Выбор ярла

Тридцать седьмой день. Чонгук стоял на тренировочной площадке, сжимая деревянный меч, и смотрел, как Хосок раз за разом атакует чучело, обмотанное соломой и старой кожей. Удары были точными, злыми, профессиональными — Хосок готовился к весеннему походу на горцев, который конунг назначил через две луны, и не хотел ударить лицом в грязь. — Слабо, — бросил Чонгук, когда Хосок опустил меч, тяжело дыша. — Ты целишься в туловище, а надо в голову. Горцы носят кожаные доспехи. По туловищу — только скользят. — В голову сложнее, — огрызнулся Хосок, вытирая пот со лба рукавом мокрой от пота рубахи. — А ты попробуй сам, раз такой умный. Чонгук усмехнулся, взял меч из рук друга, подошёл к чучелу. Раз — и деревянный клинок вонзился туда, где у человека была бы шея. Два — и отскочил в сторону, имитируя рубящий удар по затылку. Три — резкий выпад в живот, для отвлечения. — Во-первых, — сказал он, возвращая меч, — сначала отвлекающий удар. Противник закрывается. Во-вторых — добивающий. Сбоку, или сверху, но не прямо. Прямой увидят, блокируют. А ты бей туда, куда неудобно смотреть. Хосок кивнул, устало, но заинтересованно. — Ты сегодня какой-то странный, — заметил он, отходя к скамье, где стоял кувшин с водой. — Думаешь о чём-то. — Всегда о чём-то думаю. — Нет, обычно ты думаешь только о тренировке, когда на площадке. А сегодня твои мысли где-то далеко. Чонгук не ответил. Он взял второй кувшин, сделал несколько глотков, оглядел двор. Солнце поднималось выше, растапливая остатки снега в углах. Скоро весна вступит в полную силу, и тогда жизнь в поселении закипит с новой силой: пахота, охота, походы, свадьбы... Свадьбы. Он скосил взгляд на гостевой дом, который виднелся из-за крыши кузницы. Там внутри Тэхен сейчас, наверное, сидел и перебирал свои травы. Или читал руны. Или просто смотрел в потолок, как делал это сам Чонгук много раз за последние тридцать семь дней. — Хосок, — сказал он, не глядя на друга. — Как ты понял, что хочешь жениться на Йонджу? Хосок поперхнулся водой, закашлялся, вытер рот. — Серьёзно? Ты спрашиваешь меня о чувствах? — Я спрашиваю, как ты понял. Это разные вещи. Хосок поставил кувшин, уставился на Чонгука долгим, пристальным взглядом. Потом вздохнул, сел на скамью, похлопал по месту рядом. — Садись. Разговор будет долгий. Чонгук сел. — Я понял не сразу, — начал Хосок, глядя в небо, где медленно плыли тяжёлые весенние облака. — Сначала она просто была девкой из соседнего дома. Миловидная, работящая. Я с ней парой слов перекидывался, когда мимо проходил. Ничего особенного. — А потом? — А потом я ушёл в поход. Тот, прошлогодний, на юг. Помнишь? — Помню. — И там, в бою, когда надо мной занесли топор, я в последний миг подумал не о богах, не о славе, не об отце. Я подумал: «Как же жалко, что я больше не увижу её улыбку». — Хосок усмехнулся, но усмешка вышла кривой, почти смущённой. — Глупо, да? В бою думать об улыбке девки. — Не глупо, — тихо сказал Чонгук. — Это честно. — Вот. А когда вернулся, я всё откладывал. Всё думал — зачем? Я воин, я свободен, зачем мне жена, дети, заботы? Но потом она улыбнулась мне, просто так, ни за что, и я понял. Не умом. Вот этим местом, — Хосок коснулся груди, там, где сердце. — Понял, что хочу видеть эту улыбку каждый день. Хочу, чтобы она была моей. Моей женщиной. Моей опорой. Моим домом. — Ты поэтому женишься? — спросил Чонгук. — Потому что она — твой дом? — А ты как думал? — Хосок повернулся к нему, и в его глазах не было привычного мальчишеского озорства, только серьёзность, почти суровость. — Брак — это не просто клятвы и постель. Это когда ты знаешь - где бы ты ни был: в море, в бою, в чужой земле — есть место, куда ты вернёшься. И тебя там ждут. Чонгук молчал, переваривая услышанное. — А если я не чувствую этого к Тэхёну? — спросил он после долгой паузы. — Если он для меня — чужой? Не дом, а… камень на дороге. Который надо обойти. — Тогда не женись, — Хосок пожал плечами. — Ты ярл. У тебя есть выбор. — У меня есть долг. — Долг — это не тюрьма. Долг — это то, что ты выбираешь сам. Твой отец заключил союз. Но жить тебе, не ему. Чонгук провёл рукой по лицу, чувствуя, как под кожей нарастает глухая, тяжёлая усталость. — Отец сказал, что рано или поздно я всё равно возьму женщину. Для наследников. А Тэхён… — он запнулся, подбирая слова. — Тэхён будет для политики. — Так ты уже решил? — Хосок поднял бровь. — Решил, что не буду закрываться от него, — Чонгук поднялся, взял деревянный меч, покрутил в руке. — Не буду прятаться, избегать, делать вид, что его не существует. Он здесь. Я здесь. Жить нам рядом. Так почему бы не попытаться хотя бы… подружиться? — Подружиться, — медленно повторил Хосок, и на лице его расцвела широкая, почти довольная улыбка. — Это умно. А потом, глядишь, дружба перерастёт во что-то большее. — Не надейся, — буркнул Чонгук. — Я просто хочу, чтобы он не чувствовал себя изгоем. И чтобы я не чувствовал себя мучителем. — Как скажешь, ярл, — Хосок поднялся, хлопнул друга по плечу. — Только будь с ним честен. Он, кажется, из тех, кто ложь чувствует за версту. Чонгук кивнул и пошёл прочь с тренировочной площадки, не в сторону длинного дома, как собирался сначала, а в сторону гостевого дома. Сердце билось ровно. Никакого волнения, никакой дрожи. Он просто идёт поговорить. Как с человеком. Как с равным. Он постучал в дверь. — Войдите, — раздался изнутри низкий, спокойный голос. Чонгук толкнул дверь и вошёл. *** Тэхён сидел на лавке у очага, окружённый пучками сухих трав, которые были разложены на куске грубой ткани. В руках он держал глиняную ступку с пестиком и что-то растирал — слышалось мягкое, ритмичное поскрипывание. Волосы его были распущены и падали на плечи чёрными прямыми прядями, закрывая половину лица. Увидев вошедшего, он замер, потом отложил ступку и пригладил волосы рукой — жест, который Чонгук подсознательно отметил как неуверенный, почти смущённый. — Ярл Чон, — проговорил Тэхён, вставая. — Не ожидал, что это вы. — Я редко захожу, — признал Чонгук. — Можно присесть? — Конечно. Тэхён указал на лавку напротив, сам сел обратно, не сводя с ярла спокойных, внимательных глаз. Чонгук осмотрелся. В гостевом доме было чисто, аккуратно, но по-прежнему холодно — не от недостатка дров, а от ощущения временности. На стене висела одежда Тэхёна — синий плащ, серая туника, тёплые штаны. На подоконнике стояли маленькие глиняные горшочки, видимо, с мазями или настойками. В углу — дорожная сумка, перетянутая кожаными ремнями. — Чем занимаешься? — спросил Чонгук, кивая на ступку. — Смесь от кашля, — Тэхён взял ступку в руки, показал содержимое — буроватую массу, пахнущую мёдом и чем-то горьким. — Дочь кожевника, Йонджу, простудилась. Я обещал приготовить. — Та, на которой женится Хосок? Тэхён удивлённо поднял брови. — Вы знаете? — Хосок мой друг. Он советовался со мной, когда решал, — Чонгук помолчал. — Ты знаком с Йонджу? — Не очень. Она приходила к колодцу, когда я набирал воду. Поблагодарила за травы. Хорошая девушка. Добрая. «Дай ей сил и здоровых детей», — добавил он шёпотом, но Чонгук услышал. Некоторое время они сидели молча. В очаге потрескивали дрова, за окном ветер шевелил прошлогоднюю траву, где-то вдалеке кричали чайки. Тишина была не неловкой, а скорее насторожённой — как между двумя зверями, которые ещё не решили, враги они или союзники. — Тэхён, — наконец сказал Чонгук, и имя прозвучало непривычно — мягко, без приставки «Ким» и без почтительного отстранения. Тэхён замер. Кажется, он тоже почувствовал разницу. — Я хотел поговорить с тобой, — продолжил Чонгук, глядя в огонь. — Не как ярл с гостем. Как… человек с человеком. — Я слушаю, — Тэхён опустил ступку, положил руки на колени. — Я не хотел этого брака, — Чонгук произнёс это прямо, будто рубил сплеча. — Ты, наверное, догадался. — Догадался, — спокойно подтвердил Тэхён. — Вы не скрывали. — И сейчас не хочу. Но я понял одну вещь, — Чонгук наконец поднял глаза и посмотрел на Тэхёна в упор. — Я не могу изменить договор. И не могу отправить тебя обратно, не опозорив твой род и не поссорившись с твоим отцом. Значит, ты останешься здесь. В любом случае. Тэхён медленно кивнул, но ничего не сказал. — Поэтому, — Чонгук перевёл дыхание. — Я предлагаю… не дружбу. Не сейчас. Слишком рано для дружбы. Но я предлагаю перестать быть чужими. Разговаривать. Узнавать друг друга. Без притворства, без игр. — И что это изменит? — тихо спросил Тэхён. — Может быть, ничего, — Чонгук пожал плечами. — Но когда встанет вопрос о свадьбе, я хочу знать, с кем я связываю жизнь. Не только по бумагам и договорам. А по-настоящему. Тэхён долго молчал. Потом опустил глаза, провёл пальцами по браслету на запястье — движением почти незаметным, но Чонгук его уловил. — Вы говорите честно, — наконец проговорил Тэхён. — За это спасибо. Многие в вашем положении выбрали бы ложь. — Я не умею лгать, — ответил Чонгук. — По крайней мере, тем, кто не заслужил. — Тогда я тоже буду честен, — Тэхён поднял голову, и в его тёмных глазах что-то мелькнуло — не вызов, но твёрдость. — Я не хотел приезжать сюда. Я оставил дом, отца, свою землю, свои привычки. Я приехал потому, что так решили старейшины, а моя воля здесь ничего не значит. И первое время я думал, что вы — моё наказание. Чонгук не отвёл глаз, хотя внутри что-то болезненно сжалось. — А теперь? — спросил он. — А теперь я вижу, что вы не чудовище, — Тэхён чуть улыбнулся, не широко, одними уголками губ. — Вы просто… человек. Со своими страхами, сомнениями, долгом. — У меня нет страхов, — машинально отрезал Чонгук. — У всех есть страхи, ярл Чон. Даже у богов. Просто не все их признают. Они помолчали. В очаге, прогорев, треснуло полено, и пламя взметнулось вверх, осветив лица обоих тёплым, медовым светом. — Тогда договорились? — Чонгук протянул руку — не для пожатия, а просто вперёд, ладонью вверх, как делали воины, заключая неофициальный союз. Тэхён посмотрел на его широкую, мозолистую ладонь, потом поднял глаза на лицо. — Договорились, — сказал он и вложил свою узкую, бледную руку в ладонь ярла. Кожа Тэхёна была прохладной, гладкой, без единой мозоли. Чонгук почувствовал это и вдруг остро осознал, насколько разными были их руки — одна жила в битвах, другая в травах. Он отпустил первым. — Одна просьба, — сказал он, вставая. — Когда мы не на людях, говори мне «ты». Это «вы» сводит меня с ума. Звучит так, будто я твой дед, а не ровесник. Тэхён чуть склонил голову, подумал. — Хорошо, — проговорил он. — Когда мы не на людях, я буду говорить «ты». Но при посторонних — «вы». Честь моего рода требует уважения. — Идёт, — кивнул Чонгук. Он уже направился к двери, когда Тэхён окликнул его: — Чонгук. Ярл обернулся. Имя было непривычным — никто в поселении, кроме отца и ближайших друзей, не называл его так просто. Из уст Тэхёна оно прозвучало мягко, почти невесомо, как взмах птичьего крыла. — Ты сказал, что скоро встанет вопрос о свадьбе, — Тэхён смотрел прямо, не отводя взгляда. — А сам ты уже решил? Возьмёшь меня или нет? Чонгук помедлил на пороге. — Нет, — честно ответил он. — Не решил. Но я хочу решить. — Честно. — Тэхён кивнул, принимая ответ. — Этого достаточно. Чонгук вышел в холодный ветреный день, и дверь за ним захлопнулась. Тэхён остался один. Посидел несколько мгновений неподвижно, потом медленно выдохнул и прижал ладонь к груди, туда, где под рубахой на кожаном шнурке висел костяной ворон — оберег матери. — Ну что, мама, — прошептал он, глядя в потухающий огонь. — Кажется, лёд трогается. Медленно. Но трогается. Он не сказал Чонгуку главного. Не сказал о пророчестве Старого Голоса. О том, что боги обещали ему дитя — от его крови и крови того, кто станет его щитом. Тэхён не знал, как это возможно. И сейчас, глядя на свои бледные, тонкие руки, он и сам с трудом в это верил. Слишком невероятно, чтобы быть правдой. Слишком странно, чтобы обсуждать с человеком, который всего полтора месяца назад смотрел на него как на врага. «Время придёт — расскажу, — подумал Тэхён, сжимая пальцами край браслета. — Или не придёт. Пусть сначала решит вопрос со свадьбой. А там видно будет». Он взял ступку и продолжил растирать травы, размеренно, терпеливо, как учила его мать. В углах дома сгущались тени. Вечер приближался, а вместе с ним новая встреча, новый разговор, новый шаг по тонкому льду, который мог треснуть в любой момент. *** В длинном доме, в комнате конунга, Хельга сидела на скамье у очага и слушала, как её служанка, молодая тихая девушка по имени Грета, шепчет новости. — Ярл Чон заходил к нему, — сказала Грета, не поднимая глаз. — Говорили долго. О чём — не знаю, стены не дали услышать. Но выходил он спокойным. Хельга медленно провела пальцем по краю кубка, который держала в руках. — Спокойным, говоришь? — переспросила она. — Не злым и не раздражённым? — Нет, госпожа. Спокойным. Даже, кажется, чуть задумчивым. Хельга отставила кубок. В её глазах зажглись зелёные огоньки — те самые, которые Тэхён видел у амбара. — Значит, начинает привыкать, — тихо сказала она, больше себе, чем служанке. — Это плохо. — Что прикажете, госпожа? Хельга встала, прошлась по комнате, бесшумно, как кошка. Потом остановилась у окна, глядя на чёрное небо, где первые звёзды только начинали проступать сквозь вечернюю синеву. — Ничего пока, — сказала она. — Я сама всё сделаю, когда придёт время. Не торопись, Грета. Терпение — лучшее оружие. Она улыбнулась, сладко, как ангел, которому ничего не стоит превратиться в змея. Во тьме за окном что-то скрипнуло, может быть, ветка, может быть, половица под чьей-то ногой. Но Хельга не обернулась. Она была уверена, что её никто не слышит. А зря. Потому что под окном, прижавшись к холодной стене, стоял Намджун, и его близорукие глаза были сейчас широко открыты, а губы плотно сжаты. Он слышал достаточно.