Выбор ярла

Месяц. Тридцать дней. Тридцать ночей. Тэхён перестал считать их по отдельности — дни слились в один длинный, тягучий поток, где утро сменялось вечером, вечер ночью, а ночь снова уступала место утру. Он привык к ветру, который выл в щелях гостевого дома. Привык к запаху моря, въевшемуся в одежду и волосы. Привык к взглядам: любопытным, враждебным, равнодушным. Он даже почти привык к тому, что Чонгук избегает его. Почти. Но не до конца. В первые две недели они виделись редко, мельком, на расстоянии, когда ярл проходил мимо гостевого дома или пересекался с Тэхёном у колодца. Чонгук кивал — коротко, сухо, не останавливаясь. Тэхён отвечал тем же. Ни одного лишнего слова, ни одного взгляда дольше положенного. Они были двумя чужими людьми, которых судьба столкнула в одной упряжке, но каждый тянул в свою сторону. На третьей неделе что-то изменилось. Не резко. Так тает лёд на реке: сначала появляются тонкие трещины, потом вода просачивается наружу, и вот уже весь ледяной покров становится хрупким, ненадёжным. Чонгук стал задерживаться взглядом на мгновение дольше. Однажды, проходя мимо, спросил, хорошо ли спит Тэхён. В другой раз — не заболел ли, потому что выглядит бледнее обычного. Тэхён отвечал вежливо, коротко, но внутри каждый раз что-то ёкало, когда ярл оказывался рядом. Не от страха. Не от надежды. От осознания, что этот человек с острыми скулами, холодными глазами и телом, привыкшим к битвам — единственный, чьё мнение здесь по-настоящему имело значение. Но настоящая жизнь кипела не вокруг Чонгука. Настоящая жизнь, с её интригами, обидами и скрытыми течениями, сосредоточилась в другом месте — в пиршественном зале, у очага конунга, где правила бал женщина, которую Тэхён с первой встречи назвал про себя «змеёй». Её звали Хельга. Она была любовницей конунга Чона уже три зимы — с тех пор, как умерла жена ярла, мать Чонгука. Хельге было под сорок, но выглядела она моложе: холёное лицо с высокими скулами, рыжие волосы, заплетённые в тугую косу, которая спускалась до пояса, и глаза цвета болотной тины — зелёные, с жёлтым отливом, всегда прищуренные, словно она постоянно целилась в кого-то невидимого. Тэхён впервые увидел её на десятый день, когда конунг Чон пригласил его на ужин — неформальный, семейный, без старейшин и советников. Место за столом было скромным — на дальнем конце, рядом с молодыми воинами, но Тэхён не жаловался. Он вообще был рад, что его позвали; одиночество в гостевом доме начинало тяготить. Хельга сидела справа от конунга, на том месте, которое по праву принадлежало бы законной жене, если бы та была жива. Она улыбалась, наклонялась к уху конунга, шептала что-то, от чего тот довольно хмыкал и гладил её по колену под столом. Для постороннего взгляда она была идеальной спутницей — заботливой, нежной, преданной. Тэхён не был посторонним. Он заметил её взгляд сразу, как переступил порог. Тот самый взгляд — быстрый, колючий, оценивающий. Она смотрела на него так, как смотрят на сорняк, выросший на хорошо возделанной грядке: без ненависти, но с твёрдым намерением вырвать с корнем при первой возможности. — А, это наш гость из Долины Ручьёв, — пропела Хельга, когда Тэхён подошёл к столу и поклонился конунгу. Голос у неё был низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой — такой голос обычно бывает у женщин, которые много поют или много курят травы. Тэхён подозревал второе. — Садись, садись, не стесняйся. Мы тут все свои. «Мы», — отметил про себя Тэхён. Она сказала «мы», как будто была частью рода Чон. Как будто имела на это право. — Благодарю за приглашение, госпожа, — вежливо ответил он, занимая своё место. Хельга вскинула бровь. — Госпожа? О, не надо так официально. Зови меня Хельга. Мы же теперь соседи. — Хорошо, — кивнул Тэхён, не добавляя имени. Ужин прошёл на удивление спокойно. Хельга болтала с конунгом, смеялась, подкладывала ему лучшие куски мяса. Тэхён ел молча, слушал, наблюдал. Он заметил, как иногда взгляд Хельги скользил к противоположному концу стола, где сидел Чонгук с друзьями — Хосоком и Намджуном. И в этом взгляде было что-то странное. Не любовь — мачехи не любят пасынков, по крайней мере в сагах. Не ненависть. Осторожность. Расчёт. Чонгук, кстати, за весь вечер не проронил в сторону Хельги ни слова. Он вообще не посмотрел на неё ни разу. Будто её не существовало. Будто она была пустым местом за столом. Тэхён запомнил это. *** Во вторую встречу, неделю спустя, Хельга показала зубы. Тэхён снова был приглашён к столу конунга — на этот раз вместе с несколькими старейшинами, обсуждавшими весеннюю охоту. Тэхён не участвовал в разговоре, только слушал, но Хельга, видимо, решила, что его присутствие — отличный повод для маленькой забавы. — А правда, что в вашей Долине мужчины красят губы и носят женские украшения? — спросила она небрежно, поднося к губам кубок с мёдом. Вопрос прозвучал сладко, как отравленный мёд. Все за столом притихли. Тэхён медленно поднял глаза. Хельга смотрела на него с приторной улыбкой, но в глазах её плясали зелёные огоньки. — Не знаю, кто вам такое сказал, госпожа, — спокойно ответил Тэхён. — В моей Долине мужчины одеваются по погоде. Как и везде. — Просто у тебя такие длинные волосы… и эти браслеты… — Хельга склонила голову набок, изображая невинное любопытство. — Я подумала, может, у вас такие обычаи. Тэхён посмотрел на свои запястья. Бронзовые браслеты с рунами — подарок матери. «Защита». «Дом». «Возвращение». В Долине их носили и мужчины, и женщины — без разницы. — Красить губы в Долине предпочитают женщины, — сказал он ровно. — Но я слышал, что в некоторых поселениях мужчины красят себе бороды. Выглядит нелепо, но кто я такой, чтобы осуждать чужие обычаи? Несколько воинов фыркнули в кубки. Конунг Чон усмехнулся. Хельга же чуть заметно побледнела — ровно настолько, чтобы тот, кто ищет, мог это заметить. Красить бороду было любимым занятием её брата, который жил в соседней деревне и славился своей нелепой внешностью. — Острые языки в Долине, я смотрю, тоже водятся, — процедила она, но Тэхён уже смотрел в свою тарелку, делая вид, что ничего не произошло. Конунг хлопнул ладонью по столу. — Оставь парня в покое, Хельга. Он гость. У нас в доме принято кормить гостей, а не допрашивать. — Я просто любопытствовала, — обиженно надула губы Хельга. — Нельзя и спросить? — Спрашивай, но без змеиного шипения, — добродушно, но твёрдо сказал конунг. Хельга замолчала, но Тэхён краем глаза видел, как её пальцы сжали кубок с такой силой, что костяшки побелели. *** После того ужина Тэхён начал замечать Хельгу везде. Она появлялась на заднем плане, когда он разговаривал со слугами. Она проходила мимо, когда он сушил травы на крыльце. Она стояла у окна длинного дома, когда Тэхён шёл к колодцу, и смотрела — не отрываясь, в упор, будто пыталась прожечь в нём дыру. Тэхён не прятал глаз. Каждый раз, когда их взгляды встречались, он кивал — коротко, вежливо, и шёл дальше. Это бесило Хельгу больше, чем если бы он опустил взгляд или перешёл на другую сторону улицы. Однажды вечером, когда Тэхён возвращался в гостевой дом после прогулки по берегу, Хельга поджидала его у двери. — Поговорить надо, — сказала она без приветствия. — Зайди. Тэхён остановился. — Я слушаю, госпожа. — Не здесь. Внутри. Он помедлил мгновение, потом пожал плечами и шагнул в дом. Хельга вошла следом, плотно притворила дверь и встала у очага, скрестив руки на груди. В полумраке её лицо казалось старым, уставшим, злым. — Слушай меня, парень из Долины, — начала она, не повышая голоса, но каждое слово звенело, как тугая тетива. — Ты здесь чужой. И ты никогда не станешь своим. Что бы ни решил конунг, что бы ни сказали старейшины — помни: ты фальшивая монета в нашем кошельке. Рано или поздно тебя выбросят. Тэхён стоял напротив неё, сложив руки за спиной. Внутри всё похолодело, но он держал лицо спокойным, даже чуть скучающим. — Вы хотели сказать мне что-то важное, госпожа? Или просто выпустить пар? Хельга дёрнула щекой. — Не строй из себя умника. Я вижу тебя насквозь. Ты думаешь, если будешь тихим и покладистым, Чонгук тебя полюбит? Не надейся. У него есть другие планы. — Какие же? — Тэхён наклонил голову, изображая живой интерес. — Это не твоё дело! — Хельга шагнула к нему, остановилась в двух шагах. От неё пахло дымом, мясом и ещё чем-то сладким, приторным — возможно, благовониями, которые привозят с юга. — Просто знай: если ты думаешь, что сможешь здесь закрепиться, ты ошибаешься. Тебя не примут. Никогда. Ты всегда будешь ничем. — Повторяетесь, госпожа, — тихо сказал Тэхён. — Вы уже сказали «чужой» и «никогда». Это всё или будет ещё что-то? Потому что я хотел бы отдохнуть перед ужином. Хельга замерла. В её глазах вспыхнуло такое бешенство, что на мгновение Тэхён испугался — не слов, не угроз, а чистого, животного желания ударить, которое исказило её красивое лицо. Но она сдержалась. — Ты пожалеешь о своей наглости, — прошипела она и вышла, хлопнув дверью так, что бронзовая ручка звякнула о косяк. Тэхён остался один, прислонился спиной к холодной стене и выдохнул — долго, шумно, как после долгого бега. — Кажется, я только что приобрёл врага, — прошептал он, глядя в очаг, где догорали последние угли. Огонь мигнул дважды — красным и синим, и тихо зашипел, будто соглашаясь. *** В ту же ночь, в другой части поселения, Чонгук сидел в своей комнате с Хосоком и Намджуном. Они пили эль, обсуждали предстоящий совет и между делом разговорились о Хельге. — Она сегодня опять приставала к отцу насчёт свадьбы, — мрачно сказал Чонгук, отставляя пустую кружку. — Хочет, чтобы я взял в жёны её племянницу. Ту, с косоглазием и вечно мокрым носом. — Юну? — переспросил Хосок, сморщив нос. — Она же ещё ребёнок. Сколько ей? Тринадцать? — Четырнадцать. Но Хельга говорит, что «девка уже созрела и скоро завянет на корню, если не найти ей мужа». Спасибо, что заботливая. — Ты не возьмёшь её, — уверенно сказал Намджун. — Ты даже не рассматриваешь эту возможность. — Конечно, не рассматриваю, — Чонгук провёл рукой по лицу, разминая уставшие мышцы. — Но дело не в Юне. Дело в том, что Хельга лезет во всё. Она уже дважды предлагала отцу перенести амбар ближе к её дому. Зачем? Чтобы следить за припасами? Чтобы воровать было удобнее? — У тебя есть подозрения? — Намджун подался вперёд, положив локти на колени. Чонгук помолчал. Потом сказал тихо, почти шёпотом: — Я думаю, она приложила руку к смерти матери. В комнате стало тихо. Хосок замер с кружкой у губ. Намджун медленно выдохнул. — Это серьёзное обвинение, — сказал он. — Я знаю. Поэтому никому не говорю. Но думаю, — Чонгук сжал кулаки, разжал, снова сжал. — Мать не болела. Никогда. Она была сильной — сильнее многих мужчин. А тут, горячка. За три дня. Лекарь говорил, что такого не бывает, чтобы здоровая женщина вдруг сгорела за ночь. Он намекал на отраву. Но боялся сказать прямо. — Ты говорил отцу? — спросил Хосок. — Говорил. Сразу, как вернулся из того похода, — Голос Чонгука стал глухим, почти безжизненным. — А он сказал: «Не выдумывай. Хельга была рядом с ней до последнего вздоха. Она плакала на похоронах. Она заботится обо мне. Не смей оскорблять женщину, которая принесла столько света в наш дом». — Света, — горько повторил Намджун. — Скальды называют светом то, что горит. Но не всякое пламя согревает. Некоторые сжигают дотла. Чонгук кивнул, не поднимая глаз. — Я слежу за ней. Тихо. Но она осторожна. Никогда ничего не делает сама. Всегда через кого-то. Слуги, женщины, даже дети. Она как паук — сидит в центре паутины и ждёт, пока кто-нибудь запутается. — А как же Тэхён? — вдруг спросил Хосок. — Ты заметил, как она на него смотрит? Как собака на кость, которую не может достать. Чонгук поднял голову, и в глазах его зажглась холодная, жёсткая решимость. — Заметил, — он помолчал. — Поэтому я попросил Эйрика докладывать мне, если кто-то посторонний подойдёт к гостевому дому. И Намджуна попросил присматривать. Намджун кивнул: — Я присматриваю. Тэхён справляется сам лучше, чем я ожидал. Он не прогибается. Даже перед Хельгой. — Она к нему приходила? — Чонгук резко выпрямился. — Пока нет. Но будет. Я чувствую, — Намджун постучал пальцем по виску. — Она не терпит, когда кто-то не подчиняется её воле. А Тэхён… он не подчинится. Слишком гордый. Чонгук встал, подошёл к окну, вглядываясь в темноту, где чернели силуэты домов. Где-то там, в гостевом доме, сейчас спал человек с чёрными волосами, который даже не подозревал, какую опасность навлёк на себя, просто будучи тем, кем был. — Нужно что-то делать, — сказал Чонгук. — Что, например? — спросил Хосок. Чонгук не ответил. Он стоял у окна, сжимая подоконник так, что дерево скрипело, и думал о том, что его отец, старый, мудрый конунг, которого боялись враги и уважали свои, стал слепым. Слепым до такой степени, что не видел яда, который сочился из-под сладких речей Хельги. Слепым, как крот, который зарылся в тёплую постель и не желал вылезать обратно на свет. «Если отец не видит, — подумал Чонгук. — Увижу я. И сделаю то, что нужно. Даже если ему это не понравится». *** А на следующее утро Тэхёна снова позвали к конунгу. На этот раз без других гостей, наедине. Конунг Чон сидел в своём высоком кресле, курил трубку с сушёной мятой (зубы болели, говорили слуги) и смотрел на Тэхёна поверх дыма спокойным, изучающим взглядом. — Садись, парень, — сказал он, указывая на скамью напротив. Тэхён сел. — Я хотел спросить тебя, — продолжил конунг, выпуская колечко дыма. — Как ты здесь? Не жалеешь, что приехал? Тэхён задумался на мгновение, подбирая слова. — Жалеть — это тратить время на то, чего уже не изменить, — осторожно ответил он. — Я здесь. И я делаю то, что могу, чтобы быть полезным. — Полезным? — Конунг приподнял бровь. — Говорят, ты лечишь травами. И даже помог жене кузнеца, когда у неё началась лихорадка. Это правда? — Правда. Ей стало лучше. — Да, я слышал. Кузнец благодарил, — конунг помолчал, попыхивая трубкой. — Ты не похож на тех, кого я встречал в Долине Ручьёв. Я был там однажды, лет двадцать назад. Народ суровый. А ты… — Мягкий? — подсказал Тэхён. — Я хотел сказать — другой, — конунг усмехнулся. — Но да, мягкий. И при этом с характером. Хельга на тебя вчера жаловалась. — Не сомневаюсь, — спокойно сказал Тэхён. — Она сказала, что ты грубишь. — Я сказал, что в моей Долине мужчины иногда красят бороды. Если это грубость, то да, я грубил. Конунг рассмеялся — низко, хрипло, от души. Тэхён впервые видел его смеющимся, и это изменило лицо старика: морщины разгладились, глаза заблестели. На миг он стал таким, каким, наверное, был много лет назад, очень похожим на Чонгука. — Ох, Хельга, Хельга, — пробормотал конунг, вытирая выступившие слёзы. — Её брат и правда красит бороду. И выглядит как пугало. Ты попал в точку. Тэхён позволил себе лёгкую улыбку. — Я не хотел никого обидеть. Просто ответил на вопрос. — Я знаю, — Конунг погасил трубку, поставил её на столик рядом с креслом. — Слушай, парень. Я старый. Я видел много смертей, много предательств, много лжи. Но я также видел много хорошего. И я умею отличать одно от другого. Хельга… — он запнулся, подбирая слова. — Она не злая. Просто ревнивая. Боится потерять место. Ты понимаешь? Тэхён кивнул, но промолчал. Он не был согласен. В Хельге было нечто большее, чем ревность. Но спорить с конунгом — всё равно что биться головой о скалу. Бесполезно и больно. — Ты нравишься мне, парень, — неожиданно сказал конунг. — Ты спокойный, умный, не лезешь в драку, но и не даёшь себя в обиду. Чонгуку нужен кто-то вроде тебя. Он горяч. Слишком горяч. Может наломать дров. — Я не уверен, что ярл Чон нуждается в ком-то, — осторожно заметил Тэхён. — Нуждается. Просто ещё не понял этого, — конунг откинулся в кресле, устало прикрыв глаза. — Дай ему время. Он упрямый, как все Чоны. Но когда понимает, что прав — идёт до конца. Тэхён не знал, что на это ответить, поэтому просто поклонился. — Я запомню ваши слова, конунг. *** Когда Тэхён вышел из длинного дома, на улице никого не было. Только ветер гнал по земле сухие прошлогодние листья, да где-то далеко лаяла собака. Он сделал несколько шагов и остановился. Из-за угла амбара на него смотрела Хельга. Не пряталась, не отводила взгляд. Смотрела в упор, и в её глазах горело такое холодное, такое спокойное бешенство, что Тэхён поёжился, хотя ветер был тёплым. Она не сказала ни слова. Просто смотрела. А потом развернулась и ушла — медленно, плавно, как кошка, которая только что не поймала мышь, но запомнила, где та живёт. Тэхён проводил её взглядом и медленно выдохнул. — Боги, — прошептал он, касаясь пальцами браслета на запястье. — Если вы меня слышите — дайте мне сил. Браслет был холодным. Но под ним, под бронзой, чёрный круг от уголька Старого Голоса теперь был едва заметен — серый, как пепел, как утренний туман, как тающая надежда. Или — как будущее, которое уже близко.