Выбор ярла

Спал Чонгук недолго — может, час, может, чуть больше. Огонь в очаге успел прогореть, превратившись в груду серого пепла, и в комнате снова стало прохладно. Он открыл глаза оттого, что замёрзла спина. Стена, к которой он прислонился, вытянула тепло из тела даже через шерстяную рубаху. Рядом, на кровати, тихо посапывал Тэхён, укрытый медвежьей шкурой с головой, как ребёнок, который прячется от страшных снов. За окном было уже совсем светло. Солнце, редкий гость в этих краях, пробилось сквозь тучи и залило комнату мутноватым, но ярким светом. Где-то кричали дети, лаяли собаки, скрипели колодцы. Поселение жило своей обычной жизнью, не подозревая, что в доме ярла только что закончилась маленькая война со старейшинами. Чонгук потянулся, хрустнув шеей, и поднялся. Ноги затекли, спина ныла, не от раны, от неудобной позы. Он прошёлся по комнате, разминая мышцы, подошёл к кровати, заглянул под шкуру. Тэхён спал на животе, разметав волосы по подушке. Лицо его было бледным, бледнее обычного, под глазами залегли тёмные круги. Он выглядел уставшим, измученным, но спокойным. Во сне его пальцы сжимали край подушки, губы были чуть приоткрыты, ресницы вздрагивали — может быть, снилось что-то. Чонгук смотрел на него и чувствовал странную тяжесть в груди. Не жалость. Тэхён не вызывал жалости, даже сейчас, когда был таким хрупким и беззащитным. Скорее ответственность. Он сам выбрал этот брак, сам сказал «да» на совете, сам разделил с ним постель. Тэхён теперь был его. Не просто гость, не просто союзник. Муж. И Чонгук отвечал за него, как отвечал за своих воинов, но все же иначе. Глубже. Личнее. Он отвернулся, отошёл к сундуку, достал чистую одежду. Надо было готовиться к обеду. Конунг сказал — жду в пиршественном зале. А конунга, даже если он твой отец, не заставляют ждать. Чонгук оделся молча, сосредоточенно: штаны, сапоги, льняная рубаха, поверх тёплая шерстяная туника - тёмно-зелёная, почти чёрная, с серебряной пряжкой на вороте. Не парадная, но чистая и достойная. Потом подошёл к кровати, положил ладонь на плечо Тэхёна. — Тэхён, — позвал он тихо. — Просыпайся. Тэхён не отозвался. Чонгук потряс его за плечо, осторожно, но настойчиво. — Тэхён. Обед. Отец ждёт. Шкура зашевелилась. Тэхён приоткрыл один глаз, затуманенный, сонный, посмотрел на Чонгука, потом зажмурился снова. — Не пойду, — прошептал он в подушку. — Пойдёшь, — твёрдо сказал Чонгук. — Надо. — Не надо. — Надо, — Чонгук сел на край кровати, потянул шкуру вниз, открывая лицо Тэхёна. — Вставай. Конунг сказал — быть. Значит, будем. Тэхён открыл оба глаза. В них было столько тоски и нежелания двигаться, что Чонгук почти сдался. Почти. Но он знал, что если они не придут, старейшины получат ещё один козырь. «Смотрите, — зашепчут они. — Молодожёны прячутся, стыдятся, значит, брак ненастоящий». — Помогу одеться, — сказал Чонгук, поднимаясь. — Какую рубаху хочешь? — Всё равно, — безразлично ответил Тэхён, садясь на кровати. Он поморщился, резко, со стоном, прижал ладонь к пояснице. Лицо его перекосило от боли, но он не сказал ни слова. Только стиснул зубы и замер на несколько мгновений, давая телу привыкнуть к вертикальному положению. Чонгук замер, глядя на него. Внутри кольнуло, что-то вроде вины, хотя он не знал, за что именно. За то, что был груб прошлой ночью? За то, что вообще согласился на этот брак? За то, что теперь Тэхёну больно сидеть и вставать? — Держись, — сказал он и вышел в соседнюю комнату, где на лавке лежала одежда Тэхёна, принесённая Эйриком ещё утром, пока старейшины шумели. Он вернулся с охапкой: тёмно-синяя туника, мягкие шерстяные штаны, тёплые носки, новые сапоги из мягкой кожи. Всё простое, мужское, без вышивок и украшений. Тэхён посмотрел на одежду, потом на Чонгука. — Ты выбрал, — сказал он. Не вопрос, утверждение. — Я выбрал, — кивнул Чонгук. — Сегодня ты не невеста. Сегодня ты муж. Тэхён медленно кивнул, взял одежду и начал одеваться. Движения его были замедленными, осторожными, каждое давалось с трудом. Но он не просил помощи, не жаловался. Только иногда замирал, переводя дыхание, и продолжал. Чонгук стоял у очага, делая вид, что рассматривает потухшие угли. На самом деле он наблюдал краем глаза, готовый в любой момент подойти и поддержать, если Тэхён покачнётся. Тэхён не покачнулся. Он оделся сам. Надел тунику, затянул пояс, сунул ноги в сапоги. Волосы, спутанные после сна, собрал в низкий хвост на затылке, перетянул кожаным шнурком. Когда он выпрямился и повернулся к Чонгуку, тот увидел перед собой не вчерашнюю невесту в платье и головном уборе, а мужчину. Уставшего, бледного, с тёмными кругами под глазами, но мужчину. Тэхён стоял прямо, расправив плечи, и смотрел на Чонгука спокойным, уверенным взглядом. — Идём? — спросил он. — Идём, — ответил Чонгук. *** На улице было ветрено, но солнечно. Тэхён вышел первым, Чонгук следом, притворив сломанную дверь как мог. Шаг у Тэхёна был нетвёрдым, он слегка припадал на правую ногу, и каждое движение отдавалось в пояснице тупой, ноющей болью. Он прошёл несколько шагов и споткнулся — носок сапога зацепился за корень, торчавший из земли. Чонгук, сам от себя не ожидая, подхватил его под локоть, удержав и не дав упасть. — Осторожнее, — сказал он, и голос его прозвучал мягче, чем он хотел. — Спасибо, — Тэхён посмотрел на него с лёгким удивлением. — Не ожидал. — Чего? — Что ты поддержишь. Чонгук не ответил. Он убрал руку, но пошёл рядом, вплотную, почти касаясь плечом плеча, готовый в любой момент снова подхватить. Тэхён больше не спотыкался, но Чонгук всё равно оставался рядом. Не отходил ни на шаг. Когда дорога пошла под уклон, он взял Тэхёна за локоть, не спрашивая, не предлагая, просто взял, как берут за руку ребёнка, который может упасть. — Я не ребёнок, — тихо сказал Тэхён. — Знаю, — так же тихо ответил Чонгук. — Но ты устал. И больно тебе. Не притворяйся, я вижу. Тэхён замолчал, и они пошли дальше рядом, рука в руке, как настоящие мужья. *** Пиршественный зал встретил их теплом и гомоном голосов. Длинные столы были заполнены: воины, женщины, дети, старейшины. Все обедали, пили эль и мёд, громко разговаривали, смеялись. Вчерашнее празднование плавно перетекало в сегодняшнее застолье — многие ещё не протрезвели до конца, но уже начали заново. Когда Чонгук и Тэхён вошли, шум ненадолго стих. Все взгляды обратились на них: любопытные, изучающие, насмешливые, сочувствующие. Чонгук шёл чуть впереди, слегка заслоняя Тэхёна плечом. Не нарочно, просто так получалось — он был выше и шире, и его тень падала на мужа, создавая иллюзию защиты. Тэхён шёл рядом, ровно, спокойно, не опуская глаз. Конунг Чон сидел во главе стола, на своём резном кресле. Рядом с ним пустое место - для Чонгука, и ещё одно для Тэхёна. Хельга, как всегда, была рядом, на скамье для знатных гостей, на расстоянии, но достаточно близко, чтобы слышать разговоры конунга. Увидев вошедших, конунг кивнул, указав на места. — Садитесь, — сказал он. — Завтрак остывает. Чонгук подвёл Тэхёна к столу, отодвинул для него скамью, помог сесть. Тэхён опустился на неё медленно, осторожно, стараясь не морщиться от боли. Чонгук сел рядом, близко, почти вплотную, так, что их бёдра соприкасались. Тэхён бросил на него короткий взгляд, но ничего не сказал. Им подали еду — горячий суп с мясом, свежий хлеб, сыр, солёную рыбу. Тэхён взял ложку, попробовал суп, отставил, аппетита не было. Чонгук заметил, но не стал заставлять. Вместо этого он взял кусок хлеба, намазал его мягким сыром и положил на край тарелки Тэхёна. — Поешь, — сказал он тихо. — Хотя бы хлеб. Тэхён посмотрел на хлеб, потом на Чонгука. Взял, откусил маленький кусочек, прожевал. Потом ещё один. Чонгук отвернулся, принялся за свой суп, но краем глаза следил, чтобы Тэхён не останавливался. За столом заговорили о делах: о предстоящем походе на горцев, о том, что пора чинить крыши до весенних дождей, о новой партии мечей, которую обещал привезти южный купец. Тэхён слушал вполуха, сосредоточившись на том, чтобы сидеть ровно и не показывать боли. Спина ныла нестерпимо. Каждое движение отдавалось в пояснице тупой, тянущей болью. Он незаметно положил ладонь на больное место, пытаясь согреть, но это не помогало. Чонгук, заметив это движение, на мгновение замер. Потом его рука легла поверх — широкая, горячая, уверенная. Не спрашивая разрешения, не глядя на Тэхёна, он просто положил ладонь поверх чужой, прижал, согревая. Тэхён вздрогнул — от неожиданности, от странного чувства защищённости, от тепла, которое разлилось по телу вместе с этим прикосновением. — Не надо, — прошептал он. — Увидят. — Пусть видят, — так же шёпотом ответил Чонгук. — Мы мужья. Имеем право. Он не убрал руку. Они так и сидели — рядом, соприкасаясь бёдрами, переплетя пальцы под столом, пока в зале шли разговоры о налогах, о войне, о погоде. Хельга, наблюдавшая из своего угла, видела это. Её губы сжались в тонкую линию, глаза сузились. Она ничего не сказала, только поднесла кубок с мёдом к губам и сделала долгий, медленный глоток. «Ничего, — думала она, глядя на их переплетённые пальцы. — Всё только начинается». Намджун, сидевший напротив, тоже видел. Он улыбнулся, едва заметно, уголками губ, и поднял свой рог с элем, молча провозглашая тост за новобрачных. Чонгук поймал его взгляд, кивнул. Тэхён не заметил, он смотрел на их руки, переплетённые под столом, и чувствовал, как внутри оттаивает что-то, что было замёрзшим много лет. Может быть, это было началом... Может быть, концом... Но в этот момент, в шумном пиршественном зале, среди чужих людей и чужих разговоров, Чонгук и Тэхён впервые за всё время почувствовали себя не чужими друг другу. Они были мужьями. Это было непросто. Но это было. Обед тянулся долго. Слишком долго для Тэхёна, который, сидя на жёсткой деревянной скамье, чувствовал, как с каждой следующей минутой тупая, ноющая боль в пояснице и ниже разгорается с новой силой. Он почти не ел. Сделал несколько глотков супа, откусил от хлеба с сыром, выпил кружку тёплого, чуть сладковатого эля, чтобы согреться изнутри. Чонгук, заметив, что муж больше не притрагивается к еде, перестал уговаривать. Он сам доел свою порцию, допил эль, обменялся парой фраз с отцом о новом замке для двери и, наконец, поднялся. — Мы пойдём, — сказал он конунгу. — Тэхёну нужно отдохнуть. Конунг Чон посмотрел на сына, потом на Тэхёна, прищурился, но спорить не стал. — Идите, — кивнул он. — Вечером жду обоих к ужину. Чонгук кивнул, помог Тэхёну подняться — снова под локоть, снова осторожно, хотя Тэхён пытался сделать вид, что не нуждается в помощи. На этот раз он не спорил. Просто позволил вести себя, чувствуя, как чужая сильная рука поддерживает его, не давая оступиться. Они вышли из пиршественного зала под тихий шепоток — старейшины провожали их взглядами, женщины перешёптывались, мужчины хмыкали в бороды. Чонгук делал вид, что не замечает. Тэхён тоже. До дома они шли молча. Тэхён сосредоточился на том, чтобы ставить ноги ровно и не спотыкаться. Каждый резкий шаг отдавался болью в пояснице. Чонгук шёл рядом, чуть замедляя шаг, подстраиваясь под своего спутника. Не говорил ни слова, но его присутствие было плотным, как стена. Когда они дошли до двери, сломанной, висящей на одной петле, с треснувшей деревянной пластиной, Чонгук помог Тэхёну перешагнуть порог и усадил на лавку у стены. — Посиди здесь, — сказал он. — Я схожу к кузнецу. Закажу петли и замок. И подберу доски для новой двери. — Хорошо, — кивнул Тэхён, откидываясь спиной на холодную стену. Стена была неровной, брёвна выступали, но даже так опереться было легче, чем сидеть без опоры. Чонгук задержался на пороге, оглянулся. — Никого не впускай, — сказал он. — Даже если будут ломиться. Не открывай. — Кто будет ломиться? — устало спросил Тэхён. — Старейшины. Хельга. Кто угодно, — Чонгук помрачнел. — Я скоро вернусь. Он вышел, притворив за собой дверь насколько это было возможно. Тэхён остался один. В доме было тихо. Очаг прогорел, и воздух сделался холодным, северный ветер проникал сквозь щели между брёвнами и через сломанную дверь. Тэхён поёжился, но вставать и подбрасывать дрова не стал, сил не было. Он сидел на лавке, привалившись к стене, закрыв глаза, и слушал, как за окном кричат чайки, где-то вдалеке лает собака, кто-то стучит топором — может, дрова колют, может, чинят забор. Звуки мирной жизни, которая текла вокруг, не замечая его боли. Он провёл ладонью по пояснице, нажал — боль отозвалась глухой пульсацией. Внутри, там, куда не дотянуться рукой, ныло и саднило. Тэхён знал, что это пройдёт, через день, через два, через три. Но сейчас, в этот самый момент, ему хотелось лечь и не двигаться. Он не лёг. Вместо этого открыл глаза, посмотрел на дверь и подумал о том, что неплохо бы перебрать свои вещи. Эйрик, его слуга, наверняка уже принёс сундуки из гостевого дома. Чонгук сказал, что распорядился об этом ещё утром. Тэхён осторожно поднялся, держась за стену, и прошёлся по дому. За перегородкой, в маленькой боковой комнате, стояли его вещи: два кожаных сундука, перетянутых ремнями, и мешок с травами, трогать который он не доверял никому кроме Эйрика. Он вытащил мешок, развязал тесёмки. Внутри: пучки сухих трав, коренья, маленькие глиняные горшочки с мазями, деревянные баночки с порошками. Запах ударил в нос — знакомый, родной, почти забытый за суетой последних дней. Полынь, зверобой, мята, тысячелистник, что-то горькое, что-то сладкое, что-то пряное — палитра лекаря, который знает своё дело. Он сел на пол, медленно, осторожно, стараясь не потревожить больное место, и начал перебирать травы. Руки двигались сами — привычные, отточенные годами движения. Отобрать, понюхать, отложить, взять следующее. Среди пучков и склянок он нашёл то, что искал — маленький глиняный горшочек, запечатанный воском, с надписью углём на крышке: «Мазь от боли». Он сделал её ещё в Долине, для себя, когда особенно сильно болели суставы после сырой погоды. Но сейчас нужна была другая мазь — более сильная, более глубокая, для того, что болело внутри. Он закрыл глаза и прислушался к себе. К боли. К телу. К ветру, который дул за окном. Ветер говорил с ним. Не словами. Образами, запахами, ощущениями. Тэхён открыл глаза, потянулся к мешку. Взял сушёный окопник — для заживления. Корень алтея — для мягкости. Ромашку — чтобы снять воспаление. Добавил щепотку сушёной календулы — для чистоты. И последнее — то, что подсказал ветер: маленький кусочек смолы, тёмной, почти чёрной, пахнущей лесом и дымом. Живица. Древесная кровь, которая затягивает раны быстрее любой травы. Он растолок всё в ступке, медленно, методично, превращая сухие листья и кору в мелкий порошок. Потом добавил растопленного гусиного жира, его принесла Йонджу ещё вчера, как свадебный подарок, и начал смешивать. Движения были круговыми, плавными, почти медитативными. Он не думал о Чонгуке, о старейшинах, о Хельге, о завтрашнем дне. Он думал только о мази. О том, как она будет пахнуть, как ляжет на кожу, как проникнет внутрь и успокоит боль. Когда смесь стала однородной, светло-зелёной, с тёмными вкраплениями смолы, он переложил её в чистый глиняный горшочек, закрыл деревянной крышкой и поставил в угол, где было прохладно — мазь должна была застыть. — Готово, — сказал он вслух, вытирая руки о тряпицу. Он не был уверен, поможет ли это. Но ветер редко ошибался. *** Чонгук вернулся через час, когда солнце уже перевалило за полдень и начало клониться к западу. Он вошёл в дом, не стучась, но и не врываясь, просто открыл дверь (сломанную, жалобно скрипнувшую) и шагнул через порог. В руках он нёс несколько тяжёлых железных петель и новый замок - массивный, с двумя ключами, такой, что не всякий топор возьмёт. — Бьёрн обещал сделать дверь к вечеру, — сказал он, кладя железо на стол. — А пока придётся так. Тэхён сидел на лавке, завернувшись в медвежью шкуру, и смотрел на него из-под усталых век. — Хороший замок, — сказал он, кивая на железо. — Надёжный. — Должен быть, — Чонгук подошёл к очагу, подбросил дров, раздул огонь. — Вломятся ещё раз — пусть пеняют на себя. — Ты их боишься? — спросил Тэхён. — Нет, — Чонгук повернулся к нему. — Но я не хочу, чтобы они беспокоили тебя. Тэхён опустил глаза, пряча улыбку. — Я уже приготовил себе мазь, — сказал он, кивая на горшочек в углу. — От боли. — Мазь? — Чонгук подошёл, взял горшочек, открыл крышку. Запах, травяной, горьковатый, с ноткой дыма, ударил в нос. — Откуда рецепт? — Ветер нашептал, — серьёзно ответил Тэхён. Чонгук посмотрел на него, не зная, шутит тот или говорит правду. Тэхён смотрел в ответ спокойно, без тени усмешки. — Ладно, — сказал Чонгук, закрывая горшочек и ставя его на место. — Надеюсь, ветер знает, что делает. — Он знает, — тихо сказал Тэхён. — Всегда знает. Чонгук хотел спросить, что это значит, но передумал. Вместо этого он подошёл к сундуку, достал чистую тряпицу, разрезал её на полосы. — Помочь? — спросил он, кивая на горшочек. — Намазать? Тэхён замер. Его щёки слегка порозовели — первый раз за сегодняшний день. — Я сам, — сказал он. — Это… личное. Чонгук кивнул, не настаивая. Он отошёл к очагу, сел на шкуру, повернувшись спиной к Тэхёну. — Отвернись, — попросил Тэхён. — Уже, — ответил Чонгук, глядя в огонь. Тэхён не спеша, стараясь не шуметь, отвернулся к стене, откинул край шкуры, приспустил штаны. Кожа на пояснице и ниже была красной, раздражённой, кое-где виднелись следы вчерашней ночи — синяки, царапины. Он взял мазь, зачерпнул пальцами, начал втирать — сначала осторожно, потом смелее, чувствуя, как прохладная, пахнущая лесом и травами масса обволакивает больное место, проникает внутрь, успокаивает. Стало легче. Не сразу, но постепенно боль отступила, превратившись из острой в тупую, из тупой в ноющую, а из ноющей просто в воспоминание о боли. — Помогает? — спросил Чонгук, не оборачиваясь. — Да, — ответил Тэхён, натягивая штаны и запахивая шкуру. — Спасибо. — За что? — За то, что отвернулся. Чонгук промолчал, но его спина, казалось, чуть расслабилась. Он подбросил в очаг ещё дров, и пламя взметнулось, осветив комнату тёплым, золотистым светом. Некоторое время они сидели молча, Чонгук у очага, Тэхён на лавке, закутанный в шкуру. Потом Чонгук сказал, не оборачиваясь: — Вечером надо идти к ужину. Отец сказал — оба. — Я помню, — кивнул Тэхён. — Сможешь? — Смогу. — Если не сможешь, скажи. Я придумаю что-нибудь. Сошлюсь на нездоровье. Тэхён покачал головой. — Не надо врать, — сказал он. — Я пойду. Я не сломаюсь. Чонгук повернулся к нему. В неярком свете очага лицо его казалось мягче, чем обычно — тени сглаживали острые скулы, делали взгляд глубже. — Знаю, — сказал он. — Не сломаешься. Они смотрели друг на друга несколько долгих мгновений, и в этой тишине было что-то новое, не враждебное, не настороженное. Простое. Человеческое. Чонгук отвернулся первым, уставился в огонь. — Отдыхай, — сказал он. — Скоро ужин. Тэхён закрыл глаза, откинулся на стену, чувствуя, как мазь продолжает работать: согревает, успокаивает, лечит. Ветер за окном стих, и в доме стало тихо-тихо, только дрова потрескивали и где-то далеко стучал молот кузнеца — Бьёрн делал новую дверь. Новую дверь для нового дома. Для новой жизни.

***

А пока Чонгук сидел у очага в своём доме, глядя на укутанного в шкуру Тэхёна, в другом конце поселения, в покоях конунга, Хельга готовилась к новому витку своей игры. Она лежала на широкой кровати, застеленной медвежьими шкурами, и смотрела в потолок, где плясали отсветы от догорающего очага. Рядом, раскинувшись на животе и мерно посапывая, спал конунг Чон. После утренней близости он всегда становился сговорчивее — Хельга знала это и пользовалась без зазрения совести. — Ты должен настоять, чтобы они пришли на обед, — шептала она ему на ухо, когда он ещё был в полудрёме, разморенный теплом и сытостью. — И на ужин тоже. Это важно, дорогой. Люди должны видеть, что брак настоящий. Что они не стыдятся. Конунг промычал что-то невнятное, но не возразил. Он вообще редко возражал Хельге — она умела преподносить свои желания так, что они казались его собственными мыслями. Она улыбнулась, глядя на его седую бороду, на тяжёлые веки, на морщины, избороздившие лоб. Старый, усталый, слепой. Легкая добыча для той, кто знает, как натянуть поводья, не дёргая за узду. *** Старейшины пришли к ней сами, ещё до того, как отправились к дому Чонгука. Хельга сидела в своей комнате, расшивала льняную салфетку серебряной нитью, когда в дверь постучали. Она не удивилась — она ждала их. Одд, Ульф и двое других — те, кто были наиболее недовольны браком, те, кто больше всех шептались о «ненормальности» союза между мужчинами. Они вошли, переглядываясь, не зная, с чего начать. Хельга встретила их улыбкой, ангельской, невинной, гостеприимной. — Садитесь, — сказала она, указывая на лавки. — Выпейте мёда. Выглядите уставшими. — Мы не пить пришли, — начал Ульф, но Хельга уже наливала мёд в рога, и он замолчал. — Знаю, — кивнула она, раздавая рога. — Вы пришли поговорить о браке. О том, что он не должен был состояться. О том, что ярл Чонгук совершил ошибку. Они переглянулись. Хельга улыбнулась ещё шире. — Я согласна с вами, — сказала она. — Мой пасынок всегда был горяч и недальновиден. Этот брак — каприз, который со временем пройдёт. Но пока он не прошёл, мы должны… проверить. Убедиться, что всё чисто. — Проверить? — переспросил Одд, прищурив свои мутные глаза. — Проверить, — Хельга наклонилась вперёд, понизив голос. — Завтра утром вы пойдёте к ним. По традиции. Вы имеете право. Они не могут отказать. Вы увидите простыню. Убедитесь, что брак консуммирован. А потом… — Что потом? — спросил один из младших старейшин. — А потом посмотрим, как поведёт себя этот… гость из Долины, — Хельга откинулась на спинку, допила мёд. — Если он будет тихим и покорным — значит, его можно сломать. Если начнёт брыкаться — значит, он опасен. В любом случае, мы получим информацию. А информация — это сила. Старейшины закивали, заулыбались, чувствуя себя посвящёнными в тайный заговор. Они не знали, что Хельга играла с ними так же, как играла с конунгом. Они были всего лишь фигурами на её доске, пешками, которые она двигала туда, куда ей было нужно. После того как старейшины ушли, Хельга долго сидела у окна, глядя на дом, где теперь жил Тэхён. Новоиспечённый муж Чонгука. Тот, кто встал у неё на пути. — Нашёл себе пару, — прошептала она, кусая губу. — Из Долины Ручьёв. Сын конунга, который не умеет держать меч. Красивый, как девка. Мягкий, как воск. Что он может дать Чонгуку? Детей? Нет. Власть? Нет. Земли? Их земли и так почти наши. Она злилась. Злилась на конунга, который позволил этому браку состояться. Злилась на Чонгука, который не поддался на её уговоры. Злилась на Тэхёна, который посмел занять место, предназначенное для её племянницы. Юна, дочь её младшей сестры, была невестой, о чьей свадьбе с Чонгуком Хельга мечтала уже три года. Тихая, послушная, глуповатая — идеальная жена для ярла, который не должен интересоваться политикой. Юна родила бы детей, сидела бы дома, не лезла в дела. А Хельга правила бы через неё, и через конунга, и через Чонгука, и через всё поселение. Но теперь ее план рухнул. Чонгук выбрал мужчину. И не просто мужчину — наследника другого конунга, с которым теперь надо считаться. «Ничего, — подумала Хельга, отходя от окна. — Браки не вечны. Он может овдоветь. Или развестись. Или… просто устать от своего вычурного мужа». Она знала, что мужчины быстро остывают. Особенно к тем, кто не может дать им детей. Рано или поздно Чонгук захочет наследника. И тогда он придёт к ней. Или к кому-то ещё. Но лучше к ней. Потому что она уже подготовит почву. Юна подрастёт, станет ещё красивее. А Тэхён… Тэхёна можно подтолкнуть к ошибке. Можно опозорить, оклеветать, выставить в дурном свете. Можно даже… Хельга не додумала мысль, но улыбка её стала шире и острее. Утренний налёт старейшин на дом Чонгука был её идеей. Она подговорила Ульфа и Одда, пока конунг ещё спал, пообещав им поддержку в других вопросах: налоговых, земельных, судебных. Они клюнули, как рыба на червя, и теперь расхлёбывали последствия. Хельга знала, что Чонгук будет в ярости. Она на это и рассчитывала. Гнев застилает глаза, мешает думать, толкает на необдуманные поступки. Если бы Чонгук ударил кого-то из старейшин или оскорбил их прилюдно — это был бы конец его популярности. Но Чонгук сдержался. Это было плохо. Очень плохо. «У него есть советчик, — думала Хельга, вспоминая спокойное лицо Намджуна, который всё время сидел в тени и наблюдал. — И этот советчик умён. Слишком умён». От Намджуна исходила опасность. Он не поддавался на уговоры, не брал взяток, не пил лишнего. Он просто сидел и смотрел. И запоминал. Хельга чувствовала его взгляд на своей спине даже тогда, когда он смотрел в другую сторону. — Намджун, — прошептала она, пробуя имя на вкус. — От тебя будет много проблем. Но я их решу. Так или иначе. *** Когда Чонгук с Тэхёном пришли на обед, Хельга уже сидела на своём обычном месте — справа от конунга, но чуть позади, чтобы не бросаться в глаза. Она улыбалась гостям, кивала знакомым, делала вид, что ей всё равно. На самом деле она смотрела. И видела. Видела, как Чонгук поддерживает Тэхёна под локоть, помогая идти. Как Тэхён морщится, садясь на скамью. Как его пальцы сжимают край стола, когда боль становится слишком сильной. «Значит, консуммировали, — отметила она про себя. — Не обошлось без крови и боли. Хорошо. Значит, он слаб. Боль делает людей слабыми». Но потом она заметила другое. Как Тэхён сидит прямо, не горбясь, не опуская глаз. Как он отвечает на приветствия спокойным, ровным голосом. Как он не ищет защиты у Чонгука, а сидит рядом, как равный. «Не так прост, — подумала Хельга, намазывая сыр на хлеб. — Одно дело — боль в теле. Другое — сила духа. Этот не сломается от нескольких дней неудобства». Она продолжала наблюдать. Видела, как Чонгук кладёт хлеб на тарелку Тэхёна, как тот берёт его, как ест — маленькими кусочками, через силу. Видела, как их руки соприкасаются под столом, и Чонгук не убирает свою. «Связь, — подумала Хельга, и внутри у неё похолодело. — Настоящая. Не только долг. Не только политика. Они начинают… привыкать». Это было опасно. Привычка перерастает в привязанность, привязанность в нечто большее. Если Чонгук привяжется к Тэхёну, вытеснить его будет практически невозможно. Ни Юна, ни кто-либо другой не сможет занять место в сердце ярла. — Нужно действовать быстрее, — прошептала она, ни к кому не обращаясь. Конунг, сидевший рядом, не расслышал. Он был занят — ел мясо, запивал элем, хвалил поваров. Хельга посмотрела на него, и в её взгляде промелькнуло что-то похожее на брезгливость. «Старый дурак, — подумала она. — Если бы не ты, я бы уже давно женила Чонгука на Юне. Но ты упёрся, решил, что союз с Долиной важнее. Посмотрим, как ты запоешь, когда твой любимый сын начнёт делить постель с мужчиной и забудет о детях». Она знала, что дети — это больное место конунга. Он хотел внуков. Хотел продолжения рода. Если Чонгук не даст ему внуков, конунг может разозлиться. А если разозлится — пересмотрит своё решение о браке. — У нас есть время, — шепнула она себе, поднося ко рту хлеб. — Время работает на нас. *** Вечером, когда Чонгук и Тэхён снова пришли на ужин, Хельга была готова. Она подошла к ним первой, когда они переступили порог, и улыбнулась — широко, приветливо, как любящая мачеха. — Как вы себя чувствуете? — спросила она, глядя на Тэхёна. — Не слишком устали после первой ночи? В её голосе не было насмешки, только забота. Идеальная личина. Тэхён посмотрел на неё спокойно, без вызова, но и без той покорности, которую она ожидала увидеть. — Благодарю за заботу, госпожа, — сказал он ровно. — Всё хорошо. Я чувствую себя прекрасно. Он солгал, и Хельга знала это. Но признать поражение не могла. — Рада слышать, — кивнула она, делая вид, что поверила. — Берегите себя. Молодожёнам нужен отдых. Она отошла, чувствуя на себе взгляд Чонгука — тяжёлый, подозрительный. Он не сказал ни слова, но Хельга прочитала в его глазах всё: «Я знаю, что это ты. Я знаю, что ты замышляешь. Не подходи к нему». Она улыбнулась про себя. Угрозы её не пугали. Она пережила не одного ярла, не одного конунга, не одну войну. Чонгук был всего лишь мальчиком, который возомнил себя взрослым. — Мальчик, — прошептала она, садясь на своё место. — Посмотрим, как ты запоешь, когда твой красивый муж начнёт тебе изменять. А он начнёт. Рано или поздно. Все мужчины изменяют. Она не знала, будет ли это правдой. Но ложь, сказанная достаточно громко и достаточно часто, становится правдой. Она это знала лучше других.