикусить, чтобы он вцепился ногтями в спину, как войти, чтобы он закричал от удовольствия, а не от боли. Они кончили почти одновременно — Тэхён сжался вокруг Чонгука, тот выгнулся, зарычал и заполнил его до краёв. Потом долго лежали, переплетённые, мокрые, тяжело дышащие. Чонгук уснул первым, как обычно. Его рука сползла с талии Тэхёна, он перевернулся на спину и задышал ровно, глубоко. Тэхён подождал немного, потом тихо поднялся. Огонь в очаге почти догорел, но он заранее положил несколько сухих поленьев рядом, так что не пришлось идти в темноту. Он раздул пламя, повесил котелок с водой, взял с полки серебристую траву — пучки становились всё меньше, он отломил несколько стеблей. Вода закипела быстро. Тэхён залил траву, накрыл крышкой, подождал ровно столько, сколько нужно — пять вдохов, как учил ветер. Отвар получился тёмным, почти чёрным, с горьким, терпким запахом, который теперь казался ему не противным, а родным. Он подул на край горшочка, сделал глоток. И тут ветер заговорил. Не шёпотом — полным голосом, который наполнил комнату, заставил пламя в очаге вздрогнуть, а тени на стенах — заметаться. *— Выпей до дна, Тэхён. И слушай.* Тэхён замер, поднося горшочек к губам. Сердце ёкнуло — не от страха, от предчувствия. — Я слушаю, — сказал он, допивая отвар. *— Семя твоего мужа прижилось.* Тэхён выдохнул, с облегчением, с радостью, с чем-то похожим на благодарность. — Я знаю, — сказал он, прижимая ладонь к животу. — Я чувствую. Оно растёт. *— Нет, — ветер качнул языки пламени, и на мгновение в комнате стало холодно. — Ты не понял. Семя прижилось только сейчас. В эту ночь. В этот миг.* Тэхён замер. Горшочек выпал из рук, покатился по полу, но он не заметил. — Как, только сейчас? — голос его дрогнул, сел. — Я пил отвар после каждой нашей ночи! Каждый раз! Ты говорил мне… ты говорил, что дитя растёт! *— Я говорил, что растёт домик для дитяти. Матка, в которой оно будет жить. У мужчины нет такого органа — мы создали его из твоей крови и отвара. Он рос в тебе все это время. Ты чувствовал тяжесть, тянущую боль — это росло лоно. А семя не могло прижиться, пока лоно не созрело полностью.* Тэхён опустился на лавку, ноги не держали. В голове шумело, сердце колотилось где-то в горле, перед глазами плыли тени. — Ты говорил «растёт», — прошептал он. — Я думал… я думал, это ребёнок. *— Ты сам придумал, — ветер стал тише, почти извиняющимся. — Я не говорил тебе, что дитя уже в тебе. Я говорил, что растёт то, что примет его. И ты решил, что это и есть дитя. Ты торопился, Тэхён. Ты хотел, чтобы чудо случилось сразу. Но чудеса требуют времени.* Тэхён закрыл лицо руками. Слёзы текли сквозь пальцы, не горькие, не от обиды, а от какого-то странного, почти светлого отчаяния. Он так ждал. Он верил. Он каждую ночь шептал животу, чтобы рос, чтобы креп. И внутри действительно что-то росло, но не ребёнок, а пустой дом. Дом, в котором ещё никто не жил. *— Ты понес, — сказал ветер. — Сегодня. Сейчас. Когда ты выпил отвар, и семя было свежим, и лоно было готовым. Теперь внутри тебя не пустота. Теперь там жизнь.* Тэхён убрал руки от лица. Глаза его были красными, опухшими, но в них горело что-то новое — не надежда, не радость, а что-то более глубокое, более древнее. Принятие. — Ты не врёшь мне сейчас? *— Я никогда не врал тебе. Я говорил правду, но не всю. Потому что ты не был готов. А теперь — готов.* — А если Чонгук узнает? *— Он узнает. Когда придёт время. Но не сейчас. Сейчас храни тайну. Как хранил эти два месяца. Как хранил её всегда.* Тэхён кивнул медленно, будто в тумане. Он поднялся, подошёл к кровати. Чонгук спал на спине, раскинув руки, лицом к потолку. Во сне он выглядел моложе, морщины разглаживались, губы расслаблялись, тени уходили из-под глаз. Тэхён долго смотрел на него. Потом осторожно лёг рядом, прижался к боку, положил ладонь на живот, туда, где, как он теперь знал, впервые за его жизнь, за всё время, что он помнил себя, действительно зарождалась новая жизнь. Не пустой дом. Не обещание дома. Жизнь. *— Спи, — сказал ветер, стихая. — Тебе нужно много сил. Растить новую жизнь нелёгкая работа даже для женщин. А для мужчины… ты справишься. Я верю в тебя.* Тэхён закрыл глаза. В ту ночь ему приснился сон — золотистый, тёплый, полный света. Он стоял на берегу моря, а рядом с ним стоял ребёнок, маленький, с чёрными волосами, как у него, и с глазами, как у Чонгука. Ребёнок держал его за руку и улыбался. — Ты мой папа, — сказал ребёнок. — Да, — ответил Тэхён, и слёзы текли по его щекам, но он не вытирал их. — Я твой папа. А утром он проснулся от поцелуя. Чонгук целовал его в уголок губ, как всегда, когда хотел разбудить нежно. — Ты плакал во сне, — сказал Чонгук, глядя на следы от слёз на его щеках. — Приснилось кое-что, — уклончиво ответил Тэхён. — Хорошее? — Да, — Тэхён улыбнулся — открыто, счастливо, так, что Чонгук замер, залюбовавшись. — Очень хорошее. Чонгук хотел спросить, что именно, но передумал. Вместо этого он поцеловал Тэхёна в лоб, встал и пошёл умываться. Тэхён остался лежать, прижимая ладонь к животу. — Расти, — прошептал он одними губами. — Теперь я знаю, что ты там. И я буду тебя ждать. Сколько понадобится. Серебристая трава под потолком мерцала в лучах утреннего солнца, и споры её — невидимые, лёгкие, как пух, — оседали на его коже, на его одежде, на его губах. Но теперь он знал, что это не ворожба и не колдовство. Это было благословение. Дар богов тому, кто осмелился поверить в невозможное.

**

Две недели до похода. Чонгук стал другим — собранным, жёстким, почти чужим. Не с Тэхёном — с Тэхёном он оставался прежним, даже более нежным, чем обычно. Но в остальном мире — на тренировках, на советах, в разговорах с отцом — он превратился в воина, который готовится к битве. Глаза его сузились, голос стал резче, движения — экономнее, словно каждое лишнее слово или жест мог стоить сил, которые пригодятся в бою. Тэхён смотрел на него и чувствовал, как внутри разрастается страх. Не за себя — за него. За Чонгука, который через две недели уйдёт в горы и будет сражаться с горцами, которых никто не мог победить до конца уже много лет. — Ты вернёшься? — спросил он однажды вечером, когда они лежали в постели, и Чонгук гладил его по спине широкой, тёплой ладонью. — Вернусь, — ответил Чонгук без колебаний, будто вопрос был глупым. — Откуда ты знаешь? — Потому что мне есть ради кого возвращаться. Тэхён прижался к нему крепче, уткнулся носом в ямку между ключицами, вдохнул запах — дым, кожа, море. Запах, который стал его домом. — Возвращайся, — прошептал он. — Пожалуйста. — Обязательно, — Чонгук поцеловал его в макушку. — А ты не болей. Береги себя. Я без тебя не справлюсь. Тэхён хотел сказать. Хотел выкрикнуть, выдохнуть, выплакать правду, которая жгла горло уже несколько дней. «Я жду ребёнка. Твоего ребёнка. Мы станем отцами». Но ветер — невидимый, вездесущий, безжалостный — запечатывал ему рот каждый раз, когда слова уже были готовы сорваться с губ. *— Не смей, — шептал он в уши, когда Чонгук засыпал. — Не смей говорить раньше времени.* — Почему? — мысленно кричал Тэхён. — Он имеет право знать! Это его дитя! *— Он узнает. Когда вернётся. А если скажешь сейчас — он будет думать о вас в бою. Отвлекаться. Рисковать. А я не смогу защитить того, кто не сражается полностью, без оглядки. Ты хочешь, чтобы он погиб? * Тэхён не хотел. И молчал. Но молчание это было тяжелее любой ноши. Он носил в себе тайну, как носил под сердцем новую жизнь — с каждым днём всё более реальную, всё более осязаемую. Живот ещё не округлился — лоно, созданное отваром и волей богов, пряталось глубоко внутри, не меняя внешности. Но внутри, там, куда не заглянуть, уже билось что-то живое. Маленькое. Слабое. Беспомощное. Тэхён разговаривал с ним по ночам — прижимал ладонь к животу и шептал: — Твой отец уходит воевать. Он не знает о тебе. Но он вернётся. Обязательно вернётся. И ты родишься, и он будет качать тебя на руках, и я буду смотреть на вас обоих и чувствовать себя самым счастливым человеком на земле. Ребёнок не отвечал — слишком маленький, чтобы шевелиться. Но Тэхён чувствовал тепло, разливающееся по телу, и думал — это знак. Он слышит. Он ждёт. *** Подготовка к походу шла полным ходом. Тэхён почти не выходил из дома. Он готовил снадобья. Мешки с травами, горшочки с мазями, пузырьки с настойками. Всё это аккуратно укладывалось в кожаные сумки, которые Чонгук заберёт с собой. Кровоостанавливающие, обезболивающие, от лихорадки, от гнойных ран, от болей в животе, от бессонницы — Тэхён знал, что в походе пригодится всё. — Ты слишком много работаешь, — сказал Чонгук, застав его за очередной партией мази для заживления ран. — Отдохни. — Не могу, — ответил Тэхён, не поднимая головы. — Ты идёшь в бой. Я должен быть уверен, что у тебя есть всё необходимое. — У меня есть ты, — сказал Чонгук, садясь рядом. — Это главное. Тэхён поднял голову, и в глазах его стояли слёзы, не от слабости, от переполнявших чувств. — Я боюсь, — сказал он. — Очень боюсь. — Я тоже, — признался Чонгук. — Но страх делает воина сильнее. Если не боишься, значит, не понимаешь, на что идёшь. Он взял Тэхёна за руку, сжал — крепко, но нежно. — Я вернусь, — повторил он. — Обещаю. — Ты не можешь обещать то, что не зависит от тебя, — покачал головой Тэхён. — Могу. — Чонгук посмотрел ему прямо в глаза, и в его взгляде было столько уверенности, что Тэхён почти поверил. — Потому что меня ждут дома. Каждую ночь перед походом Тэхён отдавался мужу со всей страстью, на которую был способен. Как в последний раз. Потому что, возможно, так оно и было. Никто не знает, что ждёт в бою. Никто не знает, вернётся ли воин домой или останется на чужой земле, и только вороны склюют его глаза, а жёны будут ждать годами, не получая вестей. Чонгук чувствовал это отчаяние, спрятанное за ласками. Он брал Тэхёна, то медленно и нежно, то быстро и жадно, каждый раз по-новому, будто хотел запомнить его тело во всех возможных положениях, на все случаи жизни, на случай, если больше никогда не увидит. Они кончали вместе, и Тэхён плакал — не всхлипывал, не рыдал, просто слёзы текли из глаз, пока Чонгук целовал их, солёные, горячие. — Не плачь, — шептал Чонгук. — Я вернусь. — Я не из-за этого, — отвечал Тэхён, и это было правдой и ложью одновременно. Он плакал от страха, от любви, от тайны, которую не мог открыть. После этого он, как обычно, ждал, пока Чонгук уснёт, и пил отвар. Серебристая трава почти закончилась, осталось на одну, от силы на две порции. Надо было идти за новой, за стены поселения, на тот луг, куда ветер впервые привёл его. Но Тэхён боялся. Не луга, не дороги — боялся, что, пока он будет ходить, Чонгук уйдёт. Или что-то случится. Или… *— Ты должен пойти, — сказал ветер в одну из ночей, когда Тэхён замешкался с отваром. — Без него дитя не выживет. Отвар питает лоно и плод. Если ты перестанешь пить, всё прекратится.* — Я пойду, — пообещал Тэхён. — Перед самым походом. Когда Чонгук будет собираться. *— Не тяни. Он нужен тебе уже сейчас.* Тэхён кивнул и на следующий же день, когда Чонгук ушёл на тренировку, он взял пустую корзину, накинул плащ и вышел за ворота. Луг встретил его яркими красками, как и в прошлый раз. Трава серебрилась на солнце, звёздчатые цветы снова распустились, будто ждали его. Тэхён нарвал полную корзину, вернулся домой, развесил сушиться. И снова пил отвар каждую ночь после того, как Чонгук засыпал. Тайна росла внутри него вместе с ребёнком. *** Но за три дня до похода Тэхён сломался. Не снаружи — внутри. Он сидел у очага, перебирая травы, и вдруг почувствовал, что больше не может молчать. Что это нечестно. Что Чонгук уходит в бой, не зная самого главного — что он станет отцом. И если он не вернётся, то никогда не узнает. Никогда не увидит своего ребёнка. Никогда не прижмёт его к груди. — Чонгук, — сказал он, откладывая пучок зверобоя. Чонгук поднял голову от карты, которую изучал: последние приготовления, расположение вражеских лагерей, пути отхода. — Да? — Я должен тебе кое-что сказать. *— Не смей! — завыл ветер за окном, и ставни задрожали, и пламя в очаге заметалось, будто хотело вырваться из каменного мешка.* Тэхён замер. Чонгук тоже заметил — ветер был слишком сильным для летнего вечера. — Что это с погодой? — спросил он, хмурясь. — Не знаю, — ответил Тэхён, чувствуя, как ветер сжимает его горло невидимой рукой, не давая вымолвить ни слова. — Просто… хотел сказать, что… что я буду ждать тебя. Сильно ждать. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул, улыбнувшись краешком губ. — Я знаю. И вернулся к карте. Ветер стих. Ставни перестали дрожать. Тэхён выдохнул, медленно, осторожно, чувствуя, как уходит напряжение. *— Ещё раз, — прошептал ветер ему в самое ухо, — и я не буду защищать его в битве. И он не вернётся. А ты останешься один. С ребёнком, который никогда не увидит отца.* — Я понял, — мысленно ответил Тэхён, и слёзы снова защипали глаза. — Я буду молчать. Обещаю. И он молчал. *** В ночь перед походом они не спали. Чонгук держал Тэхёна в объятиях и говорил: о будущем, о доме, о том, как они будут жить после его возвращения. Построят новую пристройку, где Тэхён сможет хранить свои травы. Заведут собаку — большую, лохматую, чтобы охраняла дом. Тэхён слушал, прижимался к нему и чувствовал, как внутри, там, где росло их дитя, разливается тепло. Не от отвара — от любви. От той, которую он не мог высказать, но которая была сильнее любого ветра. — Я люблю тебя, — сказал он наконец, когда Чонгук замолчал, и голос его не дрогнул. Чонгук прижал его крепче, поцеловал в макушку. — Я тоже, — ответил он. — Я тоже люблю тебя. Я не умею говорить красиво, как ты. Не умею называть чувства именами. Но то, что я к тебе чувствую… это самое большое, что было в моей жизни. Тэхён заплакал, тихо, беззвучно, уткнувшись лицом в грудь Чонгука. И ветер молчал, потому что даже он понимал — иногда слёзы важнее слов. Утром Чонгук ушёл. Он стоял у ворот в кольчуге, с мечом на поясе и топором за спиной, и смотрел на Тэхёна, который кутался в плащ, хотя утро было тёплым. — Береги себя, — сказал Чонгук. — Если что, зови Намджуна. Он поможет. — Я знаю, — кивнул Тэхён. — И не болей. — Не буду. — И… Чонгук замолчал, подбирая слова. — Возвращайся, — сказал Тэхён вместо него. — Просто возвращайся. Остальное не важно. Чонгук кивнул, резко повернулся и пошёл к драккару, не оглядываясь. Потому что если бы он оглянулся — не смог бы уйти. Тэхён стоял у ворот, пока драккар не скрылся за горизонтом. Потом положил руку на живот, где росла новая жизнь, и прошептал: — Теперь мы вдвоём. Ждём отца. И ветер, который всегда был рядом, тихо вздохнул и унёсся вслед за драккаром, чтобы охранять Чонгука в бою, как обещал.