Выбор ярла

День свадьбы начался затемно, когда небо на востоке только начинало светлеть, а звёзды ещё не успели погаснуть. Тэхёна разбудил стук в дверь — тихий, но настойчивый. Он не спал почти всю ночь, только задремал под утро, и сейчас чувствовал странную пустоту в голове и тяжесть во всём теле. Будто его вымыли изнутри и снаружи, оставив одну пустую оболочку. — Войдите, — сказал он, садясь на лавке и кутаясь в шерстяное одеяло. Дверь отворилась, и в дом хлынули женщины — человек десять, не меньше. Впереди шла та самая старуха, родственница конунга, с острым носом и колючими глазами. За ней Йонджу, которую Тэхен окончательно вылечил от отравления, и ещё несколько молодых женщин, чьи лица он знал, но не запоминал имён. — Пора, — сказала старуха, бесцеремонно откидывая одеяло. — Вставай. Сегодня твой день. Тэхён поднялся, чувствуя себя неловко под десятком женских взглядов. Он привык к одиночеству, к тишине, к тому, что его тело принадлежало только ему. Сейчас же его будто выставили на всеобщее обозрение, как товар на ярмарке. — Сначала омовение, — распорядилась старуха. — Вода готова. Йонджу, поможет. Йонджу подошла к Тэхёну, взяла его за руку — мягко, с теплотой. — Не бойся, — шепнула она. — Это просто обычай. Я буду рядом. Тэхён кивнул, позволяя увести себя в дальний угол дома, где за ширмой из грубой ткани стояла большая деревянная бадья с горячей водой. Пар поднимался над ней белыми клубами, пахло травами: можжевельником, мятой, душицей. Те самые травы, которые Тэхён сам заготовил неделю назад и отдал женщинам для омовения. Ирония судьбы. — Раздевайся, — сказала Йонджу, когда они остались вдвоём за ширмой. Тэхён замешкался. Он никогда не раздевался при чужих — даже при матери, даже при Сокджине, который был ему как брат. Стыд обжёг щёки. — Я сам, — сказал он. — Отвернись. Йонджу послушно отвернулась, принялась перебирать чистые полотенца, разложенные на скамье. Тэхён быстро скинул рубаху и штаны, скользнул в тёплую воду, чувствуя, как она обволакивает тело, расслабляет мышцы, смывает напряжение последних дней. — Готово, — сказал он, когда вода сомкнулась у него над грудью. Йонджу повернулась, взяла в руки жёсткую мочалку из льняного волокна и кусок мыла — тёмного, пахучего, сделанного из золы и жира. — Я сам, — снова сказал Тэхён, но Йонджу покачала головой. — Так надо, — мягко, но твёрдо сказала она. — Традиция. Невесту моют женщины рода жениха. Это знак принятия. Тэхён стиснул зубы, но не стал спорить. Он закрыл глаза и позволил чужим рукам водить мочалкой по его плечам, спине, рукам. Йонджу делала это осторожно, почти нежно, словно понимала, как тяжело ему сейчас. — У тебя красивая кожа, — тихо сказала она. — Белая, гладкая. Как у девушки. — Я не девушка, — глухо отозвался Тэхён. — Знаю, — кивнула Йонджу. — Но сегодня ты невеста. И твоя красота — это дар. Не стыдись его. Она закончила мыть, помогла Тэхёну выйти из бадьи, обтерла сухим мягким полотном. Потом позвала остальных. Когда Тэхён вышел из-за ширмы, закутанный в полотенце, женщины охнули. Его кожа, влажная и распаренная, светилась в свете масляных ламп. Чёрные волосы мокрыми прядями падали на плечи, лицо было чистым, без единого изъяна, острые скулы, пухлые губы, длинные ресницы, оттенённые тенью усталости. Он выглядел… неземным. Как одно из тех существ, о которых рассказывают в сагах — наполовину человек, наполовину дух. — Садись, — сказала одна из женщин, указывая на скамью у очага. Тэхён сел. Началось самое долгое — одевание. Первым на него надели тонкую льняную сорочку до середины бедра. Потом надели шерстяное платье, то самое, тёмно-синее, с серебряной вышивкой. Ткань скользнула по телу, облепила плечи, грудь, бёдра. Тэхён почувствовал себя запертым в кокон — красивым, но чужим. — Руки, — сказала старуха. Тэхён протянул руки. На запястья надели браслеты: его собственные, привезённые из Долины, плюс новые, из поселения конунга Чона — широкие серебряные кольца с гравировкой в виде драконьих голов. На грудь повесили брошь-сокола с янтарём — тяжёлую, холодную, давящую на ключицы. — Волосы. Тэхён распустил мокрые пряди. Женщины принялись расчёсывать их, сушить у огня, заплетать в сложную причёску — множество тонких косичек, собранных на затылке в узел. Сверху — головной убор: высокая шапка из белого льна, расшитая бисером и серебряными подвесками, которые тихо звенели при каждом движении. Убор закрывал лоб до самых бровей, оставляя открытыми только глаза, нос и губы. — Обувь. Кожаные туфли с загнутыми носами, расшитые бисером — такие же синие, как платье. Тэхён сунул в них ноги, чувствуя, как чужая обувь сжимает пальцы. Наконец, всё было готово. — Встань, — скомандовала старуха. Тэхён встал. Женщины отступили на шаг, разглядывая своё творение. На мгновение в комнате стало тихо. — Боги, — прошептала одна из молодых женщин, прижимая руки к груди. — Какой красивый… — Не как женщина, — поправила старуха, окидывая Тэхёна колючим взглядом. — Как… что-то другое. Мужчина в женском платье, но… красивый. Очень. Тэхён посмотрел на своё отражение в полированном бронзовом зеркале, которое кто-то из женщин держал перед ним. Он не узнавал себя. В зеркале стояла незнакомка — высокая, стройная, с бледным лицом и чёрными глазами, обрамлёнными белым льном. Платье сидело на нём идеально — талия, подчёркнутая широким поясом с янтарными вставками, плечи, открытые ровно настолько, чтобы не казаться неприличными, но достаточно, чтобы заметить отсутствие женской груди. Да, он был мужчиной — это было видно по ширине плеч, по отсутствию изгибов там, где у женщины была бы талия и бёдра, по острым углам челюсти. Но это не делало его уродливым. Наоборот, его необычная красота — смесь мужского и женского, казалась чем-то завораживающим, необъяснимым, почти пугающим. — Я на себя не похож, — тихо сказал Тэхён. — Ты не должен быть похож на себя, — ответила старуха. — Сегодня ты невеста. Завтра станешь собой. А сегодня просто будь красивым. Тэхён кивнул, принимая это, как принимают дождь, ветер или снегопад. Как неизбежность. *** За дверью послышался шум. Голоса, шаги, смех. Кто-то забарабанил в дверь. — Выходи! — крикнул Сокджин. — Пора! Жених заждался! Тэхён вздохнул, поправил платье, в последний раз глянул в зеркало. — Иду, — сказал он и шагнул к двери. *** Пиршественный зал был украшен как никогда. Ветки вечнозелёных деревьев — ели и сосны свисали с потолка, переплетаясь с льняными лентами синего и зелёного цветов (цвета рода Чон и рода Ким). Пол был усыпан свежими опилками и лепестками сушёных цветов — всего, что удалось собрать в ещё замёрзшей земле. Вдоль стен горели масляные лампы и факелы, отбрасывая пляшущие золотистые тени. В центре, на возвышении, стояли два кресла — для жениха и невесты. Рядом алтарь — плоский камень, на котором лежал меч (Чонгука) и ножны - символ невесты, а также ритуальный рог с мёдом и коврига хлеба. Люди заполнили зал до отказа. Старейшины, воины, женщины, дети — каждый хотел увидеть этот брак, первый в своём роде для этих мест. Многие пришли из любопытства, многие из уважения к конунгам. Но были и те, кто пришёл с надеждой увидеть провал, чтобы потом судачить ещё много лет. Хельга стояла в углу, укрытая тенью от столба. На ней было тёмно-зелёное платье с высоким воротником, волосы уложены в сложную причёску, лицо — непроницаемая маска. Только глаза, зелёные, с жёлтым отливом, горели, как угли в потухающем костре. Конунг Чон сидел на своём троне, довольный и выпивший (он начал праздновать с утра, чем очень огорчил лекаря). Конунг Хёнджун, по обычаю, не присутствовал. Он уехал ещё на рассвете, оставив вместо себя Сокджина, как старшего из сопровождающих. Чонгук ждал у алтаря. Он был в парадном костюме — тёмно-зелёная туника с серебряной вышивкой, кожаные штаны, высокие сапоги, поверх — новая кольчуга (традиция: жених должен быть готов к бою, даже в день свадьбы). Волосы зачёсаны назад, на поясе меч, тот самый, с которым он прошёл не один поход. Он выглядел суровым, сосредоточенным, как перед битвой. Но те, кто знал его хорошо - Хосок, Намджун, видели, как дрожат его пальцы, сжимающие край пояса. — Волнуешься? — шепнул Хосок, стоявший рядом. — Нет, — огрызнулся Чонгук. — Врёшь, — довольно сказал Хосок. — И это прекрасно. Двери зала распахнулись, и все обернулись. Сначала вышел Сокджин — в своём парадном костюме, с луком за спиной. Он прошёл по центральному проходу, глядя прямо перед собой, и встал у алтаря, напротив Чонгука. — Тэхён готов, — сказал он громко, на весь зал. — Примите его с честью. И тогда появился Тэхён. Он шёл медленно, опираясь на руку Йонджу (она заменяла ему «дружку» — подружку невесты, которая должна была сопровождать его к алтарю). За ними шли остальные женщины, с венками, с травами, с песнями. Тишина в зале стала абсолютной. Тэхён шёл, глядя прямо перед собой, на Чонгука. Он чувствовал на себе сотни взглядов: любопытных, восхищённых, насмешливых, завистливых. Но он не отводил глаз. Не опускал головы. Он шёл с достоинством, как подобает наследнику — даже в женском платье, даже с распущенными по спине лентами головного убора. Когда он поравнялся с алтарём, Йонджу отпустила его руку и отошла в сторону. Тэхён остановился напротив Чонгука. Между ними было меньше локтя — расстояние, которое они могли преодолеть одним шагом. — Ты… — начал Чонгук и замолчал, не в силах подобрать слов. Тэхён ждал. Под белым льном головного убора его глаза казались огромными, чёрными, бездонными. Губы были чуть приоткрыты от волнения, от нехватки воздуха. — Ты очень красив, — наконец выдохнул Чонгук, и по залу прокатился смешок, добрый, одобрительный. Тэхён опустил глаза, чтобы скрыть румянец, который залил его щёки. — Ты тоже, — тихо сказал он. — В смысле… не красив, а… хорошо выглядишь. Теперь засмеялся Хосок, и следом за ним все остальные. Напряжение спало. *** Церемонию вёл Намджун. Он подошёл к алтарю, поднял руки, призывая к тишине. — Братья и сёстры, — начал он голосом, поставленным для декламации саг. — Мы собрались здесь, чтобы засвидетельствовать союз двух родов — Чон и Ким. Союз, скреплённый браком. Пусть боги: Один, Тор, Фрейя, услышат наши клятвы и благословят их. Он взял с алтаря рог с мёдом, поднес его к своим губам, сделал глоток — для очищения. Затем передал рог Чонгуку. — Ярл Чон, — сказал Намджун. — Повтори за мной. Чонгук взял рог, повернулся лицом к Тэхёну. — Я, Чон Чонгук, — начал Намджун. — Я, Чон Чонгук, — повторил Чонгук. — Беру тебя, Ким Тэхён, — продолжал Намджун. — Беру тебя, Ким Тэхён, — голос Чонгука был твёрдым, но в нём чувствовалась дрожь. — В мужья свои. — В мужья свои. — Перед лицом богов и людей. — Перед лицом богов и людей. — Обещаю защищать тебя. — Обещаю защищать тебя. — Обещаю заботиться о тебе. — Обещаю заботиться о тебе. — И не поднимать на тебя руку. Чонгук запнулся на мгновение, потому что эта часть клятвы была для него новой — в традиционных браках между мужчиной и женщиной её не было. Но Намджун настоял на ней, и конунг Чон согласился. — И не поднимать на тебя руку, — повторил Чонгук, глядя Тэхёну прямо в глаза. — И делить с тобой хлеб и кров, пока смерть не разлучит нас. — И делить с тобой хлеб и кров, пока смерть не разлучит нас. Чонгук отпил из рога, передал его Тэхёну. Теперь настала его очередь. Тэхён взял рог — он был холодным, тяжёлым, спиленным когдато у огромного тура, убитого конунгом Чоном на охоте и выточенным изнутри искусным мастером. — Я, Ким Тэхён, — начал Намджун. — Я, Ким Тэхён, — повторил Тэхён, и его низкий голос разнёсся по залу. — Беру тебя, Чон Чонгук. — Беру тебя, Чон Чонгук. — В мужья свои. — В мужья свои. — Перед лицом богов и людей. — Перед лицом богов и людей. — Обещаю быть тебе опорой в болезни и здравии. — Обещаю быть тебе опорой в болезни и здравии. — Обещаю хранить твой очаг. — Обещаю хранить твой очаг. — И не изменять тебе ни сердцем, ни телом. Голос Тэхёна дрогнул на последних словах, но он договорил их, глядя в глаза Чонгуку. — Пока смерть не разлучит нас. — Пока смерть не разлучит нас, — выдохнул Тэхён. Он отпил из рога — мёд обжёг горло, покатился внутрь, согревая. Потом передал рог Намджуну. — Клятвы даны, — сказал Намджун. — Теперь обмен дарами. Чонгук снял с пояса свой меч, протянул его Тэхёну. — Прими мой меч, — сказал он. — Как символ моей защиты. Пока он у тебя — ты под моей рукой. Никто не посмеет тронуть тебя. Тэхён взял меч — тяжёлый, холодный, пахнущий железом и кровью. Он с трудом удержал его в своих тонких руках, и кто-то в зале снова усмехнулся, не зло, скорее жалостливо. — А это тебе, — сказал Тэхён, протягивая Чонгуку ножны — новые, сделанные им самим из кожи и дерева, с вырезанными на них рунами «Защита» и «Дом». — Ножны для твоего меча, — сказал он. — Как символ того, что я буду хранить твою силу и не дам ей заржаветь в бездействии. Чонгук взял ножны, провёл пальцами по рунам. — Ты сам сделал? — спросил он тихо. — Сам, — кивнул Тэхён. Чонгук улыбнулся — широко, открыто, так, что на его щеках появились ямочки, которые Тэхён видел впервые. — Это лучший подарок, — сказал он. *** Затем была жертва богам. Намджун зарезал белую овцу — быстро, чисто, без лишней жестокости. Кровь собрали в ритуальную чашу, смешали с мёдом и мукой. — Боги, — провозгласил Намджун, поднимая чашу к небу (или к потолку, который символизировал небо). — Примите эту жертву! Благословите этот брак! Дайте им силу, верность и плодородие! Слово «плодородие» прозвучало как удар бича. Тэхён вздрогнул. Чонгук нахмурился. Но никто больше не обратил на это внимания, все были слишком заняты собственными мыслями и ожиданием пира. Чонгук и Тэхён по очереди окунули пальцы в чашу с кровью, провели друг другу полосы на лбу — от бровей до линии волос. — Теперь вы — одна кровь, — сказал Намджун. — Одни боги. Один дом. Он кивнул, давая знак, что церемония окончена. — Свершилось! — крикнул конунг Чон, поднимаясь с трона и поднимая кубок. — Пир! Пляски! Мёд! Славим новый союз! Зал взорвался криками. *** Пир продолжался до ночи. Столы ломились от яств: жареное мясо, копчёная рыба, хлеб, сыр, соленья, орехи, мёд, эль, вино, привезённое с юга дорогими купцами. Люди ели, пили, пели, плясали. Дети бегали между ног взрослых, выпрашивая сладости. Воины соревновались в силе и ловкости, женщины водили хороводы. Чонгук и Тэхён сидели рядом на почётных местах — за столом конунга. Они почти не ели — только пригубляли мёд, когда кто-то поднимал за них тост (а тосты поднимали каждые пять минут). Чонгук время от времени накрывал ладонью руку Тэхёна под столом, незаметно для посторонних, но так, чтобы тот чувствовал тепло. — Ты как? — спросил Чонгук в очередной раз, когда толпа отвлеклась на спор двух воинов, не поделивших кусок мяса. — Устал, — честно признался Тэхён. — И голова болит от шума. — Потерпи ещё немного. Скоро мы уйдём. — А свидетели? Чонгук помрачнел. — Будут. Но не в комнате. В соседней. Я поставил условие. Тэхён кивнул, сжал его пальцы под столом. — Спасибо. — Не за что. — Чонгук помолчал. — Ты очень красивая невеста, кстати. Я уже говорил? — Говорил, — уголки губ Тэхёна дрогнули в подобии улыбки. — Но повторить можно. — Ты очень красивая невеста, — повторил Чонгук, глядя ему в глаза. — Жалко только, что ты не жена. — А кто сказал, что я хочу быть женой? — Тэхён чуть приподнял бровь из-под головного убора. — Я муж. Просто в платье. А завтра сниму его, и все увидят, кто я есть. Чонгук усмехнулся. — Твоя правда. *** Хосок, изрядно пьяный, поднялся на скамью и провозгласил тост за «самую прекрасную пару во всех девяти мирах». Йонджу вторила ему, поднося Тэхёну венок из сухих цветов и лент. Сокджин почти не пил, сохраняя трезвость, хотел оставаться настороже. Намджун, сидевший в тени, записывал что-то на вощёной табличке, наверное, подробности церемонии для будущих саг. Он тоже почти не пил. И следил за Хельгой, которая, как тень, перемещалась по залу, улыбалась гостям, обменивалась любезностями, но ни разу не подошла к новобрачным. Хельга чувствовала взгляд Намджуна. Игнорировала его. Но внутри неё кипела злоба, чёрная, густая, как смола. «Ничего, — думала она, прижимаясь к плечу какого-то старейшины и делая вид, что слушает его старческие бредни. — Сегодня ваш день. Смейтесь, празднуйте, радуйтесь. Завтра всё может измениться». Она не знала как. Но знала, что изменится. *** Когда стемнело и факелы зажгли снова, конунг Чон поднялся, хлопнул в ладоши, призывая к тишине. — Братья и сестры! — провозгласил он, слегка покачиваясь (мёд сделал своё дело). — Настал час проводить молодожёнов в их дом! Пусть боги благословят их первую ночь! Толпа загудела, засвистела, захлопала. Кто-то затянул старую свадебную песню, неприличную, полную намёков и жестких шуток. Женщины закрывали уши детям, но сами улыбались. Чонгук встал, протянул Тэхёну руку. — Идём? — спросил он. Тэхён поднялся, вложив свои тонкие пальцы в его сильную ладонь (каблуки туфель — невысокие, но неудобные — норовили подогнуться). Ещё раз поправил платье, проверил, на месте ли брошь. — Идём, — сказал он. *** Их провожали до самого дома Чонгука — отдельной постройки, где ярл жил последние несколько лет. Процессия была длинной: впереди шли музыканты с рожками и барабанами, следом сам Чонгук и Тэхён, рука об руку, за ними — свидетели: Хосок (от жениха) и Сокджин (от невесты), а далее толпа гостей, которые пели, кричали, бросали вслед охапки сушёных цветов и зёрен ячменя — на счастье и богатство. Дом Чонгука встретил их полумраком и теплом. Очаг был уже растоплен, на столе стоял кувшин с мёдом и две кружки, пол подметён, на лавках разложены свежие шкуры. Чонгук вошёл первым, Тэхён за ним. Свидетели следом. — По обычаю, — сказал Хосок, закрывая за собой дверь. — Мы должны остаться до тех пор, пока не убедимся, что брак… ну, вы понимаете. — Понимаем, — сухо ответил Чонгук. — Но вы будете не здесь. В соседней комнате. Оттуда вы ничего не увидите. И не услышите, если мы не будем слишком громкими. — А если услышим? — спросил Хосок с кривой улыбкой. — Заткнётесь, — сказал Чонгук. — И забудете навсегда. Сокджин всё это время молчал, рассматривая комнату: оружие на стенах, шкуры на полу, горящий очаг. Потом перевёл взгляд на Тэхёна — спокойный, уверенный, поддерживающий. — Ты как, брат? — спросил он, называя Тэхёна так, как называл в Долине, когда никто не слышал. — Нормально, — ответил Тэхён, хотя голос его слегка дрожал. — Всё будет хорошо. Сокджин кивнул, и направился в соседнюю комнату. Хосок задержался на мгновение и шепнул Чонгуку на ухо: — Будь с ним нежнее, почти как с женщиной, а не как с врагом. Он не железный. — Знаю, — буркнул Чонгук. — Смотри, — Хосок отошёл, присоединился к Сокджину. Свидетели вышли, оставив Чонгука и Тэхёна одних. Только тонкая деревянная перегородка отделяла их от Хосока и Сокджина, но в гулкой тишине дома даже шёпот казался громким.

***

Дверь в соседнюю комнату закрылась с глухим стуком, и в доме наступила тишина. Лишь дрова потрескивали в очаге, да где-то за стенами, в отдалении, всё ещё слышались обрывки песен и пьяные выкрики — пир продолжался, но теперь уже без них. Чонгук стоял посреди комнаты, глядя на Тэхёна. Тот замер у очага, опустив голову так, что подвески головного убора зазвенели, столкнувшись друг с другом. Синее платье тяжело лежало на его узких плечах, подсвеченное огнём. Со спины, при таком свете, его действительно можно было принять за женщину — тонкая талия, перехваченная широким поясом, длинные ленты, спадающие до поясницы, плавный изгиб шеи. Но Чонгук знал, что под этой тканью мужское тело. Узкие бёдра, отсутствие груди, плоский живот. Он видел Тэхёна без одежды однажды, когда тот мылся у колодца в жаркий день. Мельком, случайно. Но запомнил это странное чувство... Не отвращение, нет, скорее недоумение. Слишком тонок, слишком бледен, слишком… другой. Сейчас это недоумение смешалось с чем-то ещё, чему Чонгук пока не дал названия. — Сядь, — сказал он, кивнув на широкую кровать в углу комнаты. Кровать была застелена свежими шкурами — медвежьими и оленьими. Поверх шкур лежали чистые льняные простыни. Традиция требовала, чтобы на них остались следы брачной ночи, завтра утром свидетели проверят. Тэхён поднял голову. В прорези головного убора блеснули глаза — огромные, чёрные, влажные. Он не плакал, но был близок к этому. — Я не могу сесть в этом, — сказал он тихо, коснувшись пальцами юбки. — Платье… мешает. — Сними, — коротко бросил Чонгук, садясь на край кровати и принимаясь стягивать сапоги. Он делал это медленно, давая Тэхёну время. Тэхён повернулся спиной к очагу, потянулся к застёжкам на плечах. Пальцы его дрожали. Чонгук видел, как мелко трясутся эти тонкие, бледные руки, которые так уверенно растирали травы в ступке, а сейчас не могли справиться с простой бронзовой пряжкой. — Помочь? — спросил Чонгук, отставив сапог в сторону. — Нет, — выдохнул Тэхён. — Я сам. Но пряжка не поддавалась. Тэхён дёрнул сильнее, и платье соскользнуло с одного плеча, открывая ключицу и часть груди. Кожа там была белой, почти прозрачной, с голубоватыми прожилками вен. Ни единого волоска. Гладкая, как у женщины. Чонгук сглотнул. — Иди сюда, — сказал он, поднимаясь на ноги. — Я помогу. Не мучайся. Он подошёл к Тэхёну со спины, взялся за пряжку. Пальцы его, грубые, мозолистые, непривычно неуклюжие, справились быстрее. Щелчок, и платье повисло на плечах, удерживаемое только силой привычки - Тэхён перехватил его руками у груди, не давая упасть. — Отпусти, — сказал Чонгук. — Тебе нечего стесняться. Мы мужья. — Я знаю, — голос Тэхёна был глухим, почти беззвучным. — Просто… привык, что никто не видит. Чонгук не стал ждать. Он взялся за край платья у плеча и потянул вниз. Ткань послушно скользнула по телу, обнажая сначала плечи, потом грудь, потом живот. Тэхён вздрогнул, когда холодный воздух коснулся кожи, и всё же не отпустил платье — оно повисло у бедер, придерживаемое его руками. — И это, — напомнил Чонгук, касаясь льняного убора. Тэхён кивнул, наклонил голову, и Чонгук аккуратно снял с него высокую шапку. Волосы, заплетённые в бесчисленные косички, рассыпались по плечам и спине чёрным тяжёлым водопадом. Тэхён тряхнул головой — жест, который Чонгук уже знал, и несколько прядей упали на лицо. — Всё, — сказал Чонгук, отступая на шаг. — Теперь совсем. Тэхён стоял перед ним в одном нижнем белье — тонкой льняной сорочке, которая доходила до середины бедра. Сквозь ткань угадывались очертания тела — узкие бёдра, плоский живот, твёрдый выступ там, где у женщины ничего не было. Чонгук смотрел и не мог отвести взгляд. Он ожидал, что будет странно. Неправильно. Отвратительно. Два месяца назад он и представить не мог, что окажется в одной комнате с мужчиной, который станет его мужем, и будет смотреть на него с чем-то большим, чем просто согласие. Но отвращения не было. Было любопытство. Было чувство, похожее на то, что он испытывал перед боем — когда воздух становится плотнее, а сердце бьётся чаще, и всё тело наливается странной, животной силой. — Ложись, — сказал он, кивнув на кровать. Тэхён послушно подошёл к кровати, сел на край, снял туфли. Потом, помедлив, стянул через голову льняную сорочку и отбросил её в сторону. Чонгук смотрел, как обнажённый Тэхён откидывается на шкуры, закрывая глаза. На фоне грубого меха его тело казалось ещё более хрупким — белые плечи, тонкие ключицы, впалый живот. Он лежал неподвижно, только грудь вздымалась часто-часто, выдавая напряжение. Чонгук разделся сам, без спешки, методично снимая с себя слои одежды: туника, штаны, поршни. Когда он остался в одной набедренной повязке, Тэхён приоткрыл один глаз, посмотрел на него и тут же зажмурился снова. Чонгук усмехнулся. — Что, испугался? — Нет, — донеслось с кровати. — Просто… ты большой. — Я воин, — пожал плечами Чонгук, опускаясь на колени на край кровати. — А воины должны быть большими. Он лёг рядом, опершись на локоть, и начал рассматривать Тэхёна так, как рассматривают карту перед походом — внимательно, методично, без лишней торопливости. Тэхён лежал с закрытыми глазами, и ресницы его трепетали, как крылья пойманной птицы. Он дрожал, то ли от холода, то ли от страха, то ли от того и другого вместе. — Открой глаза, — приказал Чонгук. Тэхён подчинился. В полумраке его чёрные зрачки расширились так, что радужки почти не было видно. Он смотрел на Чонгука снизу вверх, и в этом взгляде не было вызова, только ожидание. — Я не знаю, что делать, — вдруг признался он, и голос его сорвался на шёпот. — Я никогда... — Я тоже... с мужчиной... — ответил тихо Чонгук. — Но мы разберёмся. Ты только скажи, если будет больно. Он провёл ладонью по животу Тэхёна от груди до пупка, медленно, чувствуя под пальцами гладкую, тёплую кожу. Тэхён вздрогнул, выгнулся, но не отстранился. Кожа под ладонью Чонгука покрылась мурашками, крупными, как бисер. — Холодно? — спросил Чонгук. — Нет, — выдохнул Тэхён. — Просто… не привык. Чонгук повторил движение, на этот раз ниже, до лобка, где начинались чёрные кудрявые волосы. Тэхён судорожно вздохнул, и его член дёрнулся, начиная подниматься. Чонгук заметил это. И удивился собственной реакции — он тоже начал твердеть. Широкая льняная повязка вдруг стала тесной, и это чувство было таким знакомым, таким привычным в других обстоятельствах, но сейчас новым, почти запретным. «На него, — подумал Чонгук, всё ещё водя ладонью по горячей коже. — У меня встаёт на него. На мужчину». Он ожидал, что это вызовет отвращение, но оно не пришло. Вместо этого в голову ударила горячая волна желания — грубого, животного, не терпящего возражений. — Повернись, — сказал он хрипло. — Зачем? — Тэхён открыл глаза. — Я хочу на тебя… — Чонгук запнулся, не зная, как сказать. — Хочу, чтобы ты лежал на животе. Тэхён медленно кивнул, перевернулся, уткнув лицо в подушку. Чёрные волосы рассыпались по спине, частично скрывая узкую талию и округлости ягодиц. С этого ракурса он выглядел ещё более хрупким — позвонки выпирали под кожей, лопатки торчали острыми углами. Чонгук навис над ним, опираясь на руки, и почувствовал, как его возбуждение упирается в ягодицу Тэхёна — горячую, гладкую, живую. Тэхён всхлипнул, то ли от страха или боли, то ли просто от неожиданности, и замер. — Потерпи, — прошептал Чонгук, склоняясь к его уху. — Я постараюсь не делать больно. Он потянулся к краю кровати, где в небольшой деревянной шкатулке лежала чаша с гусиным жиром, смешанным с травами, чтобы смягчить и обезболить. Женщины позаботились об этом заранее, хотя Чонгук сначала хотел выбросить шкатулку — слишком унизительно для мужчины. Но сейчас был благодарен. Он окунул пальцы в густую, пахнущую чабрецом массу, и начал подготавливать Тэхёна. Медленно, осторожно, чувствуя, как тот сжимается, как напрягаются мышцы, как с каждым движением становится чуть легче. — Дыши, — сказал Чонгук, когда Тэхён задержал дыхание. — Дыши глубже. — Не могу, — простонал Тэхён в подушку. — Это… странно. — Привыкнешь. Чонгук работал пальцами, расширяя, подготавливая, и сам удивлялся своему терпению. Обычно в постели он был прямолинейным — чего хотели женщины, то и получали, быстро и без лишних нежностей. Но здесь, с этим хрупким, дрожащим мужчиной, он чувствовал, что надо мягче. Не потому, что любил. А потому, что иначе этот мужчина сломается. А Чонгук не хотел ломать. По крайней мере, не сегодня. — Всё, — сказал он, вынимая пальцы. — Теперь я. Он пристроился сзади, накрыв Тэхёна своим телом, чувствуя, как тот мелко дрожит. Один толчок — и он вошёл, медленно, до половины, останавливаясь, давая привыкнуть. Тэхён вскрикнул — коротко, сдавленно, как от удара. Его пальцы вцепились в подушку, спину выгнуло дугой. — Терпи, — повторил Чонгук, чувствуя, как тесно, как горячо, как непохоже на женщину. — Сейчас пройдёт. Он замер на несколько мгновений, ожидая, когда напряжение в теле Тэхёна чуть спадет. Потом начал двигаться — медленно, глубоко, не выходя до конца. Возбуждение накатывало волнами, и Чонгук с удивлением замечал, что ему нравится. Нравится чувствовать под собой это хрупкое тело, слышать прерывистое дыхание, видеть, как чёрные волосы разметались по подушке. Тэхён постепенно расслаблялся. Его всхлипы стихли, дыхание выровнялось. Он начал двигаться в такт — неумело, неловко, но пытаясь подстроиться. — Хорошо? — спросил Чонгук, наклоняясь к его уху. — Не знаю, — выдохнул Тэхён. — Ещё не понял. — Сейчас поймёшь. Чонгук ускорился. Ритм стал жёстче, толчки — глубже. Его дыхание сбилось, по лбу потек пот. Он смотрел, как под ним извивается Тэхён, как его тонкие пальцы комкают простыню, как из горла вырываются уже не всхлипы, а низкие, протяжные стоны. Тэхён не сдерживался. Или уже не мог. Сначала это был сдавленный, почти беззвучный выдох. Потом — громче. А когда Чонгук, повинуясь какому-то древнему инстинкту, схватил его за волосы, оттянул голову назад и вошёл в него с такой силой, что кровать скрипнула, Тэхён застонал в полный голос. — А-а-а… — громко, отчаянно, не стесняясь. Чонгука это распалило до предела. Он зарычал, ускоряясь ещё больше, чувствуя, как Тэхёна трясёт крупной дрожью, как тот сжимается вокруг него волнами — первый признак близкого финала. — Ещё, — прохрипел Чонгук, не понимая, чего он хочет — продолжать или уже кончить. — Не могу, — простонал Тэхён, и голос его сорвался на высокую ноту. — Я сейчас… я… Он кончил первым — с резким, судорожным выдохом, изогнувшись под Чонгуком, как лук перед выстрелом. Его тело сжалось в спазме, и это стало последней каплей для Чонгука — он рухнул в пропасть, чувствуя, как темнеет в глазах, как всё тело выгибается в долгом, тягучем финале. Некоторое время они лежали неподвижно. Тяжёлое дыхание Чонгука смешивалось с прерывистыми всхлипами Тэхёна. Потом Чонгук медленно вышел и откатился на спину, глядя в потолок. — Ты как? — спросил он, когда сердце перестало колотиться о рёбра. — Живой, — тихо ответил Тэхён, и в его голосе послышалась слабая, почти неуверенная усмешка. — Кажется. Чонгук повернул голову. Тэхён лежал на животе, уткнувшись лицом в подушку, чёрные волосы разметались веером по спине. Он тяжело дышал и иногда вздрагивал всем телом — отголоски пережитого. — Повернись, — сказал Чонгук. — Не могу, — простонал Тэхён. — У меня ноги не слушаются. Чонгук, усмехнувшись, сам перевернул его на спину. Тэхён поднял на него затуманенные глаза. На лице его застыло странное выражение — смесь боли, усталости и чего-то ещё, чего Чонгук не мог разобрать. — Я… не ожидал, — сказал Тэхён, проводя языком по пересохшим губам. — Что будет… так. — Больно было? — спросил Чонгук. — Сначала да. Потом… не знаю. Странно. Но не плохо. Чонгук кивнул, принимая ответ. Он посмотрел на простынь — на ней алели несколько капель крови. Чонгук знал, что утром свидетели увидят это и удовлетворённо кивнут — брак состоялся, невеста была невинна, всё по правилам. — Поспи, — сказал он, натягивая на Тэхёна край шкуры. — Утро будет ранним. — А ты? — спросил Тэхён, уже закрывая глаза. — Я посижу. Подумаю. Тэхён не ответил, он уже провалился в сон, глубокий, без сновидений. Его дыхание выровнялось, лицо расслабилось, пальцы, всё ещё сжимавшие простынь, разжались. Чонгук сидел на краю кровати, смотрел на спящего мужа и думал. Он не любил его. Это он знал точно. Но то, что произошло между ними, не было просто исполнением долга. Ему понравилось. Его возбудило это хрупкое, чужое тело. Его завели эти стоны — громкие, откровенные, которые наверняка слышали за стеной. *** В соседней комнате Хосок и Сокджин сидели на лавках, прижавшись к стене, и старательно смотрели в разные стороны. Хосок покраснел до корней волос. Он сжимал в руках пустую кружку и делал вид, что изучает трещину на стене с огромным вниманием. Сокджин сидел неподвижно, как каменное изваяние, и только пальцы его, лежавшие на коленях, слегка подрагивали. Когда за стеной раздался первый полновесный стон Тэхёна — низкий, протяжный, почти певучий — Хосок вздрогнул и чуть не выронил кружку. — О боги, — прошептал он, прижимая руки к ушам. — Зачем я согласился? — Ты воин, — так же шёпотом ответил Сокджин, не глядя на него. — Воины не закрывают уши от криков. — Это не крики битвы, — простонал Хосок. — Это… другое. — Терпи, — отрезал Сокджин, хотя на лбу у него выступила испарина. Стон повторился — громче, отчаяннее, с надрывом. Потом ещё. И ещё. И под конец — серия коротких, сбивчивых выдохов, похожих на всхлипы, после которых наступила тишина. Хосок выдохнул, опуская руки. — Всё, — сказал он. — Свершилось. — Свершилось, — мрачно подтвердил Сокджин. — Завтра мы скажем старейшинам, что всё в порядке, и уйдем с миром. — Ты как? — спросил Хосок, наконец поднимая глаза на соседа. — Нормально, — Сокджин пожал плечами, но его голос прозвучал напряжённо. — Главное, чтобы Тэхён был жив и здоров. А остальное неважно. Они замолчали. В доме воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в очаге да где-то далеко пением пьяных гостей, которые всё ещё праздновали. Хосок закрыл глаза и попытался уснуть. Не получилось. Сокджин сидел с открытыми глазами и смотрел в одну точку на стене, размышляя о том, как быстро меняется жизнь. За стенкой, наконец, погасили свет. Остался только очаг — тусклый, красноватый, почти умирающий. И двое мужчин, сидя рядом на лавке, ждали утра, чтобы засвидетельствовать то, что уже не требовало слов.