Выбор ярла

Чонгук проснулся от тепла. Это было первое, что он ощутил, ещё не открыв глаза — непривычное, плотное, живое тепло вдоль всего тела. Его правая рука онемела от долгого неподвижного положения, а левая покоилась на чём-то твёрдом и мягком одновременно. Он пошевелился и почувствовал, как под его ладонью кто-то тихо вздохнул. Чонгук открыл глаза. Прямо перед ним, в нескольких дюймах, была спина Тэхёна, голая, бледная, с выступающими позвонками, которые при утреннем свете казались ещё более острыми. Волосы разметались по подушке и плечам чёрными запутанными прядями. Сам Тэхён спал, подложив обе ладони под щеку, и Чонгук, к своему удивлению, обнимал его со спины, прижимая к себе почти вплотную — спина к груди, поясница к животу, ноги сплелись где-то под шкурами. Чонгук замер. Он не помнил, чтобы сам придвинулся. Возможно, это случилось во сне, тело искало тепло, а в комнате было прохладно, очаг прогорел ещё несколько часов назад. Но сейчас, когда он осознал себя в этой позе, ему стало… странно. Не противно, нет. Странно от того, насколько это было естественно. Будто они всегда так спали. Будто это было правильно. Тэхён был маленьким в его руках. Не в смысле роста — они почти не уступали друг другу, а в смысле ощущения. Узкие плечи, тонкая талия, хрупкие кости. Чонгук чувствовал, как под его ладонью поднимается и опускается чужая грудь, как бьётся чужое сердце — ровно, спокойно, безмятежно. Тэхён спал глубоко, как человек, который наконец-то перестал бояться. Чонгук смотрел на его затылок, на изгиб шеи, на то, как чёрные волосы щекотали его собственную руку. Внутри поднималось что-то тёплое, незнакомое, но Чонгук не давал этому имени. Он не любил Тэхёна. Не мог любить — слишком мало времени прошло, слишком много преград стояло между ними. Но то, что он чувствовал сейчас, было сильнее простого удовлетворения от хорошо проведённой ночи. «Привыкну, — подумал он, осторожно высвобождая руку, чтобы не разбудить. — Всё придёт со временем. А пока… пока просто будем рядом». Он сел на кровати, потёр лицо ладонями. В комнате было серо и холодно, сквозь щели в стенах пробивался мутный утренний свет. Дрова в очаге превратились в пепел, и только несколько красных угольков ещё слабо тлели, напоминая о вчерашнем тепле. Чонгук потянулся, хрустнув шеей, и вдруг услышал голоса за дверью. Сначала это был неясный гул — несколько человек говорили одновременно, перебивая друг друга. Потом голоса стали громче, в них послышались резкие, раздражённые нотки. — Вам нельзя туда! — это был голос Хосока, напряжённый, почти злой. — Они спят. Пусть отдохнут. — Спят? Уже девятый час! — скрипучий, старческий голос принадлежал, кажется, старейшине Одду. — Пора вставать. Мы должны убедиться… — Вы ничего не должны! — перебил Сокджин, его голос звучал холодно, как лёд. — Свидетели подтверждают, что брак состоялся. Вашего присутствия здесь не требуется. — Требуется! — вмешался ещё кто-то, и Чонгук узнал голос Ульфа, толстощёкого старейшины с вечно недовольным лицом. — Традиция! Невинность должна быть подтверждена старейшинами, а не какими-то… воинами! — Я не «какой-то воин», — голос Сокджина стал тише, но от этого только опаснее. — Я — Ким Сокджин, лучший лучник Долины Ручьёв и старший из сопровождающих. И я говорю вам: не входить. — А я говорю — войдём! — рявкнул Ульф. Чонгук услышал шаги — тяжёлые, уверенные, несколько пар. Они приближались к двери. Хосок что-то крикнул, потом раздался глухой удар, кто-то кого-то оттолкнул. Сокджин выругался. Чонгук впервые слышал, чтобы этот красивый, спокойный мужчина ругался, но сейчас в его голосе было столько ярости, что волосы на затылке Чонгука встали дыбом. — Назад! — крикнул Хосок. — Пропустите! — это уже был Одд. — Именем конунга! Дверь распахнулась с таким грохотом, что Чонгук подскочил на месте. В проёме стояли четверо: Одд, Ульф и ещё двое старейшин, которых Чонгук знал хуже. За их спинами Хосок с Сокджином, оба бледные от гнева. Хосок держался за плечо, видимо, его оттолкнули сильнее, чем следовало. Чонгук не растерялся. Одним движением он натянул шкуру на Тэхёна, укутывая его с головой, и сам сел на край кровати, закрывая собой мужа. Глаза его сузились, челюсти сжались. Он смотрел на старейшин так, как смотрит волк на охотников, вторгшихся в его логово — с ненавистью и готовностью убить. — Вы, — голос Чонгука прозвучал низко и ровно, но в этой ровности было столько угрозы, что даже Ульф, всегда наглый, сделал шаг назад. — Вон. Немедленно. — Ярл Чон, — начал Одд, пытаясь придать голосу достоинство, — мы пришли по обычаю. Мы должны убедиться… — Ты должен убедиться в том, что я тебе разрешу, — перебил Чонгук, вставая. Он был совершенно голым, он не спал в одежде, в отличие от старейшин, но это ничуть его не смущало. Его тело, натренированное годами боёв, покрытое шрамами и мышцами, говорило само за себя. — Я сказал вон! — Мальчик, не забывайся! — окрысился Ульф. — Мы старейшины! Твой отец нас уважает! — Моего отца здесь нет, — тихо сказал Чонгук, делая шаг вперёд. — Есть только я. И мой муж. Которого вы разбудили. Которого вы хотите рассматривать, как барана на бойне, — он повысил голос. — Вон, я сказал! Сзади, из-под шкуры, послышалось шевеление. Тэхён проснулся. — Что… — начал он сонным, хриплым голосом, но Чонгук не дал ему договорить. — Лежи, — приказал он, не оборачиваясь. — Не высовывайся. Тэхён, видимо, понял. Под шкурой стало тихо. Только пальцы его, Чонгук увидел это боковым зрением, высунулись из-под края и вцепились в медвежий мех. — Мы имеем право, — упрямо повторил Одд, но голос его уже не звучал так уверенно. — Традиция… — Традиция не требует, — Чонгук шагнул к ним, и старейшины попятились. — Чтобы вы врывались в спальню ярла в девятом часу утра, как тати в чужой дом. Традиция требует, чтобы вы дождались приглашения. А если я его не даю, значит, проверки не будет. — Но свидетели! — воскликнул Ульф, указывая на Хосока и Сокджина, которые наконец протиснулись в дверь и встали между старейшинами и Чонгуком. — Свидетели подтверждают, — холодно сказал Сокджин. — Брак состоялся. Всё, что требовалось. — Покажите простыню, — потребовал один из младших старейшин, тот, что помоложе и понаглее. — Мы должны увидеть кровь. Чонгук побелел от ярости. — Ты, — сказал он, глядя на этого старейшину так, что тот побледнел. — Сейчас выйдешь вон. Или я вынесу тебя. Голым. На руках. Перед всем поселением. Выбирай. Старейшина открыл рот, закрыл, посмотрел на Ульфа, на Одда — те молчали. Потом медленно, пятясь, вышел за дверь. — Мы вернёмся, — сказал Ульф, уже не так уверенно. — С конунгом. — Возвращайтесь, — кивнул Чонгук. — С конунгом или без. Я скажу то же самое. Моего мужа не будут осматривать. Моего мужа не будут трогать. Мой муж не женщина. И не игрушка для ваших грязных обычаев. Я сказал всё. Он махнул рукой, и Сокджин с Хосоком, поняв жест, начали выталкивать старейшин вон. — Выходите, — требовал Хосок, подталкивая Ульфа в спину. — Выходите, говорю. Не позорьтесь. — Мы пожалуемся конунгу! — крикнул Ульф уже из коридора. — Жалуйтесь, — крикнул в ответ Чонгук. — Я тоже пожалуюсь. На вторжение в частные покои. — Это не частные покои! Это дом ярла! — Который теперь и мой дом, — вдруг подал голос Тэхён из-под шкуры. Голос его был тихим, но твёрдым, как удар кремня о сталь. — И вы здесь не гости. Убирайтесь. В комнате повисла тишина. Старейшины переглянулись, потом один за другим, бормоча проклятья, вышли в коридор. Сокджин закрыл за ними дверь и прислонился к ней спиной, выдыхая. — Вот уроды, — сказал он устало. — Извините за выражение. Хосок опустился на лавку, держась за ушибленное плечо. — Они сломали дверь, — сказал он с недоумением. — Представляете? Сломали дверь! В доме ярла! Это что, нормально? — Это Хельга, — глухо сказал Чонгук, всё ещё стоя посреди комнаты голым и не обращая на это внимания. — Она их подговорила. Хотела унизить Тэхёна. — Унизить не вышло, — заметил Сокджин. — Вышло только то, что вы теперь враги с половиной старейшин. — Плевать, — отрезал Чонгук. — Они не смеют врываться в мой дом. Никто не смеет. Он повернулся к кровати. Тэхён по-прежнему лежал под шкурой, высунув наружу только чёрную макушку. — Всё закончилось, — тихо сказал Чонгук, садясь на край кровати. — Они ушли. Можешь вылезать. Шкура сползла, открывая встрепанного, заспанного Тэхёна. Он сел, кутаясь в край меха, и посмотрел на Чонгука большими, всё ещё затуманенными после сна глазами. — Ты был великолепен, — сказал он, и в голосе его прозвучало что-то похожее на восхищение. — Я не знал, что ты умеешь так… говорить с ними. — Я умею не только мечом махать, — буркнул Чонгук, отворачиваясь. — Иди умойся. Скоро завтрак. Он встал, нашёл штаны, натянул их, потом рубаху. Всё это время он чувствовал на себе взгляд Тэхёна — спокойный, изучающий, без тени стыда или смущения. Сокджин и Хосок отвернулись, давая Тэхёну возможность одеться. Чонгук подошёл к двери, провёл пальцами по сломанной деревянной пластине. — Будет новая дверь, — сказал он. — И новый замок. И никто больше не войдёт без спроса. Он оглянулся на Тэхёна, который уже натягивал рубаху поверх льняной сорочки. На его шее виднелись красноватые следы — там, где Чонгук, сам того не заметив, прикусил кожу в пылу страсти. Следы. Метки. «Мой, — подумал Чонгук, и мысль эта пришла неожиданно, но удивительно естественно. — Он теперь мой. И я его. Хотим мы этого или нет». — Ты как? — спросил он, когда Тэхён поднялся и, слегка поморщившись, сделал первый шаг. — Нормально, — ответил Тэхён. — Тело болит, но это пройдёт. — Пройдёт, — кивнул Чонгук. — Дай руку. Тэхён протянул руку. Чонгук сжал её — нежно, почти бережно, помогая дойти до скамьи, где стоял кувшин с водой. Сокджин смотрел на это и молчал. Хосок тоже молчал. Но в их взглядах читалось одно и то же: «Может быть, из этого что-то выйдет». Тэхён сел на лавку, придерживаясь за край стола. Движения его были осторожными, замедленными, каждое давалось с заметным усилием. Он не жаловался, не хмурился, даже не вздыхал, но Чонгук видел, как напряжены его плечи, как побелели пальцы, сжимающие деревянную столешницу. Сокджин тоже это заметил. Он стоял у стены, скрестив руки на груди, и его красивое лицо было неподвижно, как маска. Только глаза, тёмные, быстрые, следили за каждым движением друга. Он ничего не сказал, но Чонгук почувствовал на себе его взгляд — короткий, острый, как стрела, пущенная в цель. «Не обидь его», — говорил этот взгляд. Чонгук мысленно огрызнулся, но промолчал. Он отошёл к очагу, подбросил сухих веток в догорающие угли, подул. Пламя лизнуло кору, разгораясь. Тепло поползло по комнате, вытесняя утренний холод. Хосок сидел на лавке у двери, все ещё потирая ушибленное плечо, и хмуро смотрел в пол. — Дверь, — сказал он, кивая на сломанные деревянные пластины, которые висели на одной петле. — Надо будет починить. — Починим, — отрывисто бросил Чонгук. — Я сказал уже. — А старейшины? — Хосок поднял голову. — Они так не уйдут. Ты их знаешь. Они будут давить. Через отца, через совет, через… — он махнул рукой. — Через что угодно. — Пусть давят, — Чонгук взял с полки чистую кружку, налил в неё воды из кувшина, протянул Тэхёну. — Пей. Тэхён взял кружку, отпил маленький глоток, поморщился — вода была ледяной, из колодца. Но пить хотелось. Он сделал ещё глоток, потом ещё, осушил кружку до дна и поставил её на стол. — Спасибо, — сказал он тихо. Чонгук кивнул. Он хотел сказать что-то ещё — может быть, спросить, не нужно ли чего, может быть, предложить позвать лекаря (хотя лекарь здесь был сам Тэхён, ирония), но в этот момент за дверью снова послышался шум. Шаги. Много шагов. Голоса — резкие, возбуждённые, сварливые. — Они вернулись, — сказал Хосок, вскакивая. — Я слышу, — Чонгук повернулся к двери, его лицо окаменело. — Сокджин, закрой. Сокджин уже стоял у двери, прислонившись к ней спиной, но дверь была сломана, её можно было открыть одним толчком, даже не касаясь ручки. Он это понимал, Чонгук это понимал, все это понимали. — Идут с конунгом, — сказал Хосок, выглянув в щель между косяком и стеной. — Я вижу его. И Одда. И Ульфа. И ещё человек пять. — Отлично, — сквозь зубы процедил Чонгук. — Просто отлично. Тэхён медленно поднялся с лавки, опираясь на стол. Его шатало. Чонгук заметил, как дрожат колени под тканью рубахи. Но Тэхён выпрямился, расправил плечи, поднял голову. Он не собирался прятаться. Не собирался сидеть и ждать, пока его будут осматривать, как скотину на ярмарке. Чонгук шагнул к нему, накинул на его плечи тяжёлую медвежью шкуру, ту самую, под которой они спали. Шкура была большой, тёплой и почти скрывала Тэхёна целиком, оставляя снаружи только лицо и кончики пальцев, вцепившихся в мех. — Сиди, — сказал Чонгук, усаживая его обратно. — Не вставай. Не надо им показывать, что тебе тяжело. — Я не хочу сидеть, — возразил Тэхён, но в голосе его не было упрямства, только усталость. — Посиди для меня, — попросил Чонгук. — Пожалуйста. Тэхён посмотрел на него долгим взглядом, потом кивнул и опустился на лавку, кутаясь в шкуру. Чонгук выпрямился, встал перед ним, заслоняя собой. Сокджин отошёл от двери, встал сбоку, так, чтобы видеть и дверь, и Тэхёна, и Чонгука. Хосок замер у стены, сжимая кулаки. В этот момент дверь распахнулась. Внутрь, не спрашивая разрешения, вошёл конунг Чон в сопровождении пятерых старейшин. Среди них были и Одд с Ульфом, и тот молодой наглый старейшина, которого Чонгук выгнал первым, и ещё двое — седые, морщинистые, с колючими глазами. Конунг выглядел уставшим и злым. Он не выспался — вчерашний пир давал о себе знать: красные глаза, помятая одежда, седые волосы, торчащие в разные стороны. Но он был трезв, это Чонгук отметил сразу. Если бы отец был пьян, он бы не пришёл. Значит, старейшины сумели его убедить, пока он был в состоянии слушать. — Чонгук, — конунг остановился посреди комнаты, обводя взглядом присутствующих. — Что за шум? Почему ты не пускаешь старейшин? Зачем сломал дверь? — Не я сломал, — холодно ответил Чонгук. — Они. Ворвались в спальню, когда мы спали. — Мы имели право! — выкрикнул Ульф из-за спины конунга. — Традиция! — Заткнись, — рявкнул конунг, не оборачиваясь. Ульф замолчал, но лицо его побагровело от обиды. Конунг перевёл взгляд на Тэхёна. Тот сидел на лавке, укутанный в шкуру, бледный, но спокойный. Их глаза встретились на мгновение. Тэхён не опустил взгляд. Конунг хмыкнул, то ли одобрительно, то ли удивлённо, и снова повернулся к сыну. — Они говорят, ты не даёшь проверить простыню, — сказал он. — А это, Чонгук, обязательно. Ты знаешь. Без подтверждения брак не считается действительным. — Брак считается действительным после клятв и жертвы, — возразил Чонгук. — Простыня — это обычай, а не закон. — Обычай, который чтят все, — вставил Одд. — Или ты хочешь, чтобы о вашем браке судачили, как о ненастоящем? — А мне всё равно, что судачат, — Чонгук скрестил руки на груди. — Я знаю, что брак настоящий. Тэхён знает. Свидетели знают. Боги знают. А мнение сплетников меня не волнует. — Мнение сплетников становится мнением народа, — тихо сказал конунг. — А мнение народа — это твоя власть. Или ты забыл, сын? Чонгук замолчал. Он не забыл. Он знал, как быстро слухи расползаются по поселению, как они меняются, обрастают подробностями, превращаясь в грязные сплетни. Если он сейчас откажет старейшинам, завтра все будут говорить, что брак не был завершён, что Тэхён не покорился или ещё хуже — что Чонгук вообще не смог. — Покажи простыню, — сказал конунг, уже мягче. — И они уйдут. И никто больше не придёт. Обещаю. Чонгук посмотрел на отца долгим, тяжёлым взглядом. Потом перевёл взгляд на старейшин — те стояли, как стая воронов, ожидающих падали. Потом на Тэхёна. Тэхён смотрел на него снизу вверх. В его тёмных глазах не было страха. Не было надежды. Только спокойствие. Такое же, как тогда, на берегу, в первый день их встречи. «Делай как знаешь», — говорил его взгляд. — Хорошо, — сказал Чонгук, и старейшины зашевелились, заулыбались. — Но при одном условии. — Каком? — спросил конунг. — Смотреть будете издалека. Не прикасаться. И уйдёте сразу, как увидите то, что хотите. — Согласны, — кивнул Одд, и остальные закивали. Чонгук подошёл к кровати, сдёрнул верхнюю шкуру. Простыня — льняная, белая, вчера ещё чистая, лежала под ней скомканная, с тёмными пятнами в центре и на краях. Кровь. Он сам удивился, как много её было. Вчера, в полутьме, ему казалось, что несколько капель. Но на свету пятна выглядели внушительными — тёмно-бурые, засохшие, не вызывающие сомнений. Старейшины замерли. — Видите? — сказал Чонгук, поворачивая простыню так, чтобы все увидели. — Брак состоялся. Невинность подтверждена. Всё по вашим дурацким обычаям. Теперь уходите. Одд подошёл ближе. Чонгук шагнул к нему, загораживая простыню. — Сказал, издалека! Одд остановился, прищурился, покивал. — Да, — сказал он. — Вижу. Всё чисто. — Не «чисто», а как надо, — поправил конунг, и в его голосе послышалось раздражение. — Так, вы получили, что хотели? Тогда — вон. Все. Оставьте молодых в покое. Старейшины забормотали, задвигались, но никто не спешил уходить. — А простыня? — спросил Ульф. — По обычаю, её вывешивают на всеобщее обозрение. Чтобы все видели и не сомневались. Чонгук побелел от ярости. — Не вывесите, — сказал он. — Я запрещаю. — Ты не можешь запретить, — возразил Ульф. — Это традиция. — Я ярл, — тихо сказал Чонгук. — И я запрещаю. Потому что мой муж не женщина, и я не позволю выставлять его интимные подробности на посмешище. Всё. Точка. Если кто-то скажет еще хоть слово об этой простыне, я вызову его на хольмганг. До смерти. Голыми руками. Старейшины попятились. Конунг Чон вздохнул — тяжело, устало, как человек, который давно понял, что сына не переупрямить. — Довольно, — сказал он. — Мой сын сказал. Простыню не вывешивать. Брак считается состоявшимся. Все, кто не согласен, могут поговорить со мной. Но лучше не надо. Старейшины, бормоча, начали выходить. Последним, нехотя, ушёл Ульф, бросив на Чонгука злобный взгляд. Конунг задержался на пороге, посмотрел на сына, потом на Тэхёна. — Ты молодец, — сказал он неожиданно. — Оба молодцы. Отдыхайте. К обеду жду в пиршественном зале. Он вышел, прикрыв за собой сломанную дверь, насколько это было возможно. Хосок выдохнул, сползая по стене на лавку. — Ну и утро, — сказал он. — Лучше бы я вчера не пил. Сокджин подошёл к Тэхёну, присел на корточки, заглянул в глаза. — Ты как? — спросил он тихо, только для друга. — Нормально, — так же тихо ответил Тэхён. — Голова болит. И спина. Но жить буду. — Конечно, будешь, — Сокджин сжал его плечо, поднялся. — Я пойду, проветрюсь. А то от этих стариков дышать нечем. Он вышел, кивнув Чонгуку на прощание. Хосок, поняв, что остался лишним, тоже потянулся к двери. — Я в кузницу, — сказал он. — Надо Бьёрну помочь. А вы… — он запнулся, подбирая слова, — вы отдыхайте. Оба. Дверь за ним закрылась, криво, неплотно, но закрылась. Чонгук стоял посреди комнаты, глядя на простыню, которую он так и не убрал. Кровь на белом льне казалась криком — громким, неприличным, выставленным напоказ. — Прости, — сказал он вдруг. — Я не должен был соглашаться. — Ты должен был, — ответил Тэхён из-под шкуры. — Иначе они бы не отстали. Ты сделал правильно. — Унизительно. — Всё это унизительно, — Тэхён усмехнулся, беззлобно, скорее устало. — Свадьба в женском платье, осмотр простыни, свидетели в соседней комнате. Я как-то привык к унижению за последние годы. А ты нет. Ты ярл. Тебя никогда не унижали. Чонгук повернулся к нему. — Ты думаешь, что ярлов не унижают? — спросил он. — Меня каждый день унижают. Отцом. Старейшинами. Ожиданиями. Просто я не показываю. Он подошёл к лавке, сел рядом с Тэхёном, взял его заледеневшие пальцы в свои — тёплые, широкие. — Я научусь, — сказал он. — Научусь защищать тебя. Правильно. Не только от врагов с мечом. Тэхён посмотрел на их переплетённые пальцы. — Я и сам могу защитить себя, — тихо сказал он. — Словами. Травами. Терпением. Но… приятно, когда кто-то ещё стоит рядом. Они замолчали. Огонь в очаге разгорался, отбрасывая на стены прыгающие тени. Где-то за окном кричали поздние петухи, кузнец уже начал свою утреннюю песню — звонкую, ритмичную, успокаивающую. Чонгук поднялся, свернул простыню вместе с пятнами, сунул её в угол, подальше от глаз. — Спрячем, — сказал он. — Никто её больше не увидит. Тэхён кивнул, кутаясь в медвежью шкуру. Ему всё ещё было трудно сидеть прямо — тело ныло, напоминая о прошедшей ночи. Но рядом с Чонгуком, в тепле и тишине, боль казалась не такой острой. Чонгук присел на корточки перед очагом, подбросил ещё веток. — Хочешь есть? — спросил он. — Нет, — Тэхён покачал головой. — Пить хочу. И спать. Очень хочу спать. — Спи, — Чонгук кивнул на кровать. — Я посторожу. Никто не войдёт. — А ты? — А я посижу здесь. — Он поудобнее устроился на шкуре перед очагом, прислонившись спиной к стене. — Мне тоже не помешает отдохнуть. Тэхён посмотрел на него, на огонь, на простыню в углу, на сломанную дверь — всё это было его жизнью теперь. И, как ни странно, он не чувствовал отчаяния. Было тяжело. Было больно. Было страшно. Но рядом был человек, который не бросил его. Который закрыл собой. Который сказал старейшинам «нет», даже когда все были против. «Может быть, — подумал Тэхён, закрывая глаза, — Из этого что-то выйдет. Не сразу. Но выйдет». Он провалился в сон — глубокий, тёплый, без сновидений, чувствуя, как где-то рядом потрескивает огонь, и мир затихает, давая передышку. Чонгук сидел у очага, смотрел на пламя и думал о том, как быстро ломаются старые обычаи. И как трудно строить новые.