Выбор ярла

С того разговора в гостевом доме минуло две недели. Две недели, которые изменили больше, чем два предыдущих месяца. Чонгук и Тэхён начали встречаться почти каждый день. Сначала это были короткие беседы у колодца, когда ярл умывался после тренировки, а Тэхён приходил за водой. Обменивались парой фраз: о погоде, о том, хорошо ли спалось, не болит ли старая рана у Чонгука — Тэхён заметил, что тот иногда трогает левое плечо, и однажды спросил, откуда шрам. Потом разговоры стали длиннее. Чонгук начал заходить в гостевой дом по вечерам, когда дела были сделаны, а воины расходились по своим углам. Они сидели у очага, пили тёплый травяной отвар, который заваривал Тэхён. Чонгук сначала морщился, непривычно было пить вместо мёда какие-то горькие настойки, но постепенно втянулся. И говорили. Говорили обо всём понемногу. Чонгук рассказывал о походах, о битвах, о море, о том, как однажды они попали в шторм и потеряли два драккара, а людей спасали в ледяной воде до самого рассвета. Тэхён слушал, не перебивая, и в его тёмных глазах отражались языки пламени. И казалось, что он видит не только огонь, но и те далёкие волны, и тех умирающих людей, и холод, от которого немеют пальцы. — Ты не похож на тех, кто боится смерти, — заметил однажды Тэхён. — Я не боюсь смерти, — ответил Чонгук, помешивая отвар в глиняной кружке. — Я боюсь умереть, не сделав что-то важное. — Например? — Например, не оставив наследника. Не укрепив род. Не построив что-то, что переживёт меня. Тэхён опустил глаза. Слова о наследнике отозвались в груди тупой, ноющей болью. Он знал, что рано или поздно Чонгук возьмёт женщину для детей. Знал, что такова участь всех правителей — продолжать род любой ценой. Но слышать это из уст самого ярла было… тяжело. — Ты уже думал о том, какую женщину возьмёшь? — спросил Тэхён, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, — Чонгук покачал головой. — Сначала решу с тобой. Потом остальное. Всему своё время. Тэхён не стал спрашивать, что значит «решу с тобой». Боялся услышать ответ. *** Однажды в поселении случилось то, что навсегда изменило отношение многих людей к Тэхёну. Это произошло на сорок пятый день его пребывания в землях конунга Чона. Всё началось с того, что у кузнеца Бьёрна заболел старший сын — восемнадцатилетний Магнус, здоровенный парень, который ковал железо с двенадцати лет и славился тем, что мог голыми руками согнуть подкову. Магнус слег внезапно: сначала озноб, потом жар, потом кашель — такой сильный, что он начал отхаркивать кровь. Кузнец Бьёрн был в отчаянии. Его жена умерла родами пять лет назад, и Магнус остался старшим мужчиной в доме после самого Бьёрна. Если Магнус умрёт, кузница осиротеет, младшие дети останутся без присмотра, а сам Бьёрн, которому уже перевалило за пятьдесят, не сможет работать в полную силу. Местная знахарка, старая Фрида, развела руками. — Лёгкие забиты, — сказала она, вытирая руки о грязный фартук. — Мокрота чёрная. Я таким не умею помогать. Только боги. — А травы? — спросил Бьёрн, хватая её за рукав. — Ты же знахарка! — Мои травы для простых хворей, — отрезала Фрида. — Для живота, для головы, для ран. А тут смерть! Я бессильна. И она ушла, оставив Бьёрна у постели умирающего сына. Вот тогда дочь кожевника Йонджу, которая уже сблизилась и подружилась с Тэхёном после того, как он вылечил её простуду, вспомнила о госте из Долины Ручьёв. — Ким Тэхён лечит травами, — сказала она Бьёрну, когда тот метался по деревне в поисках помощи. — Он помог мне за три дня. И его настойку от кашля я пила сама. Может, он и Магнусу поможет? Бьёрн колебался. Он слышал о Тэхёне, конечно, весь посёлок только и говорил о странном госте с чёрными волосами и девичьими ресницами. Но доверить ему жизнь сына? Чужаку? Человеку, который даже меч не может поднять? — Да хуже уже не будет! — воскликнула Йонджу в сердцах. — Фрида отказалась. Лекаря из соседней деревни ждать три дня. Магнус умрёт за ночь, если ничего не делать. А Ким хоть что-то попробует. Бьёрн сдался. Тэхёна привели в кузницу, когда солнце уже садилось за горизонт, окрашивая небо в багровые тона. Внутри было душно — горело несколько очагов, и воздух дрожал от жара, смешанного с запахом пота, крови и сгорающего изнутри тела. — Где он? — спросил Тэхён, быстро оглядываясь. — Здесь, — Бьёрн отодвинул занавеску из грубой ткани, за которой стояла кровать. На ней, раскинувшись в беспамятстве, лежал Магнус — огромный парень с лицом, покрытым красными пятнами, с запавшими глазами и пеной у рта. Тэхён подошёл и опустился на колени рядом. Не обращая внимания на грязь и жар, он положил ладонь на лоб Магнуса, потом на шею, потом прижал ухо к груди. Сердце билось, слабо, неровно, как загнанный зверь. — Горячка уже четвёртый день? — спросил Тэхён, не оборачиваясь. — Пятый, — хрипло ответил Бьёрн. — Пить давали? — Пытались дать воду. Он выплёвывал. — Травы? — Фрида давала отвар из коры ивы. Не помогло. Тэхён замолчал, размышляя. Потом резко поднялся. — Мне нужна чистая вода. Много. Кипячёная. И мой мешок с травами. Эйрик знает, где он. Пусть принесёт быстро. — Что ты будешь делать? — спросил Бьёрн, но Тэхён уже вышел за дверь, не дожидаясь ответа. К тому времени, как Эйрик притащил тяжёлый кожаный мешок, Тэхён успел растопить небольшой очаг во дворе кузницы и поставить на него глиняный котелок с водой. Мимо проходили люди, останавливались, смотрели. Скоро вокруг собралась толпа — человек двадцать, не меньше. — Что он делает? — шептались в толпе. — Колдует? — Травы, говорят, у него особенные. — Особенные? Может, он колдун? Фрида говорила, что у неё таких нет. — Тише вы. Конунг разрешил ему лечить. Значит, не колдун. Тэхён не обращал внимания на шёпот. Он высыпал в воду горсть сухих цветов и листьев — чёрные, сморщенные, пахнущие горько и сладко одновременно. Потом добавил толчёный корень, потом ещё что-то — жёлтый порошок, от которого вода стала мутной и золотистой. Потом закрыл котелок крышкой и оставил томиться на медленном огне. Всё это время он что-то бормотал — не заклинания, как позже решили некоторые, а просто считал про себя, выдерживая время. *Двадцать-тридцать-сорок*. Когда вода превратилась в густой, тёмный отвар, он процедил его через чистую ткань, перелил в глиняную кружку и отнёс Магнусу. — Поднимите его, — сказал Тэхён Бьёрну и его младшему сыну. Они приподняли Магнуса, который даже не открыл глаз, повиснув между ними тяжёлым, бесчувственным телом. Тэхён поднёс кружку к его губам. — Пей, — тихо, но властно сказал он. — Надо. Хотя бы глоток. Магнус не реагировал. Тогда Тэхён сделал то, от чего все присутствующие ахнули: он набрал отвар в рот, наклонился и, прижавшись вплотную, влил его в рот Магнусу, как кормят птенцов, как поила его самого мать в раннем детстве, когда он был слишком слаб, чтобы глотать. — Это что? — возмутился кто-то из толпы. — Осквернение! — Тише, — оборвал Бьёрн, который видел, что сын сглотнул. — Сработало. Магнус проглотил. Раз. Потом ещё. Тэхён повторял снова и снова — набирал отвар в рот, наклонялся, вливал. Ещё раз. Ещё. Так, глоток за глотком, он влил в Магнуса почти полную кружку. После вытер губы, отставил кружку и снова приложил ладонь ко лбу парня. — Жар спадает, — сказал он тихо. — Через час дадим ещё. Если проснётся, напоим тёплой водой с мёдом. Ни мясо, ни хлеб, только вода. И тишина. Чтобы никто не шумел. — Ты останешься? — спросил Бьёрн, и в голосе его впервые прозвучало нечто, похожее на уважение. — Останусь. До утра. А потом буду приходить каждый день, пока не встанет. Тэхён сел на пол у кровати Магнуса, прислонившись спиной к холодной стене, и закрыл глаза. Толпа разошлась, неохотно, с шёпотом, но разошлась. В доме, кроме Тэхена с Магнусом, остались только Бьёрн и его младший сын. Они тоже не спали, сидели молча, наблюдая, как гость из Долины тихо сидит в полутьме, иногда прикладывает ладонь ко лбу больного и что-то шепчет. *** Магнус выжил. На следующее утро он открыл глаза — мутные, больные, но живые. К вечеру кашель стал слабее. На второй день жар спал окончательно. На третий Магнус попросил есть, съел миску жидкой каши и уснул уже нормальным, здоровым сном. Бьёрн пришёл к Тэхёну в гостевой дом, упал на колени и поцеловал край его плаща. Тэхён опешил, попытался поднять кузнеца, но тот был тяжелее медведя и не поддавался. — Ты спас моего сына, — сказал Бьёрн, и по его обветренным щекам текли слёзы. — Я твой должник. Навечно. Если понадобится моя рука, мой молот, моя кровь — зови. Я приду. — Встаньте, прошу, — растерянно сказал Тэхён. — Я не бог. Я просто знаю травы. — Знаешь так, как никто другой, — твёрдо сказал Бьёрн, поднимаясь. — Фрида цедила воду сквозь зубы, а ты вливал жизнь в моего парня. Я запомню. Слух о спасении Магнуса разлетелся по поселению за день. Теперь, когда Тэхён шёл к колодцу, люди здоровались с ним иначе — не с холодной вежливостью, а с живым любопытством и даже восхищением. Женщины останавливали его, спрашивали совета: что от кашля, что от боли в суставах, что от бессонницы. Мужчины кивали с уважением. Дети перестали таращиться и начали улыбаться. Его травы называли «колдовскими», но теперь в этом слове не было злобы, только удивление. Потому что после его отваров люди действительно выздоравливали быстрее, чем после обычных снадобий. Йонджу поправилась за три дня вместо обычных десяти. Магнус встал на ноги за неделю, хотя Фрида предрекала ему смерть. — Может, он и правда колдун? — шептались по вечерам. — Но добрый колдун. Помогает. — Колдовство ли, нет ли, а сына кузнеца выходил. И ничего за это не просил. — Слышали, он говорил, что не бог, а просто знает травы. Скромный. — Конунг не зря его привёз. Такой человек в доме — не обуза, а помощь. Тэхён слышал эти разговоры, но не придавал им значения. Он делал то, что умел, потому что не умел ничего другого. А если его умение помогало людям, значит, боги не зря дали ему такие хрупкие руки и чувствительные пальцы. *** Намджун, который наблюдал за всем происходящим с молчаливым любопытством, однажды вечером зашёл к Тэхёну без приглашения. — Твоя слава растёт, — сказал он, усаживаясь на лавку и оглядывая разложенные травы. — Скоро к тебе будут ходить толпами. — Пусть ходят, — пожал плечами Тэхён, перебирая коренья. — Я лечу. Не отказываю. — Даже тех, кто вчера плевался в твою сторону? — Даже их. Больному все равно, что он делал и что говорил вчера, когда был здоров… Он хочет жить. Намджун усмехнулся. — Ты мудр не по годам. — Я много болел в детстве, — тихо сказал Тэхён. — Знаю, каково это — когда никто не может помочь. И не хочу, чтобы кто-то чувствовал то же самое. Намджун посмотрел на него долгим, серьёзным взглядом. Потом наклонился ближе и сказал вполголоса: — Берегись Хельги. Она не забыла твоих слов. И она не привыкла проигрывать. — Я помню, — кивнул Тэхён. — Но я не боюсь её. Она может отравить тело. Но не душу. — Душа у тебя крепкая, — согласился Намджун. — До поры. А потом даже крепкая душа может устать. — Не устану, — Тэхён поднял глаза на советника, и в них было столько спокойной уверенности, что Намджун невольно поёжился. — Обещаю. *** А время шло. Чонгук и Тэхён по-прежнему виделись почти каждый вечер. Разговаривали. Молчали. Пили чай из горьких трав и мятного отвара. Чонгук начал привыкать к присутствию Тэхёна: к его тихому голосу, к его манере поправлять волосы, когда они лезли в лицо, к его осторожным, но точным движениям. Он больше не искал повода уйти. Не смотрел на дверь, когда Тэхён говорил. Он слушал. И иногда, очень редко, улыбался. Не холодной улыбкой воина, оценивающего противника, а настоящей, тёплой, человеческой. Однажды Тэхён спросил его прямо: — Чонгук, у тебя есть кто-то? Женщина, я имею в виду. — Нет, — ответил Чонгук, не смутившись. — Были. Но ни одну я не хотел видеть дольше нескольких ночей. — Почему? — Не знаю, — он задумался. — Может, потому, что они видели во мне только ярла. Победителя. Добытчика. А не человека. — А что ты хочешь, чтобы видели? Чонгук посмотрел на Тэхёна долгим, внимательным взглядом. — Я не знаю, — честно сказал он. — Но, наверное, что-то настоящее. Тэхён опустил глаза, пряча улыбку в уголках губ. — Это хорошее желание. Настоящее трудно найти. Но если найдёшь — не отпускай. — Откуда в тебе столько мудрости? — усмехнулся Чонгук. — Начувствовался, — коротко ответил Тэхён. Они замолчали. И в этой тишине было что-то новое — не неловкое, не настороженное. Простое. Домашнее. Почти счастливое. *** Но Хельга не дремала. На сорок седьмой день, когда до срока, назначенного Чонгуком, оставалось всего три дня, она нанесла свой первый открытый удар. Не на Тэхёна — на Йонджу. Йонджу, невеста Хосока, с которой Тэхён успел подружиться, внезапно заболела. Не сильно — лёгкая тошнота, головокружение, слабость. Но странная болезнь не проходила ни на второй, ни на третий день. Йонджу похудела и осунулась на глазах, её весёлые рыжие косички потускнели, а под глазами залегли тёмные круги. Тэхён осмотрел её, спросил, что она ела и пила. — Ничего особенного, — пожала плечами Йонджу, сидя на лавке в доме кожевника. — Вчера Хельга угостила меня мёдом. Сказала, что у неё новый сорт, с южных земель. Я выпила кружку с водой. И сразу стало плохо. — Хельга? — переспросил Тэхён, и внутри у него всё похолодело. — Да. Она часто угощает меня. Говорит, что я хорошая девушка и заслуживаю сладкого. Тэхён взял кружку, из которой пила Йонджу, понюхал. Мёд пах мёдом — сладким, цветочным. Никакого постороннего запаха. — Понюхай, — сказал он, поднося кружку к носу Хосока, который сидел рядом и сжимал кулаки так, что костяшки побелели. Хосок понюхал. Пожал плечами. — Мёд как мёд. — Мёд как мёд, — повторил Тэхён. — Именно так. И если добавить в него немного сока корня чемерицы, вкус не изменится. И даже запах перебьёт мёд. — Чемерица — это яд? — спросил Хосок, побледнев. — В малом количестве вызывает тошноту, слабость, головокружение. В большом смерть, — Тэхён поставил кружку. — Йонджу дали немного. Не для того, чтобы убить. Чтобы навредить. Чтобы она была слабой и больной перед свадьбой. — Зачем? — прошептал Хосок. — Затем, чтобы вы отложили свадьбу. Или чтобы Йонджу не смогла присутствовать на совете через три дня. Или чтобы… — Тэхён замолчал, не желая договаривать. — Чтобы отвлечь Чонгука, — закончил за него Намджун, который тоже присутствовал здесь. Все замолчали. — Но откуда Хельге знать про чемерицу? — спросил Хосок. — Она же не лекарь. — Её брат красит бороду, — тихо сказал Тэхён. — А ещё он известен тем, что держит свою знахарку. Ту, которая готовит приворотные зелья и… другие вещи. — Ты думаешь, она через брата достала яд? — спросил Намджун. — Я так думаю. Доказательств нет, — Тэхён вздохнул. — И не будет. Хельга умна. Она не оставляет следов. Хосок встал, заметался по комнате. — Я убью её, — сказал он глухо. — Не убьёшь, — спокойно ответил Намджун. — Потому что нет доказательств. Потому что конунг не поверит. Потому что она станет мученицей, а ты — убийцей. И твоя свадьба не состоится никогда. — Что же тогда делать? Все посмотрели на Тэхёна. Он вздохнул, собрал травы в мешочек. — Сначала вылечим Йонджу. Это я беру на себя. Через три дня она будет здорова, обещаю. А потом… Потом будем думать. — А как же Хельга? — спросил Хосок. — Хельгу оставьте мне, — тихо сказал Тэхён. — Не сейчас. Когда придёт время. Она сама себя выдаст. *** Чонгуку рассказали обо всём на следующее утро. Он сидел на лавке в своей комнате, слушал Намджуна и Хосока, и лицо его темнело с каждым словом. — Я знал, что она змея, — глухо сказал он, когда они закончили. — Но чтобы травить невинную девушку… — Она не травила Йонджу, — поправил Намджун. — Только ослабила. Чтобы посеять сомнения. Чтобы ты думал не о Тэхёне, а о других проблемах. Чтобы отвлечь. — Зачем ей отвлекать меня от Тэхёна? — Она хочет женить тебя на своей племяннице Юне, — напомнил Хосок. — А для этого нужно, чтобы Тэхён не перетянул твоё сердце на свою сторону. — Моё сердце… — Чонгук провёл рукой по лицу. — Никто не перетягивал моё сердце. Я сам ещё не решил. — Осталось три дня, — тихо сказал Намджун. — Я помню. Они замолчали. За окном кричали чайки, где-то во дворе дети играли в «лавки и корабли», стуча деревянными мечами. — Чонгук, — Хосок нарушил тишину. — Ты должен решить не умом. Не долгом. А сердцем. Потому что если примешь Тэхёна только из-за политики — вы оба будете несчастны. — А если не приму? — Если не примешь — отправишь его обратно. И потеряешь союз с Долиной Ручьёв. И навсегда останешься с вопросом: а что было бы, если… Чонгук встал, подошёл к окну. В щель между досками было видно, как Тэхён шёл по двору с мешком трав в руке. Медленно, спокойно, никуда не торопясь. Волосы развевались на ветру. Одна из женщин окликнула его, он останавился, ответил, вежливо, но с достоинством. «Три дня, — подумал Чонгук. — Через три дня я должен буду сказать «да» или «нет». А я до сих пор не знаю, что выбрать». Он вспомнил их разговоры у очага. Тихий смех Тэхёна, когда Чонгук рассказывал что-то смешное из походной жизни. Его тёмные глаза, которые смотрели прямо и не прятались. Его руки — тонкие, слабые, но такие уверенные, когда растирали травы или накладывали повязки. «Может быть, — подумал Чонгук. — Я не хочу говорить «нет». Может быть, я боюсь говорить «да». Боюсь, что это окажется ошибкой. Но если не попробую, никогда не узнаю». — Чонгук? — окликнул его Намджун. — Я подумаю, — ответил ярл, не оборачиваясь. — Ещё три дня есть. Три дня — это много. Им обоим казалось, что три дня — это целая вечность. *** В ночь на сорок восьмой день Тэхён сидел у очага в гостевом доме, перебирая пальцами браслет на запястье. Метка под ним почти исчезла, остался только бледный, едва заметный кружок, как след от зажившей ранки. «Скоро, — подумал он. — Скоро, если верить Старому Голосу. Дитя от твоей крови и крови того, кто станет твоим щитом». Чонгук ещё не стал его щитом. Не сказал «да». Но Тэхён чувствовал — что-то меняется. Не только в отношениях, но и в нём самом. Внутри, где-то глубоко в животе, зарождалось странное, тёплое чувство. Не страх. Не надежда. Предвкушение. «Боги, — беззвучно прошептал он, глядя на пламя. — Если это ваша воля — пусть будет. Я готов. Но только если он сам выберет меня. Не из долга. Не из жалости. Из…» Он не договорил. Просто закрыл глаза и представил лицо Чонгука — спокойное, серьёзное, с острыми скулами и холодными глазами, которые теплели иногда, когда ярл смотрел на него. «Из желания быть со мной, — закончил он про себя. — Только тогда». За окном выл ветер. Где-то далеко на берегу разбивались о камни волны. А в комнате тихо потрескивал огонь, и тени танцевали на стенах, как предсказания, которые ещё предстояло разгадать.