Выбор ярла

Первые дни в поселении конунга Чона стали для Тэхёна испытанием, которого он ожидал, но к которому невозможно было подготовиться до конца. Его поселили в отдельном доме для гостей — небольшой, но добротной постройке из толстых брёвен, с очагом посередине и широкими лавками вдоль стен, застеленными овечьими шкурами. Здесь пахло деревом, дымом и чем-то сладковатым — возможно, смолой, которой законопачивали щели между брёвнами. Окно было одно, маленькое, затянутое бычьим пузырём, через которое просачивался мутноватый, рассеянный свет. Тэхён осмотрел своё новое жилище молча, без лишних эмоций. Всё было чистым, аккуратным, но холодным — не от температуры, а от ощущения, что это временный приют, а не дом. На стене висела пара грубо вырезанных деревянных фигурок — боги-покровители этого очага, которых он не узнавал. Чужие боги. Чужой дом. Чужая жизнь. На второй день после его прибытия конунг Чон распорядился приставить к нему слугу. Это был парень лет шестнадцати, рыжеволосый, веснушчатый, с длинными неуклюжими руками и вечно приоткрытым ртом, словно он постоянно удивлялся происходящему. Звали его Эйрик. — Я буду прислуживать вам, господин, — сказал Эйрик, войдя в гостевой дом с утра пораньше и отвесив неловкий, почти комичный поклон. В руках он держал кувшин с тёплой водой и чистое полотенце. — Конунг велел, чтобы у вас было всё необходимое. Если что-то понадобится — зовите. Я живу в соседней пристройке. Тэхён сидел на лавке, подтянув колени к груди, и смотрел на парня усталыми, ещё не проснувшимися глазами. Ночью он почти не спал — ветер задувал в щели так, что огонь в очаге почти погас, и казалось, что в доме холоднее, чем на улице. Заснуть удалось лишь под утро, когда ветер немного утих. — Благодарю за заботу, — сказал он ровно. — Вода мне пригодится. Но в остальном я привык обслуживать себя сам. Тебе не обязательно постоянно находиться рядом. Эйрик моргнул, явно не привыкший к тому, чтобы гость отказывался от услуг. — Но конунг сказал… — Ты можешь оставаться в пределах слышимости на случай, если я тебя позову. Но не стой над душой. Я не кусок мяса, чтобы меня караулили. В голосе Тэхёна не было злости, только спокойная, твёрдая уверенность, которая заставила парня замереть на мгновение, а потом быстро кивнуть и поставить кувшин на лавку. — Как скажете, господин, — пробормотал он и вышел, осторожно притворив за собой дверь. Тэхён вздохнул и потёр переносицу. Он не хотел быть грубым, но терпеть чужую навязчивость, даже продиктованную хорошими намерениями, было выше его сил. В Долине Ручьёв его дом всегда был местом тишины и покоя. Мать научила его, что настоящий наследник не тот, кто требует прислуживания, а тот, кто умеет обходиться своими силами. Однако, как выяснилось, не все делили эту точку зрения. *** На третий день Тэхён впервые столкнулся с откровенной грубостью. Он вышел утром к колодцу, чтобы набрать свежей воды. В поселении было тихо: большинство мужчин ушли на охоту, женщины хлопотали по хозяйству, дети возились в грязи у порогов. Тэхён шёл неторопливо, заинтересованно рассматривая незнакомые постройки, незнакомые лица, незнакомый уклад. У колодца уже стояли две женщины — молодая, с тяжелым животом, и пожилая, сутулая, с лицом, изрезанным морщинами, как старая карта. Они неспешно наполняли вёдра, переговариваясь вполголоса. Увидев Тэхёна, пожилая женщина умолкла на полуслове и уставилась на него так, будто он был привидением. — Ты, — сказала она, не здороваясь. — Тот самый, которого привезли в жёны ярлу. В её тоне не было вопроса, скорее утверждение. И в этом утверждении сквозило такое откровенное презрение, что Тэхён на мгновение замер, переваривая услышанное. Вот как. Даже не «вы». Даже не «господин». Просто «ты». И взгляд, как на грязь, прилипшую к подошве. Тэхён медленно опустил своё ведро на сруб колодца, выпрямился и посмотрел на женщину. Спокойно, без вызова, но и без той прежней мягкой покорности, с которой он разговаривал с Чонгуком. — Меня зовут Ким Тэхён, — произнёс он ровным, тихим голосом. — Я сын конунга Хёнджуна из Долины Ручьёв. И я — гость в этом доме, а не безродный бродяга. Ты как меня назвала? В голосе не было угрозы. Он вообще звучал почти ласково — так разговаривают с детьми или с теми, кто видит духов. Но что-то в этих словах заставило молодую беременную женщину попятиться и опустить глаза. Пожилая же фыркнула, уперев руки в бока. — Я назвала тебя тем, кто ты есть. Мужик в юбке, которого конунг купил за землю. — Не купил, — терпеливо поправил Тэхён. — Заключил союз. Разницу понимаешь? Или в вашем поселении не учат различать слова? Он подошёл к колодцу ближе, и пожилая женщина инстинктивно отступила на шаг. Не потому, что Тэхён был страшен — он всё ещё оставался узкоплечим, тонкоруким, с девичьими ресницами. Но в его глазах, тёмных, спокойных, вдруг проявилось что-то такое, от чего язык прилипал к нёбу. — Запомни, — сказал Тэхён, наклоняясь и доставая из колодца ведро, которое поднимал медленно, с видимым усилием, но без жалобного напряжения. — Я здесь не по своей воле. А ты по своей. У тебя есть дом, семья, место за столом. У меня — ничего этого. Только честь моего рода. И её я не отдам ни грубой бабе, ни её языку. Если хочешь обо мне поговорить — говори за моей спиной, сколько влезет. Мне всё равно. Но в лицо называй меня «господин» или «Ким». Потому что я сын конунга. И твой конунг почтил меня, пригласив как гостя. А значит, оскорбляя меня, ты оскорбляешь его решение. Тебе это надо? Пожилая женщина побелела — то ли от гнева, то ли от страха. Молодая, беременная, дёрнула её за рукав. — Хватит, мать. Пойдём. — Вот именно, — добавил Тэхён, берясь за ручку ведра. — Иди, мать. Пока не сказала чего-то, за что потом придётся извиняться. Женщины быстро зашагали прочь, не оборачиваясь. Тэхён проводил их взглядом и только после этого позволил себе выдохнуть, медленно, с дрожью в груди. Пальцы, сжимавшие ручку ведра, мелко тряслись. Он не любил конфликтов. Не любил повышать голос, унижать, заставлять людей чувствовать себя неловко. Дома, в Долине, такой разговор бы не понадобился — там его знали, принимали таким, какой есть, и даже те, кто шептал за спиной, никогда не посмели бы сказать что-то подобное в глаза. Потому что он был наследником. Потому что за ним стоял отец. Потому что честь рода Ким была не пустым звуком. Здесь, в чужом поселении, всё было иначе. Здесь он был никем. Чужим. Пока только чужим. — Справимся, — прошептал он себе под нос, смотря в воду, которая слегка колыхалась в ведре, отражая бледное небо. — Когда-нибудь это кончится. Так или иначе. Он не знал, когда именно. Но Старый Голос обещал, что он станет тем, без кого не могут. Значит, надо пережить то время, когда без него ещё могут. *** Слухи распространялись по поселению быстро — быстрее, чем пожар в сухую ветреную погоду. К вечеру того же дня история о том, как «кимовский выродок поставил на место старую Ингу», уже обсуждалась в кузнице, в конюшне и даже в пиршественном зале, где мужчины после ужина тянули мёд из рогов и травили байки. Мнения разделились. — А что, правильно сделал, — сказал кто-то из молодых воинов, недавно вернувшихся из похода. — Инга вечно лезет не в своё дело. Своих мужей заговорила до смерти, а теперь на гостя зыркает. — Да какой он гость? — возразил другой, постарше. — Он невеста. Наш ярл его взял по договору, как берут девку из бедного рода. Он должен быть тихим и благодарным. — А он разве не тихий? Я слышал, он слова никому не сказал поперёк. — А Инге сказал, — хмыкнул третий. — Значит, характер есть. — Характер воину нужен, — отрезал второй. — А мужу — покорность. В спор вмешался Хосок, который сидел в углу с кружкой мёда и навострял уши с самого начала. — А ты бы был покорным, если б тебя отправили в чужое поселение к незнакомому ярлу? — спросил он у спорящего. — Продал бы себя дёшево, без слова поперёк? — Я воин! — возмутился тот. — А Ким — наследник. Никто не говорит, что он воин. Но бабой его называть — значит, самому дурой быть. Конунг заключил союз. Конунгу виднее. А если кто-то считает себя умнее конунга, он может пойти и сказать ему это в лицо. А не прятаться за юбки Инг и языки в кузнице. Спорщик замолчал, не найдя, что ответить. Хосок допил мёд, поставил рог на стол и довольно улыбнулся. Он не знал Тэхёна, не видел его вблизи, но уже чувствовал симпатию к этому чужаку, такому непохожему на всех, кто его окружал. Может быть, потому, что у самого Хосока язык был острым, а честь — ещё острее. *** Намджун, услышавший ту же историю от сына кузнеца, отреагировал иначе. Он не улыбался. Он хмурился, теребил мочку уха и смотрел в одну точку долгим, сосредоточенным взглядом. — Хорошо это или плохо? — спросил он у самого себя, когда остался один в своей комнате, заваленной свитками и резными дощечками с рунами. Ответа он не знал. С одной стороны, Тэхён показал, что у него есть стержень. Это хорошо. Северяне уважают тех, кто умеет постоять за себя, даже если за спиной нет меча. С другой — он уже нажил врага. Старая Инга была бабой злой и мстительной. Своими сыновьями, которые утонули в море, она проклинала весь белый свет, и ей ничего не стоило подлить яду в похлёбку или шепнуть что-то не то в ухо нужному человеку. «Надо будет присмотреть за гостем, — подумал Намджун. — Хоть он и сын конунга, но здесь он один. А у чужаков враги появляются быстрее, чем друзья». *** А тем временем Чонгук, который провёл весь день на окраине поселения, помогая чинить старый амбар, рухнувший под тяжестью снега, ничего не знал ни о ссоре у колодца, ни о спорах в кузнице. Он вернулся домой уставшим, голодным и злым — на что, он и сам не понял бы. Отец позвал его к ужину, но Чонгук отказался, сказавшись больным животом. Это была ложь, и конунг Чон это знал, но промолчал. Иногда он давал сыну свободу — не потому, что был добрым отцом, а потому, что знал: упрямого ярла можно сломить только терпением, а не натиском. Чонгук лежал на своей медвежьей шкуре, глядя в низкий, закопчённый потолок, и пытался не думать о чёрных волосах, о тихом голосе, о странных глазах, которые смотрели так, будто видели что-то, чего не видели другие. Не получалось. Он злился на себя. На отца. На этого чужого человека, который по воле богов и старейшин оказался в его жизни и даже не пытался казаться тем, кем не был. «Вы сегодня выглядите лучше, чем вчера», — вспомнил он слова Тэхёна у колодца. Что это было? Похвала? Насмешка? Простое наблюдение? Чонгук не понимал. И это бесило его больше всего. *** На четвёртый день Тэхён познакомился с Намджуном. Всё произошло случайно — если, конечно, в этом мире вообще есть место случайностям. Тэхён вышел к амбару, где хранились припасы, чтобы попросить немного сушёного мяса для себя (слуга Эйрик куда-то запропастился, а ждать он не привык), но вместо старика-амбарщика наткнулся на высокого, нескладного человека с тёмными растрёпанными волосами, который сидел на бревне и что-то сосредоточенно царапал на дощечке. — Простите, — сказал Тэхён, останавливаясь. — Я ищу амбарщика. Намджун поднял голову, сощурил близорукие глаза и минуту всматривался в лицо гостя, прежде чем до него дошло, кто стоит перед ним. — А, — протянул он, откладывая дощечку. — Вы, должно быть, Ким Тэхён. Гость конунга. Меня зовут Намджун. Я скальд и советник. Рад знакомству. Он встал и поклонился — не так низко, как слуги, но и не свысока, как знатный воин. На равных. Тэхён отметил это и внутренне оценил. — Взаимно, — сказал он. — Я слышал о вас. Говорят, вы знаете больше саг, чем любой другой человек на побережье. Намджун усмехнулся, отчего его обычно серьёзное лицо стало почти мальчишеским. — Сплетни. Знаю много. Но не больше всех. Просто другие молчат, а я люблю говорить. — Это ценное качество для советника, — заметил Тэхён. — А вы, говорят, умеете ставить на место старых баб. Это не менее ценное качество для гостя в чужом доме. Тэхён замер, поняв, что новости распространились быстрее, чем он ожидал. — Вы слышали об этом. — Весь поселок слышал, — Намджун не стал отрицать. — Ингу, кстати, не стоит недооценивать. Она злопамятна. Но и бояться её не нужно. У неё нет реальной власти, только язык. А языком сыт не будешь. — Я не боюсь, — спокойно сказал Тэхён. — Я просто не люблю, когда со мной разговаривают как с собакой. Я сын конунга. У нас в Долине Ручьёв слуги знают своё место. — У нас тоже, — кивнул Намджун. — Но Инга не слуга. Она вдова. Её муж был воином конунга, погиб в бою. У неё есть некоторые привилегии. — Привилегии не дают права на хамство. — Согласен, — Намджун скрестил руки на груди и внимательно посмотрел на Тэхёна. — Вы, я смотрю, держитесь уверенно для человека, который оказался вдали от дома без рода и племени. Тэхён выдержал его взгляд. — Я не без рода, советник. Мой род — Долина Ручьёв. И пока я жив, его честь жива во мне. Даже если я один среди чужих. Намджун помолчал несколько секунд, потом кивнул, медленно, с уважением. — Хорошие слова, Ким Тэхён. Я запомню их. — И я запомню вашу любезность, советник. Они разошлись. Тэхён так и не получил своего сушёного мяса, но приобрёл нечто более ценное. Первого союзника в этом чужом поселении. *** Шли дни. Тэхён привыкал к новому ритму жизни. Вставал с рассветом, умывался ледяной водой, завтракал тем, что приносил Эйрик (парень, кажется, проникся к нему странной смесью страха и любопытства и теперь старался угодить, хотя Тэхён не просил его об этом). Потом он обычно гулял по поселению — изучал, запоминал, присматривался. Люди косились на него. Шептались. Некоторые здоровались короткими, почти грубыми кивками, некоторые отводили взгляд. Дети глазели, раскрыв рты, пока матери не дёргали их за рукава и не уводили прочь. Тэхён не искал дружбы. Не напрашивался на разговоры. Он был вежлив, но сдержан, отвечал на приветствия, но первым редко заговаривал. Если кто-то обращался к нему неподобающим тоном — спокойно, тихо, но твёрдо поправлял. Никто больше не пытался назвать его «ты» или отпустить оскорбление в глаза — слухи о разговоре с Ингой сделали своё дело. За спиной, впрочем, продолжали шептаться. — Посмотри на него, — говорили женщины у колодца, когда Тэхён проходил мимо. — Высоко несет голову, будто корону из рун. Не идет, а плывет, как драккар по спокойной воде. Словно ему все равно! — А ему, может, и правда всё равно. — Всё равно — не всё равно, а ярл Чон на него даже не смотрит. Видел? Даже голову не поворачивает. — Может, не нравится он ему... — А может, стесняется. Говорят, мужской брак — это… не знаю даже. Неправильно это. — Неправильно, когда землю теряют. А перевал — важнее ваших «правильно» и «неправильно». — Тише вы. Услышит кто. — Не услышит. Он далеко. Тэхён действительно не слышал. Но даже если бы слышал — не обратил бы внимания. Сплетни — это вода. Они текут, находят щели, заполняют пустоты, но не могут изменить форму камня. А он решил быть камнем. Холодным, твёрдым, неподвижным. Пока — камнем. Потому что Старый Голос обещал, что со временем станет чем-то большим. Только вот когда? И какой ценой? Эти вопросы не давали ему спать по ночам. *** Однажды — это было на десятый день его пребывания в поселении, Тэхён сидел на крыльце гостевого дома, перебирая свою дорожную сумку. Травы надо было проветрить, иначе они отсыревали и теряли силу. Он раскладывал пучки на колене, перебирая сухие стебли, принюхиваясь, проверяя, не завелась ли плесень. Это было его маленькое, личное дело, напоминавшее о доме. О матери, которая учила его отличать зверобой от тысячелистника, когда он был ещё ребёнком. Об отце, который молча смотрел, как сын возится с травами, и не говорил ни слова — возможно, потому, что боялся, что слова сломают эту хрупкую картину. Тэхён закрыл глаза, вдыхая аромат сушёной полыни, мяты, душицы. Родина. Свобода. Прошлое. — Ты в этом разбираешься? Голос раздался так близко, что Тэхён вздрогнул и чуть не рассыпал травы. Он поднял голову. Перед ним стоял Чонгук. Без кольчуги, в простой льняной рубахе и кожаных штанах, заправленных в высокие сапоги. Волосы влажные — видимо, только что мылся. На щеке свежая царапина, которую он даже не заметил или не счёл нужным обработать. Он смотрел на рассыпанные пучки трав с неподдельным, если не сказать детским, интересом. Тэхён медленно выдохнул, успокаивая сердце, которое забилось быстрее — то ли от неожиданности, то ли от близости ярла. — В травах, вы имеете в виду? — уточнил он, возвращая голосу привычную спокойную ровность. — Да. В травах. — Я умею их собирать, сушить и смешивать. Не как шаман, конечно. Но для простых хворей — достаточно. Чонгук присел на корточки на некотором отдалении — не рядом, но достаточно близко, чтобы рассмотреть. Тэхён почувствовал его запах — влажное дерево, железо и что-то ещё, чистое, незнакомое. — А это что? — Чонгук протянул руку, показывая на один из пучков. — Зверобой. От ран. И от тоски. — Тоска лечится травами? — Иногда. Если тоска от смены погоды или от недостатка света. Если от чего-то другого — травы не помогут. Только время. Чонгук посмотрел на него долгим взглядом. Тэхён не отвёл глаз. Внутри всё сжалось, но он держал спину прямой, а лицо спокойным. — Ты… — начал Чонгук и запнулся. — Вы, — машинально поправил Тэхён, и тут же прикусил язык. Чонгук усмехнулся — не насмешливо, а скорее удивлённо. — Помню. Ты говорил, что всегда будешь на «вы». — И я сдержу слово. — Даже если я попрошу иначе? — Даже тогда. Чонгук покачал головой, но ссориться не стал. Вместо этого он взял пучок зверобоя, покрутил в руках, понюхал. — Я не знаю твоих обычаев, — сказал он после паузы. — Но у нас мужчины не занимаются травами. Это женское дело. Тэхён забрал пучок обратно — аккуратно, но твёрдо. — У нас в Долине мужчины делают то, что умеют. Я не умею держать меч. Зато умею лечить. Если воин будет истекать кровью — мои травы спасут ему жизнь. Женщины умеют рожать, но не все умеют останавливать кровь. Я умею. Это делает меня бесполезным? Чонгук прищурился. — Не знаю. Я не болел никогда. — Повезло вам, — тихо сказал Тэхён, складывая травы обратно в сумку. — Но однажды повезёт меньше. И вы будете рады, что рядом есть человек, который знает, что делать. На мгновение между ними повисла тишина — плотная, как вязкий мёд. Тэхён чувствовал, что сказал что-то не то, но не мог понять, что именно. Глаза Чонгука потемнели, взгляд стал напряжённее. — Ты всегда такой уверенный? — спросил ярл. — Нет, — честно ответил Тэхён. — Просто стараюсь не показывать, когда сомневаюсь. Это тоже своего рода защита. Чонгук поднялся одним плавным движением, будто даже воздух подчинялся ему. — Ладно, Ким Тэхён, — сказал он, и впервые в его голосе не было ни вызова, ни раздражения. Только усталое, спокойное любопытство. — Посмотрим, что ты за человек. Он развернулся и ушёл, не попрощавшись. Тэхён смотрел ему вслед, сжимая в руке пучок зверобоя так сильно, что сухие листья хрустнули и рассыпались в пыль. — Посмотрим, — повторил он шёпотом. И добавил про себя: «Но смотри внимательно, ярл Чон. Потому что я не собираюсь проигрывать».