Выбор ярла

Две недели. Четырнадцать дней, за которые в доме ярла многое изменилось, но кое-что осталось прежним. Дверь починили: новые доски из крепкого дуба, новые петли, выкованные Бьёрном, и тяжёлый замок, который лязгал, когда Чонгук закрывал его на ночь. Теперь никто не мог войти без стука, даже конунг, даже старейшины. Дом стал крепостью. Тэхён в этой крепости обживался понемногу: разложил свои травы на полках, повесил на стену несколько пучков сушёных цветов, поставил на подоконник маленькие глиняные горшочки с мазями. Его вещи перемешались с вещами Чонгука — браслеты лежали рядом с кинжалами, мешок с кореньями соседствовал с запасным мечом. Странное, непривычное соседство, но Тэхён находил в нём что-то успокаивающее. Чонгук каждое утро уходил на тренировочную площадку. Возвращался к обеду, мокрый от пота, усталый, но удовлетворённый. Тэхён за это время успевал приготовить еду — нехитрую, но сытную, и они ели вдвоём, за маленьким столом у очага. Разговаривали мало, больше молчали, и это молчание было не тягостным, а скорее осторожным, как после долгой размолвки, когда слова ещё не вернулись, но мир уже наступил. По ночам они спали на одной кровати, но Чонгук не прикасался к Тэхёну. Он ложился на своей стороне, Тэхён на своей, и между ними оставалось пространство в ладонь шириной. Иногда, во сне, Чонгук переворачивался и его рука падала на талию мужа, тогда Тэхён замирал, не дыша, боясь пошевелиться, чтобы не разбудить. Но Чонгук спал крепко, не просыпался, и утром ничего не говорил. Он не знал, почему не берёт Тэхёна. Не то чтобы не хотел... Хотел, особенно по ночам, когда ворочался без сна и чувствовал тепло чужого тела в ладони от себя. Но что-то останавливало. Может быть, воспоминание о том, как Тэхён морщился от боли, как его тонкие пальцы сжимали подушку, как из горла вырывались не стоны, а всхлипы — не от удовольствия, от страдания. Чонгук не хотел причинять боль. И не хотел чувствовать себя насильником. «Хрупкий, — думал он, глядя на Тэхёна, который сидел у очага, перебирая травы. — Слишком хрупкий для меня. Я сломаю его». Тэхён не жаловался, не просил, не намекал. Он принимал эту дистанцию как данность. Может быть, потому что сам ещё не оправился, может быть, потому что не знал, как просить. Он вообще не умел просить. В Долине его научили только одному — терпеть и ждать. *** На тренировочной площадке жизнь кипела. Воинам не терпелось размяться после долгой зимы. Весна вступала в свои права, снег сошёл почти везде, земля подсохла, и можно было наконец полноценно заниматься, не рискуя провалиться в грязь по колено. Чонгук гонял своих людей жёстко: спарринги, бег с тяжестями, отработка ударов по чучелам. Воздух звенел от криков, лязга деревянных мечей и глухих ударов тел о землю. Хосок, как всегда, был рядом — потный, красный, но довольный. Намджун на тренировки не ходил, его оружием были руны и память, а не меч и щит. Зато другие воины, те, кто ходил с Чонгуком в походы, кто прикрывал его спину и кого он прикрывал собой, собирались на площадке каждый день без напоминаний. Среди них был один, кого Чонгук уважал особенно. Юнги — так звали воина. Он был уже не молод, ему было под сорок, но он всё ещё оставался в строю — невысокий, жилистый, с лицом, изрезанным шрамами как старая карта, и правой рукой, которая не сгибалась до конца — давняя рана, полученная в битве у Южных скал. Он не был ярлом, не был даже хёвдингом, но его слово значило много. Потому что Юнги пережил три войны, семь походов, два кораблекрушения и один плен, из которого вернулся, убив троих стражников голыми руками. Его слушали. Ему доверяли. Он не любил много говорить, но когда говорил — говорил по делу. В тот день, когда Чонгук в очередной раз отправил Хосока в нокдаун (деревянным мечом, но с такой силой, что тот отлетел к краю площадки и рухнул на спину), Юнги подошёл к ярлу и протянул кувшин с водой. — Пей, — сказал он. — А то лопнешь от злости. — Я не злюсь, — буркнул Чонгук, принимая кувшин. — Злишься, — спокойно возразил Юнги. — Уже вторую неделю. Как собака на цепи. Грызёшь всех подряд. Хосок еле ходит после твоих ударов. Чонгук отпил воды, вытер рот рукавом. — Извини. Не нарочно. — Знаю, — Юнги забрал кувшин, отставил в сторону. — Но что-то тебя грызёт. Что-то, о чём ты не говоришь. Можешь рассказать мне, если больше некому. Я, знаешь ли, повидал немало. Умею и помолчать, когда надо. Чонгук посмотрел на него. Лицо Юнги было непроницаемым — ни намёка на насмешку, ни капли любопытства. Простое, суровое лицо человека, которому можно доверить секрет, потому что он унесёт его с собой в могилу. — Не здесь, — сказал Чонгук. — Вечером. У меня. Юнги кивнул, хлопнул ярла по плечу и отошёл, не задавая лишних вопросов. *** Вечером, когда Тэхён ушёл в свою «травяную» комнату (он называл её лекарской, но Чонгук про себя именовал именно так, с лёгкой усмешкой) готовить новые настойки, Чонгук сидел у очага и ждал Юнги . Воин пришёл без стука, но это было условлено заранее. Он переступил порог, осмотрелся, кивнул на новые петли и замок. — Хорошая дверь, — сказал он. — Надёжная. — Бьёрн сделал, — ответил Чонгук, указывая на скамью напротив. — Садись. Юнги сел, вытянул больную ногу, старая рана давала о себе знать в сырую погоду, и положил руки на колени. — Говори, — сказал он. Чонгук помолчал, собираясь с мыслями. Слова давались тяжело, он вообще не привык говорить о таком. С Хосоком можно было обсудить бой, тактику, оружие. С Намджуном законы, саги, политику. Но это… это было другое. Личное. Стыдное почти. — Ты видел Тэхёна, — начал он. — Видел, — кивнул Юнги. — Несколько раз. Парень как парень. Только худой очень. — Он не воин. И не привык к… — Чонгук запнулся. — К тому, что делают в брачную ночь. Юнги хмыкнул, но ничего не сказал. — После той ночи он два дня ходил, как сломанный, — продолжал Чонгук, глядя в огонь. — Морщился от каждого движения. Я… я не хочу, чтобы ему снова было больно. — Так не бери его, — просто сказал Юнги. — Но я должен. Мы мужья. Рано или поздно… — Должен? — перебил Юнги приподняв бровь. — Кто тебе сказал, что ты должен? Жена — да, должна мужу. Чтобы род продолжался, чтобы дети были. Но у тебя не жена. У тебя муж. Детей от него не будет. Так зачем же насиловать себя и его? Чонгук замер. Он никогда не думал об этом так — прямо, грубо, без прикрас. — Я не насилую, — сказал он глухо. — А что ты делаешь? — Юнги наклонился вперёд. — Не берёшь его, потому что боишься сделать больно. Но и не говоришь ему об этом. Держишь дистанцию. Он думает, что ты охладел. Или что он тебе противен. Угадай, кому от этого хуже? Чонгук сжал кулаки. — Я не знаю, как с ним быть, — признался он. — С женщинами просто. Они мягкие, они… знаешь, они созданы для этого. А он… — А он мужчина, — закончил Юнги. — И в этом вся разница. Но не в том смысле, о котором ты думаешь. Мужчины не ломаются так легко, как тебе кажется. Мы, мужики, грубее, выносливее. Даже если он худой и выглядит как девка, внутри он мужик. Стерпит. Привыкнет. Если ты, конечно, не будешь обращаться с ним как с хрустальной вазой. Чонгук поднял голову. — Ты предлагаешь мне быть грубее? — Я предлагаю тебе быть естественнее, — Юнги почесал густую бровь. — Слушай, ярл. Я в походах много чего видел. И мужиков, которые грели друг друга в холодные ночи. И тех, кто сходился не от холода, а от… ну, от желания. Это не редкость. И знаешь, что я заметил? — Что? — Чем больше они заморачивались, тем хуже получалось. А те, кто действовал просто, как с бабой, по сути, те и остались довольны, и партнёров не калечили. Чонгук помолчал, переваривая услышанное. — Ты предлагаешь мне обращаться с ним как с женщиной? — Я предлагаю тебе не усложнять, — Юнги поднялся, разминая затекшую спину. — Хочешь его — возьми. Но спроси сначала. У него. Не делай вид, что ты один решаешь, когда и как. Он взрослый человек. Спроси, захочет ли он. И не делай больно. В остальном будь собой. Не притворяйся нежным, если не умеешь. И не бойся, что сломаешь. Он крепче, чем кажется. Он направился к двери, но на пороге обернулся. — И ещё, ярл, — голос Юнги стал тише. — Если ты его не возьмёшь, он решит, что ты не хочешь. А не хочешь — значит, не любишь. А не любишь — значит, брак фальшивый. Ты этого хочешь? Чонгук покачал головой. — Вот и думай, — сказал Юнги и вышел, тихо притворив за собой дверь. Чонгук остался у очага, глядя на огонь, и думал. О том, что Юнги прав. О том, что он запутался. О том, что боялся не за Тэхёна. Боялся за себя. Своей реакции. Своих желаний. Своей нежности, которую не умел показывать. «Спроси у него, — вспомнил он слова старого воина. — Он взрослый человек». Чонгук поднялся и пошёл в травяную комнату, где Тэхён при свете масляной лампы перебирал коренья. — Тэхён, — сказал он, останавливаясь на пороге. Тэхён поднял голову. В свете лампы его лицо казалось выточенным из слоновой кости — бледное, гладкое, с чёрными глазами, которые смотрели спокойно и немного устало. — Что-то случилось? — спросил он. — Ничего, — Чонгук помолчал, подбирая слова. — Я просто хотел спросить. Тебе… тебе было больно? В ту ночь? Тэхён замер. Пальцы его застыли над корнем, который он собирался отложить. — Было, — сказал он после паузы. — Но не так, чтобы я не смог пережить. — А если бы я спросил заранее? Сказал бы ты «нет»? Тэхён опустил глаза, провёл пальцем по браслету на запястье. — Не знаю, — честно ответил он. — Наверное, нет. Потому что это мой долг. Но я был бы рад, если бы ты спросил. Чонгук кивнул, принимая ответ. — Я буду спрашивать, — сказал он. — Если ты не захочешь, скажи. Я не рассержусь. Тэхён поднял на него глаза. В них мелькнуло что-то похожее на удивление, смешанное с облегчением. — Хорошо, — сказал он. — Я скажу. Чонгук развернулся и ушёл, оставив его одного с его травами и мыслями. В комнате было тихо. Только масляная лампа потрескивала, отбрасывая на стены пляшущие тени. Тэхён долго сидел неподвижно, глядя на дверь, за которой скрылся Чонгук. Потом медленно выдохнул и взял в руки очередной пучок сушёной полыни. — Спрашивать будет, — прошептал он, и в его голосе послышалась слабая, почти неслышная улыбка. — Кто бы мог подумать. Он вернулся к работе, но мысли его были уже не о травах.

***

Первую неделю после свадьбы Тэхён спал тяжело, без сновидений, проваливался в темноту, как в чёрную воду, и просыпался таким же усталым, каким ложился. Боль в теле утихла, но внутри, где-то глубоко, поселилась странная пустота — не боль, не страх, просто отсутствие чего-то важного, чего он не мог назвать. А потом начались сны. Сначала это были обрывки — тени, мелькающие за закрытыми веками, неясные очертания листьев, чьи-то пальцы, перебирающие сухие стебли. Тэхён просыпался и не мог вспомнить, что видел, только смутное чувство, что он что-то упустил. На десятый день сон стал ярче. Ему приснился луг. Не бескрайний, как на юге, а маленький, зажатый между скалами, с ручьём, который бежал по камням, прозрачный и холодный. Трава на этом лугу была незнакомой — высокие стебли с мелкими белыми цветами, похожими на звёзды, и листья, покрытые серебристым пушком. Тэхён никогда не видел такой травы, но во сне знал — она нужна. Для чего-то важного. Для того, без чего он не сможет жить. Он проснулся с этим чувством — уверенностью, смешанной с тревогой. Сел на кровати, посмотрел на Чонгука, который спал на своей стороне, отвернувшись к стене. Тихо вздохнул, опустил ноги на холодный пол. — Что это было? — прошептал он, растирая лицо ладонями. Ответа не было. Только ветер за стенами, тихий, почти ласковый, дул едва слышно, и Тэхёну показалось, что он слышит своё имя. Шёпотом. Снаружи. Он не пошёл. Слишком темно, слишком холодно, слишком страшно. На двенадцатую ночь сон повторился. Тот же луг, тот же ручей, та же трава с белыми звёздами. Но теперь Тэхён мог рассмотреть детали — корни, тонкие и длинные, уходящие глубоко в землю; стебли, не жёсткие, а мягкие, почти бархатные; запах — сладковатый, с горчинкой, похожий на мёд и полынь одновременно. Он стоял посреди этого луга, и ветер гладил его лицо, и в этом ветре было что-то живое — не просто движение воздуха, а чьё-то присутствие. Чьи-то руки, невидимые, осторожные. — Собери меня, — прошептал ветер. — Собери, пока не поздно. Тэхён проснулся с криком. Чонгук вскочил мгновенно — глаза ещё сонные, но рука уже на мече, готовая к бою. — Что? Враги? — Нет, — Тэхён тяжело дышал, прижимая ладонь к груди, где колотилось сердце. — Нет, прости. Просто сон. Чонгук опустил меч, посмотрел на него долгим взглядом. — Страшный? — Странный, — поправил Тэхён. — Не страшный. Странный. Он не стал рассказывать. Не потому, что не доверял. Просто не знал, как объяснить человеку, который не слышит голоса ветра, что трава может звать во сне. На четырнадцатую ночь, ровно через две недели после свадьбы, сон стал невыносимым. Тэхён снова стоял на поле, но теперь трава была не зелёной, а жёлто-коричневой, увядающей. Белые цветы поникли, лепестки облетали, стебли клонились к земле. Ветер выл — не ласково, а тревожно, почти отчаянно. — Ты опоздаешь, — шептал он. — Если не придёшь сейчас — будет поздно. Навсегда. — Для чего поздно? — крикнул Тэхён в пустоту. — Зачем я тебе? Откуда ты знаешь меня? Но ветер не ответил, только взвыл сильнее, и трава вокруг начала сохнуть прямо на глазах, превращаясь в серую, мёртвую пыль. Тэхён проснулся в холодном поту. Это было утро. За окном уже серело, петухи ещё не пели, но день приближался. Чонгук спал, на этот раз на спине, раскинув руки, лицо спокойное, беззащитное во сне. Тэхён долго смотрел на него, потом тихо встал, накинул шерстяной плащ и вышел во двор. Ветер встретил его сразу — не сильный, но настойчивый, он дул с севера, принося запах моря и чего-то ещё — земли, влажной, только что оттаявшей. Тэхён закрыл глаза, подставил лицо ветру. — Где? — спросил он шёпотом. — Покажи мне. Ветер не ответил словами. Он потянул его за рукав, заставил сделать шаг на север, потом ещё один. Тэхён открыл глаза, посмотрел в сторону, куда тянуло — за стены селения, за частокол, туда, где начинался лес и скалы. — Там, — сказал он вслух. — За стенами. Сердце ёкнуло. С тех пор как он приехал, он ни разу не выходил за пределы деревни. Даже не просился. Чужая земля, чужие леса, чужие опасности. Но ветер звал, и Тэхён знал — если не пойти сейчас, он пожалеет. Он вернулся в дом, когда Чонгук уже проснулся и сидел на кровати, потирая шею. — Куда ты ходил? — спросил он, зевнув. — Дышал, — ответил Тэхён, садясь на лавку. — Чонгук, у меня к тебе просьба. Чонгук поднял бровь. — Слушаю. — Мне нужно за стены. Собрать травы. — Какие травы? — Чонгук нахмурился. — Ты же сушил что-то в прошлом месяце. Разве не хватает? — Хватает, — Тэхён покачал головой. — Но мне нужны другие. Я не знаю, какие. Я узнаю, когда увижу. Они… зовут меня. Чонгук смотрел на него так, будто он говорил на незнакомом языке. — Зовут? — переспросил он. — Травы? — Травы. Ветер. Сны, — Тэхён вздохнул, понимая, как безумно это звучит. — Я знаю, ты не веришь. Но это правда. Мне нужно их найти. Пожалуйста. Чонгук молчал долго. Слишком долго. Тэхён уже приготовился к отказу, и к тому, что придётся идти тайком, ночевать в лесу, прятаться от волков и чужих людей. — Хорошо, — сказал Чонгук. Тэхён замер. — Я пойду с тобой, — добавил Чонгук, поднимаясь и натягивая штаны. — Не в лес, конечно, у меня дела к полудню. Но за стены провожу. И назад приведу. Не хватало ещё, чтобы моего мужа волки съели. Тэхён смотрел на него, не веря своим ушам. — Ты серьёзно? — спросил он. — Серьёзнее некуда, — Чонгук натянул сапоги, подпоясался мечом. — Одевайся. Пока солнце низко, успеем и туда, и обратно. Тэхён вскочил, быстро накинул тёплую тунику, штаны и плащ. Браслеты на запястьях он надел все — и те, что с рунами, и простые. Костяной ворон на груди привычно прижался к сердцу. — Готов, — сказал он. Чонгук посмотрел на него — на бледное лицо, на горящие глаза, на дрожащие от возбуждения пальцы. — Веди, — сказал он, открывая дверь. — Ветер твой покажет. Они вышли вдвоём, когда деревня только просыпалась. Солнце висело низко над горизонтом, воздух был прозрачным и холодным, пахло оттаявшей землёй и прелыми листьями. Чонгук шагал рядом, положив руку на рукоять меча, не потому, что ждал нападения, а по привычке. Тэхён шёл чуть впереди, прислушиваясь к ветру, который тянул его за собой, как нить, намотанную на палец. Они миновали ворота, прошли мимо дозорных, которые удивлённо смотрели им вслед, и вышли за частокол. Здесь, за стенами, мир был другим — открытым, свободным, немного пугающим. Тэхён глубоко вздохнул, чувствуя, как лёгкие наполняются чистым, не застоявшимся воздухом. — Куда? — спросил Чонгук. — Туда, — Тэхён указал на север, где между скалами темнел вход в узкую ложбину. — За камни. Чонгук посмотрел туда, прищурился. — Там ручей был, — сказал он. — Летом. Сейчас, наверное, ещё не растаял. — Туда, — повторил Тэхён и пошёл вперёд, не оглядываясь. Он шёл быстро, почти бежал, и Чонгук едва поспевал за ним, не потому, что не мог догнать, а потому, что не хотел мешать. Тэхён не смотрел под ноги, не осторожничал. Он доверился ветру, который нёс его, как сухой лист, не давая упасть. Они дошли до ложбины за четверть часа. Ручей действительно был. Тонкая нитка талой воды, бегущая по камням, ещё не окрепшая, но живая. А вокруг, ни скал, ни мха, ни прошлогодней травы. Только луг . Маленький, зажатый между скалами. С ручьём. С травой, у которой стебли покрыты серебристым пушком, а цветы похожи на белые звёзды. Тэхён остановился, не веря своим глазам. — Это тот самый луг, — прошептал он. — Что? — Чонгук огляделся, не понимая. — Обычниый луг. Ничего особенного. Только вот странно, что цветы распустились так рано... — Для тебя обычный, — Тэхён опустился на колени, протянул руку к растению. Пальцы его дрожали. — А для меня знак. Он коснулся листа — мягкого, бархатного, пахнущего мёдом и полынью. И в этот момент ветер, который всё утро тянул его за собой, стих. Полностью. Так тихо стало, что слышно было, как где-то в скалах поёт невидимый ручей. — Зачем он тебе? — спросил Чонгук, садясь на корточки рядом. — Не знаю, — честно ответил Тэхён. — Ещё не знаю. Но это важно. Очень важно. Он начал собирать траву — осторожно, бережно, срезая стебли ножом, который взял с собой. Не всё подряд, а только те, на которые указывал ветер — самые высокие, самые крепкие, с самыми крупными цветами. Он работал молча, сосредоточенно, и Чонгук не мешал, просто сидел рядом и смотрел, как пальцы мужа ловко перебирают стебли, складывая их в пучок, как лицо его, ещё минуту назад бледное и напряжённое, разглаживается, становится почти счастливым. «Он дома, — вдруг подумал Чонгук. — Здесь, среди своих трав, он дома. Как я на тренировочной площадке или в море». Это была странная мысль, неожиданная. Но от неё стало тепло там, где Чонгук обычно не чувствовал ничего, кроме долга и ответственности. — Тэхён, — сказал он. Тэхён поднял голову. Глаза его были ясными, спокойными. — Да? — Тебе не кажется, что ветер нашептал тебе не только про травы? Что он нашептал тебе… что-то ещё? Тэхён замер, потом опустил глаза. — Может быть, — тихо сказал он. — Но я пока не знаю, что именно. — Узнаешь, — сказал Чонгук. — Время придёт — узнаешь. Он помог Тэхёну подняться, взял у него половину пучков. Тэхён хотел отказаться, но Чонгук уже пристроил травы за пояс, прижав рукой. И они пошли обратно к воротам, к деревне, к дому, который теперь был их общим. Ветер, стихший у ручья, снова подул — теперь с юга, тёплый, почти летний. Он гладил лица, играл с волосами, шептал что-то неразборчивое. Тэхён улыбнулся, впервые за многие дни, и пошёл быстрее. Чонгук шёл рядом, искоса поглядывая на мужа. На его лёгкую, почти невесомую улыбку. На чёрные волосы, которые ветер трепал, как свои. На тонкие пальцы, сжимающие пучки странной травы. «Может быть, — подумал он, — я никогда его не полюблю. Но смотреть на него — уже не тяжело. А это… это уже что-то». Они вошли в ворота, когда солнце поднялось высоко и начало пригревать по-настоящему. Дозорные кивнули им, пропуская. Чонгук проводил Тэхёна до дома, помог занести травы, разложить их на просушку. — Я к обеду вернусь, — сказал он, застёгивая плащ. — Хорошо, — кивнул Тэхён, уже погружённый в свои травы и забывший о мире вокруг. Посмотрев на него ещё мгновение, Чонгук вышел, закрыв дверь, и зашагал к тренировочной площадке, где его уже ждали Хосок и другие воины. Мысли его были заняты странным полем, белыми цветами и улыбкой Тэхёна, которую он видел впервые. «Спроси у него, — вспомнились слова Юнги. — Он взрослый человек». Чонгук усмехнулся про себя. Спрашивать о таком было страшно. Но, может быть, стоило попробовать. Не сегодня. Не завтра. Но когда-нибудь. А пока тренировка. Меч. Пот. Усталость. Привычная жизнь, в которой постепенно, нехотя, прорастало что-то новое. Как те травы на поле за стенами — те, которые звали во сне и наяву.

***

Тренировки перестали помогать. Чонгук заметил это не сразу, сначала списывал на усталость, на весеннюю распутицу, на долгую зиму, во время которой мышцы отвыкли от настоящей работы. Но день шёл за днём, он гонял себя на площадке до седьмого пота, а напряжение не уходило. Оно копилось где-то внизу живота, в позвоночнике, в кончиках пальцев — тягучее, горячее, неумолимое. Хосок, который спарринговал с ним чаще других, начал замечать. — Ты сегодня злой, — сказал он, отбивая очередной удар Чонгука и отступая на шаг, чтобы перевести дыхание. — Ещё один такой выпад, и я улечу в кузницу. — Не ной, — буркнул Чонгук, поднимая меч для следующей атаки. — Я не ною, я констатирую факт, — Хосок уклонился, но не полностью, деревянный клинок скользнул по его плечу, оставляя красную полосу. — Ой! Ты что, серьёзно? — Извини, — Чонгук опустил меч, провёл рукой по лицу, вытирая пот. — Не рассчитал. — Ты уже вторую неделю не рассчитываешь, — Хосок потёр ушибленное место, поморщился. — Что с тобой? Не спишь? Ешь плохо? Или… Он замолчал, не договорив. Чонгук посмотрел на него, и Хосок вдруг понял и усмехнулся. — А, — сказал он, кивая. — Понял. — Ничего ты не понял, — огрызнулся Чонгук. — Понял, понял, — Хосок поднял руки в примирительном жесте. — У тебя молодая жена в доме, прости, муж, а ты тут с нами в поту. Неудивительно, что ты злой. — Заткнись, — Чонгук отвернулся, но шея его покраснела, от злости, от смущения, от того и другого вместе. Хосок не заткнулся. Он подошёл ближе, понизил голос. — Слушай, я не лезу, но… если хочешь поговорить, я рядом. Мы же друзья. — Не хочу, — отрезал Чонгук и снова поднял меч. — Давай, ещё круг. Хосок вздохнул, но спорить не стал. Они отбили ещё два круга, после которых оба валились с ног, но Чонгук всё равно не успокоился. *** Самое странное случилось на третий день после вылазки Чонгука и Тэхена за травами. Они сидели у очага после ужина. Тэхён перебирал принесённые растения: сушил, раскладывал, что-то записывал углём на бересте. Чонгук пил эль, глядя в огонь, и старался не смотреть на мужа. Но не смотреть не получалось. Тэхён сидел на шкуре, поджав под себя ноги, в свободной льняной рубахе, которая сползала с плеча, открывая ключицу. Волосы он распустил — они падали на спину чёрным водопадом, и кончики касались пола, когда он наклонялся. В свете очага его кожа казалась золотистой, а губы тёмно-розовыми, чуть припухшими. Чонгук смотрел и не мог отвести взгляд. Внутри разгоралось знакомое, пугающее тепло, то самое, которое он пытался заглушить тренировками. — Тэхён, — сказал он, и голос его прозвучал хрипло. Тэхён поднял голову. — Да? Чонгук хотел спросить что-то, может быть о травах, может быть о погоде, но слова застряли в горле. Он смотрел на лицо Тэхёна, на его шею, на тонкие пальцы, перебирающие стебли, и чувствовал, как кровь приливает к паху, как член тяжелеет, упираясь в ткань штанов. — Ничего, — выдавил он, отворачиваясь к огню. — Просто спросить хотел. — Спрашивай, — Тэхён отложил травы, повернулся к нему всем телом. — Забудь. Чонгук встал, вышел во двор, не оглядываясь, почти бегом. Там, на холодном ветру, он прислонился к стене, закрыл глаза и заставил себя думать о другом. О битвах. О врагах. О ледяной воде, в которой он тонул два года назад. Ничего не помогало. — Проклятье, — прошептал он, стукнув кулаком по стене. — Что же ты со мной делаешь? Он не знал, к кому обращался — к Тэхёну, который сидел в доме и даже не подозревал, что творится с его мужем, или к самому себе, который не мог справиться с собственным телом. Ночью пришли сны. Чонгук никогда не помнил снов, просыпался с пустой головой, и всё. Но этой ночью он проснулся в поту, с колотящимся сердцем и стоящим членом, и перед глазами всё ещё стояло лицо Тэхёна. В том сне он брал его. Грубо, жадно, не спрашивая разрешения — так, как в первую ночь, но без страха сломать. Тэхён лежал под ним, хрупкий, белый, с чёрными волосами, разметавшимися по подушке, и стонал — низко, протяжно, не сдерживаясь. Чонгук чувствовал его тепло, его влажность, его сопротивление, которое постепенно переходило в податливость. И это было так остро, так неправильно и так желанно, что он проснулся с криком. — Тебе приснилось что-то страшное? — раздался сонный голос Тэхёна с другой стороны кровати. — Нет, — Чонгук сел, уронил голову в ладони. — Просто сон. — Какой? — Тэхён сел тоже, кутаясь в одеяло. В темноте его лица было не видно, только силуэт, тонкий, хрупкий, почти прозрачный. Чонгук не ответил. Он не мог сказать: «Мне снилось, как я тебя трахаю». Не мог признаться, что во сне он ласкал его, целовал, тёрся своим членом о его ягодицы, сжимал тонкую талию так, что на коже оставались следы. — Чонгук? — Тэхён коснулся его плеча, осторожно, словно боясь обжечься. — Всё хорошо, — Чонгук отстранился. — Спи. Он лёг, повернувшись к стене, и долго смотрел в темноту, чувствуя спиной тепло чужого тела. Тэхён посидел ещё немного, потом вздохнул и тоже лёг. Больше они не разговаривали. На следующий день Чонгук чуть не спалился на тренировке. Они отрабатывали удары в парах. Чонгуку достался молодой парень по имени Эйнар — новобранец, который только в этом году начал ходить в походы. Эйнар был здоровым, сильным, но неопытным, и очень старался. Слишком старался. В какой-то момент, когда Чонгук прижал его к земле, Эйнар вывернулся, и их тела соприкоснулись — грудь к груди, живот к животу. На мгновение Чонгук почувствовал чужое дыхание на своём лице, чужое тепло, чужую силу, и член его дёрнулся, начал подниматься. — Отставить! — рявкнул он, отталкивая Эйнара так, что тот отлетел на несколько шагов и рухнул на спину. Все замерли. Хосок, стоявший рядом, перевёл взгляд с Чонгука на Эйнара, потом снова на Чонгука. Ничего не сказал, но в его глазах мелькнуло понимание. — Перерыв, — бросил Чонгук, отходя к краю площадки. Он натянул плащ, хотя было тепло, и сел на бревно, делая вид, что разглядывает небо. Сердце колотилось как бешеное. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, и повторял про себя: «Не сейчас. Не здесь. Не при всех». К нему подошёл Юнги . — Чонгук, — сказал он, садясь рядом. — Ты бледный. Болит что? — Нет, — сквозь зубы ответил Чонгук. — А мне кажется, болит. — Юнги помолчал, потом добавил тихо: — И я знаю, где. У меня тоже было такое, когда я был моложе... Чонгук резко повернулся к нему. — Не лезь! — А я и не лезу, — Юнги поднял руки. — Я просто говорю: это нормально. Мужское тело так устроено. Если его не использовать, оно само найдёт выход. Во сне, например. Или вот так, на ровном месте. — Я не собираюсь использовать чужое тело, — глухо сказал Чонгук. — Я и не предлагаю чужое. — Юнги хмыкнул, почесал подбородок. — У тебя есть муж. Законный. Который, между прочим, тоже мужчина и тоже может хотеть. Ты спрашивал его, хочет ли он? Чонгук промолчал. — Вот и спроси, — посоветовал Юнги, поднимаясь. — А пока береги себя. Не лопни. Мне тебя ещё в походы водить. Он отошёл, оставив Чонгука одного с его мыслями и всё ещё неостывшим телом. Вечером того же дня, когда они остались вдвоём, Чонгук долго сидел у очага и молчал. Тэхён, чувствуя напряжение, тоже не начинал разговор, возился со своими травами, изредка поглядывая на мужа. — Тэхён, — наконец сказал Чонгук. — Да? — Ты… ты хочешь? — Чонгук не смотрел на него. На огонь, только на огонь. — Что именно? — тихо спросил Тэхён, хотя, кажется, понял. — Ну, это. — Чонгук дёрнул плечом. — То, что было в первую ночь. Наступила тишина. Чонгук чувствовал, как Тэхён смотрит на него — изучающе, внимательно, может быть, с лёгким удивлением. — Я не знаю, — наконец ответил Тэхён. — С одной стороны, я твой муж. И я должен. С другой… — Он запнулся. — С другой, мне было больно. И страшно. И я не уверен, что готов снова. — Понятно, — Чонгук кивнул, вставая. — Извини, что спросил. — Не извиняйся, — Тэхён тоже встал, шагнул к нему. — Ты спросил — я ответил. Это честно. Я ценю честность. Они стояли напротив друг друга — Чонгук, высокий, широкоплечий, с горящим взглядом, и Тэхён, тонкий, бледный, но спокойный. Между ними было меньше шага, и Чонгук чувствовал запах трав: полыни, мяты, чего-то сладкого. И под этим разнотравьем запах самого Тэхёна, чистый, немного солёный. — Можно я тебя обниму? — спросил Чонгук. — Просто обниму. Без всего. Тэхён посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул и шагнул вперёд. Чонгук обнял его, осторожно, боясь сломать. Тэхён уткнулся носом ему в грудь, и Чонгук почувствовал его дыхание на своей рубахе, тёплое и прерывистое. — Спасибо, — прошептал Тэхён. — За что? — спросил Чонгук. — За то, что спросил. И за то, что не берёшь силой. Чонгук обнял крепче, прижал к себе, чувствуя, как хрупкое тело расслабляется в его руках. Член снова начал твердеть, от близости, от запаха, от тепла. Но он не двинулся. Не прижался сильнее. Просто стоял и держал мужа в объятиях, чувствуя, как уходит напряжение, не всё, но хотя бы часть. — Я подожду, — сказал он. — Сколько нужно. Не торопись. Тэхён поднял голову, заглянул ему в глаза. — А ты? — спросил он. — Ты не будешь… искать на стороне? — Нет, — твёрдо ответил Чонгук. — Я не изменяю. Ни тебе, ни кому бы то ни было. Я дал клятву. — Хорошо, — Тэхён кивнул, улыбнувшись уголками губ. Они так и стояли обнявшись у очага, пока дрова не прогорели и в доме не стало темно. Никто не хотел отпускать первым. А за окном выл ветер — тот самый, который шептал Тэхёну о травах, которые нужно собрать. Теперь он шептал о другом — о терпении, о времени, о том, что всё придёт, когда нужно. Не раньше и не позже.

***

Тэхён развесил траву на верёвках, протянутых под потолком, как учила его мать — пучками, не слишком тесно, чтобы воздух циркулировал между стеблями. Белые звёздчатые цветы уже начали увядать, лепестки сворачивались в трубочки, но серебристый пушок на листьях стал ярче, словно впитал в себя весь свет, который был в комнате. — Через три дня будут готовы, — сказал он, глядя на свою работу. Чонгук, сидевший у очага, поднял голову. — И что ты с ними сделаешь? — Не знаю ещё, — признался Тэхён. — Ветер показал, как собрать. Как использовать, покажет потом. Чонгук хотел сказать что-то про странные верования южан, но передумал. За две недели он привык к тому, что Тэхён иногда говорит о ветре, как о живом существе, и перестал спорить. Каждому своё. Ему — меч и походы, Тэхёну — травы и шёпот за окном. Он не знал, что в тот самый момент, когда Тэхён развешивал пучки, тончайшая пыльца, невидимая глазу, легче пуха, посыпалась со стеблей и поплыла по комнате. Она оседала на стенах, на шкурах, на одежде, на коже. Она была везде: в воздухе, в воде, в каждом вдохе. Но никто из них не замечал её. Даже Тэхён, который знал о травах больше других, не почувствовал ничего необычного. Только запах — сладковатый, с горчинкой, стал чуть сильнее, чем обычно. В первую ночь после того, как травы развесили, Чонгуку снова приснился сон. Но теперь это был не тот жёсткий, грубый сон, где он брал Тэхёна силой. В этот раз всё было иначе. Они лежали на медвежьей шкуре у очага — не в кровати, а на полу, где огонь был ближе и теплее. Тэхён лежал на боку, лицом к нему, глаза закрыты, дыхание ровное. Чонгук протянул руку и провёл пальцами по его щеке — гладкой, тёплой, с лёгкой щетиной, которая появлялась к вечеру. Тэхён не проснулся, но улыбнулся во сне, чуть заметно. Чонгук наклонился и поцеловал его - в уголок губ, в ямочку над верхней губой, в кончик носа. Тэхён вздохнул и приоткрыл рот. Чонгук поцеловал его в губы, мягко, почти невесомо, чувствуя, как чужие губы раскрываются под его губами. Потом он спустился ниже, к подбородку, к шее, к ключицам. Тэхён выгнулся, подставляясь под поцелуи, и Чонгук слышал его дыхание — прерывистое, частое, уже не сонное. Он провёл языком по ямке между ключицами, и Тэхён всхлипнул — не от боли, от удовольствия. Чонгук проснулся с тяжёлым дыханием и стоящим членом. В комнате было темно, Тэхён спал на своей стороне кровати, отвернувшись к стене. Чонгук долго смотрел в потолок, не в силах заснуть, и думал о том, что этот сон был слаще любого мёда. Тэхён проснулся разбитым, но не от усталости, а от странного, тянущего чувства внизу живота. Он не понимал, что это, и сначала испугался, не заболел ли? Но тело не болело. Оно требовало. Он сел на кровати, посмотрел на Чонгука, который уже одевался, собираясь на тренировку. Широкие плечи, сильные руки, тёмные волосы, ещё влажные после умывания. Чонгук повернулся, и Тэхён поймал себя на том, что смотрит на его губы. На его руки. На его шею, где билась жилка. — Доброе утро, — сказал Чонгук, не заметив этого взгляда. — Доброе, — ответил Тэхён, отводя глаза. Он встал, подошёл к очагу, чтобы разжечь огонь, и почувствовал сладковатый запах трав. Он уже привык к нему, почти не замечал, но сегодня запах показался сильнее, или чувства обострились. «Странно, — подумал он, поднося трут к сухим щепкам. — Может, пора проветрить». Он открыл ставни. Ветер ворвался в комнату, но вместе с ним влетела новая порция той же невидимой пыльцы. Трава снаружи тоже росла — там, за стенами, на маленьком лугу между скалами. И ветер приносил её дыхание в деревню, смешивая с тем, что уже было внутри. Днём, перебирая травы, Тэхён вдруг поймал себя на мысли о Чонгуке. Не просто о муже, который сидит у очага или идёт рядом по улице, а о его теле. О том, как оно выглядело без одежды. О шрамах на груди и спине, о широких ладонях, которые сжимали его талию в первую ночь. О том, как тяжело дышал Чонгук, когда входил в него. Тэхён замер, сжимая пучок сухой полыни. Пальцы его дрожали — не от слабости, от желания. — Что со мной? — прошептал он. — Почему я думаю об этом? Сейчас, средь бела дня? Он попытался отогнать мысли, заняться делом, перетереть коренья, разложить мази по горшочкам. Но мысли возвращались, и каждая новая была откровеннее предыдущей. В какой-то момент он представил, что Чонгук заходит в комнату, подходит к нему со спины, обнимает — так, как обнял вчера у очага, но теперь не останавливается. Руки скользят ниже, под рубаху, пальцы касаются живота, груди, сосков. Тэхён выронил коренья и прижал ладони к лицу. — Боги, — прошептал он. — Что вы со мной делаете? Ответа не было. Только сладковатый запах трав, который витал в комнате. И где-то за стеной: звук падающего топора, крики чаек и далёкий смех детей. Обычный день в обычном селении. Но внутри Тэхёна всё горело. На третью ночь после того, как травы развесили, сны стали общими. Чонгуку приснилось, что он ласкает Тэхёна — медленно, терпеливо, исследуя каждый дюйм его тела. Он целовал его плечи, его живот, его бёдра. Он провёл языком по внутренней стороне бедра, и Тэхён застонал — громко, отчаянно, выгибаясь навстречу. Чонгук проснулся от собственного стона. В ушах звенело, член пульсировал, внизу живота горело огнём. Он повернулся. Тэхён лежал на спине, одеяло сбилось, рубаха задралась, открывая живот и грудь. Он тоже не спал, глаза его были открыты, тёмные, расширенные, влажные. — Ты слышал? — спросил Чонгук хрипло. — Да, — ответил Тэхён. Голос его сел, звучал низко, почти мурлыкающе. — Я... Мне тоже… Снилось. — Что? — Ты. Ты ласкал меня. И мне было хорошо. Очень хорошо. Они смотрели друг на друга в темноте. Между ними снова было расстояние в ладонь, но теперь оно казалось непреодолимым, потому что ни один не решался сделать первый шаг. — Тэхён, — проговорил Чонгук, и его голос дрогнул. — Чонгук, — ответил Тэхён, и в его голосе не было страха. Они протянули руки одновременно и встретились пальцами. Сплели их, как в тот раз, когда сидели за столом под взглядами старейшин. Но теперь никто не смотрел. Только они, только ночь, только сладковатый запах трав, который кружил голову и тянул куда-то, где не было страха. — Я хочу тебя, — сказал Чонгук, и это были не слова из сна, а настоящие, живые, произнесённые в тишине. — Я тоже, — ответил Тэхён. — Не знаю почему. Но хочу. Чонгук притянул его к себе, не грубо, но уверенно, как тянут утопающего из воды. Тэхён уткнулся лицом ему в грудь, обхватил руками за шею. Они лежали так, прижавшись друг к другу, и сердце Чонгука колотилось где-то под рёбрами Тэхёна, а сердце Тэхёна под ладонью Чонгука. — Ты уверен? — спросил Чонгук. — Не будет больно? — Может, будет, — прошептал Тэхён. — Но я хочу попробовать. Не как в первый раз. А по-другому. — Как? — Как во сне. Чонгук закрыл глаза и поцеловал его в макушку, в лоб, в кончик носа. Так же, как во сне. Тэхён вздохнул и приоткрыл рот. Чонгук поцеловал его в губы — мягко, почти невесомо, чувствуя, как чужие губы дрожат под его губами. — Хорошо? — спросил он. — Хорошо, — выдохнул Тэхён. — Ещё. Чонгук спустился ниже — к подбородку, к шее, к ключицам. Тэхён выгнулся, подставляясь под поцелуи, и Чонгук слышал его дыхание — прерывистое, частое, уже не сонное. Он провёл языком по ямке между ключицами, и Тэхён всхлипнул, точно так же, как во сне. — Ты стонал так же, — прошептал Чонгук, поднимая голову. — Я знаю, — ответил Тэхён, и его глаза блеснули, не от боли, от странного счастья. — Я слышал. Утром они проснулись в одной постели, переплетённые, как корни старых деревьев. Чонгук не брал Тэхёна, они только целовались и ласкали друг друга руками, доводя до исступления, но не переходя черту. Тэхён кончил в первый раз от чужих пальцев на своём члене и долго лежал, глядя в потолок, не в силах пошевелиться. — Я не знал, что так бывает, — прошептал он. — Я тоже, — признался Чонгук, убирая влажную прядь с его лба. — Раньше с женщинами было иначе. — Как? — Проще. И скучнее, — он помолчал. — С тобой по-другому. И точно не скучно. Тэхён улыбнулся — широко, открыто, впервые за всё время их знакомства. Чонгук смотрел на эту улыбку и чувствовал, как внутри разливается что-то тёплое, незнакомое, не имеющее названия. Он не знал, что это и есть любовь. И не был уверен, что это она. Но знал, что не хочет, чтобы эта улыбка исчезала. Трава под потолком шевелилась от сквозняка. Невидимая пыльца продолжала падать, оседая на одежде, на коже, на простынях. Сладковатый запах стал сильнее — или чутьё стало острее. Никто из них не догадывался. Ни Чонгук, который списывал свои чувства на долгое воздержание. Ни Тэхён, который верил, что ветер просто помогает ему понять свои желания. Никто из них не знал, что травы, собранные по велению сна, обладают силой, о которой не пишут в лечебниках. Они не были ядовиты. Они не были опасны. Они просто раскрывали то, что уже было внутри — желания, страхи, надежды, которые спали глубоко, пока споры не коснулись кожи и не попали в лёгкие. Боги не любят, когда их торопят. Но они любят, когда им помогают. А трава — это дар богов. Даже если никто не знает, зачем он дан.