Ками без неба

Солнце, бледное и равнодушное, пробивалось сквозь рваные, похожие на окровавленную вату облака. Его холодный свет смешивался с клубами пара, все еще поднимавшимися от места взрыва, как дым от гигантского погребального костра, и рассеивался в густом, тяжелом воздухе. Оно освещало песчаный берег, превращенный в кладбище, подчеркивая жуткую палитру разрушения. Повсюду – на отмели, у кромки воды, черневшей от мазута, на прибрежных камнях – валялись мертвые рыбешки. Тысячи их. Белесые, раздутые брюха кверху, стеклянные, замутненные глаза, застывшие в немом ужасе перед внезапной смертью, чешуя, местами опаленная до угольной корочки или покрытая странной, переливающейся радужным ядом слизью. Они усыпали песок, как гнилой, шевелящийся под ногами серебристый ковер, издающий тошнотворный, приторно-гнилостный запах, который висел в воздухе густым, липким облаком, оседая на языке и в горле. Запах смерти, вареной плоти и едкого, электрического озона – невыносимая, едкая смесь, от которой сводило желудок спазмом и кружилась голова. На этот берег апокалипсиса, с резким шипящим звуком угасающих систем и предсмертным хрипом гидравлики, спускается скаут-дрон. Его обтекаемый корпус, некогда отполированный до зеркального блеска, был покрыт сажей и глубокими царапинами, из которых сочилась маслянистая жидкость. Правый двигатель, изрешеченный осколками, дымился едким черным дымом. Люк с треском, похожим на хруст ломаемых костей, отстрелился, и наружу, на песок, вывалилась Сандра. Она чуть не упала, спотыкаясь о размякшую тушу крупной рыбы, и закашлялась, давясь угарным дымом и невыносимой вошью, стоявшей в воздухе. Ее черные волосы, цвета вороньего крыла, были всклокочены и слиплись, выбиваясь из-под обгоревшего и оплавленного по краям капюшона её брони. Лицо было покрыто сажей и сеткой мелких царапин, из одной из которых на виске сочилась тонкая струйка крови, оставляя темные дорожки на коже. А её болоснежные руки были в крови, грязи и машинном масле, виднелись глубокие, рваные порезы от осколков и красные, пузырящиеся ожоги – последствия экстренной посадки и отчаянной починки дрона голыми руками. Она оглянулась на свое разбитое воздушное судно. Внутри, в полумраке, отчаянно искрили и дымились оголенные провода, панель управления была мертва, ее экраны разбиты в паутину трещин, по корпусу полз шел едкий, сладковатый запах горевшей изоляции и расплавленного пластика. Дрон, ее верный скакун, превратился в груду бесполезного, тлеющего металла. Отдышавшись, с каждым вдохом обжигая легкие, Сандра сжала кулаки, игнорируя пронзительную боль в содранных костяшках, и побежала вдоль берега. Ее ноги в тяжелых сапогах вязли в сыром песке, усыпанном мертвой рыбой, которая с противным хрустом ломалась и лопалась под подошвами, выпуская наружу кишки и студенистую массу. Тошнотворный запах бил прямо в нос, вызывая рвотные позывы. Она стиснула зубы до хруста, заставляя себя двигаться вперед, глаза, покрасневшие от дыма, лихорадочно выискивая цель, метаясь по выжженному пейзажу. Пробежав сотню, а то и больше метров, ее нога вдруг провалилась в яму с обугленными краями, и она, спотыкаясь, увидела его. Титан. Он лежал на боку, частично погруженный в песок и ил, выброшенный чудовищной взрывной волной, как мертвый кит, выброшенный на сушу. Картина была чудовищной и величественной в своем уничтожении.Вся правая сторона его корпуса была оплавлена до состояния жидкого камня. Черная броня стекала застывшими потоками, как вулканическое стекло, обнажая клубок искореженных внутренностей, спекшиеся в единую массу, кабели похожие на обугленные нервы, и раскаленные докрасна участки титанового каркаса, все еще излучавшие жар. Правой руки... не было. Совсем. Даже место сочленения плеча представляло собой бесформенную, бугристую массу расплавленного и застывшего металла, похожую на лавовый купол, из трещин на которой слабо вился удушливый дым. Левая рука была вытянута вперед в последнем порыве, пятипалая ладонь, широко раскрыта и вдавлена глубоко в песок, оставив после себя четкий отпечаток, как будто гигант пытался что-то удержать или выбраться из воды на сушу. Сандра, затаив дыхание, осторожно обошла титана, держась на расстоянии, чувствуя нестерпимый жар, исходивший от его раскаленного остова. Воздух над ним дрожал и колыхался, как над раскаленным асфальтом. Он пах гарью, раскаленным металлом и чем-то кислым, химическим. Она вглядывалась в следы вокруг, вмятины в песке, ища хоть что-то, намекающее на Лео – обрывок ткани, пятно крови, выбоину от падения. Ничего. Только выжженный, спекшийся песок, мертвая рыба и всепроникающий дым. Отчаяние, холодное и липкое, начало сжимать ей горло, грозя перейти в истерику. Вдруг – скрип. Резкий, металлический, болезненный звук, похожий на скрежет сломанной кости о броню. Он исходил от груды оплавленного металла, что когда-то было левой рукой Титана. Сандра вздрогнула и инстинктивно шагнула ближе, сердце колотясь как бешеное, готовое вырваться из груди. И она увидела как огромная металлическая ладонь слегка приподнялась, содрогаясь от усилия сервоприводов, которые еще работали где-то внутри. Из-под нее, из глубокой ямки в песке, показалось... Сначала – рука. Человеческая, но покрытая странными, пульсирующими багровыми прожилками, как будто под кожей извивались и светились адским багрянцем живые черви. Мускулы на предплечье были напряжены до предела, пальцы с обломанными ногтями судорожно впились в песок, цепляясь за него. Потом – голова. Лицо Лео. Но это была лишь жуткая пародия на него. Черты, знакомые и любимые, были искажены нечеловеческой, первобытной яростью. Кожа натянута на скулах, как пергамент, обнажая оскал зубов. Глаза – два уголька, черные как две капли жидкой, бездонной тьмы, в которых горел лишь безумный, дикий огонь животного ужаса и ненависти. Изо рта, искривленного в немом рыке, стекала пена, розовая от крови и густая от слюны, пачкая подбородок и капая на песок. Он издавал хриплое, булькающее рычание, словно горло его было полно битого стекла. Затем – древко его посоха, почти неразличимое под слоем гари и сажи, которое он, с невероятным усилием, вытащил из-под себя, как костыль, уперев в песок. И, наконец, плечи и часть торса, залитые темной, почти черной кровью, смешавшейся с грязью. Его ноги все еще были придавлены огромной, но ослабевшей металлической ладонью Титана. Он был в ловушке, как зверь в капкане, но не сломлен. В каждом его движении, в каждом вздохе чувствовалась яростная, неукротимая воля к жизни. Сандра, забыв о страхе и тошноте, сделала шаг вперед, песок хрустнул под ее ботинком. Она оказалась прямо перед ним, отбрасывая тень на его искаженное лицо. Его черные, безумные глаза медленно, с трудом фокусируясь, поднялись и уставились на нее. Взгляд был абсолютно животным, лишенным и тени разума, полным только слепой, всепоглощающей ненависти и боли. Пена пузырилась у его рта, издавая тихое влажное шипение. Он попытался рвануться вперед, сотрясаясь в немом рыке, но ладонь Титана, с глухим скрежетом из последних сил, все еще удерживала его ноги, не давая вырваться. Он зарычал снова, и этот звук был похож на лязг ржавых цепей, сковывающих разъяренного зверя. Девушка замерла, чувствуя, как ледяной ужас и всепроникающая жалость смешиваются в ней в коктейль из боли и отчаяния. Она смотрела на это существо, которое когда-то было человеком, а теперь стало диким, изувеченным зверем, застрявшим в железной руке своего поверженного врага. Не в силах видеть его агонию, Сандра опустилась на колени в сырой, пахнущий смертью песок. Ее руки, иссеченные порезами и обожженные, дрожали так, что она едва могла их контролировать. Они медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, потянулись к его лицу, залитому пеной и искаженному гримасой чужеродной ярости. Песок, холодный и липкий, просачивался сквозь ткань ее брюк, но она не замечала этого. Он, словно дикий зверь в капкане, издал хриплый рык, замотал головой, пытаясь избежать прикосновения. Его правая рука хаотично отмахивалась, движения резкие и несогласованные, но уже лишенные прежней сокрушительной силы. Энергия, питавшая его ярость, иссякала, истощая и его собственное тело. От его кожи исходили слабые, но болезненные разряды статического электричества, которые жгли и покалывали ее израненные ладони, заставляя ее вздрагивать и стискивать зубы от боли. На обожженной коже ее рук оставались крошечные красные точки-ожоги. Но ее пальцы, превозмогая боль и сопротивление, все же коснулись его щеки. Кожа под ними была горячей, почти обжигающей, и пульсировала, как отдельное живое существо. Сквозь нее проступали те самые багровые прожилки, похожие на ядовитых змей, извивающихся прямо под кожей. И прямо под глазами, там, где обычно бывают слезы, теперь красовались необычные отметины – словно две миниатюрные, изящные двойные молнии, светящиеся тусклым, зловещим алым светом. «Тише...» — прошептала она, и ее голос, сорванный дымом и напряжением, все же был похож на шелест листвы после бури, на обещание покоя. Ее взгляд, синий, как глубина океана, в котором они только что сражались, встретился с его бездонной чернотой. И тогда ее глаза начали меняться. Синий цвет постепенно уступал место нежному, но яркому розовому свечению, которое исходило из самых глубин ее зрачков, словто из ее самой сущности. Этот свет лился наружу, мягкий и бархатный, окутывая его лицо. Парень замер, перестал вырываться. Его черные, безумные глаза не могли оторваться от ее преображающегося взгляда. Он был загипнотизирован, пленен этим странным, теплым сиянием. И тогда она запела. Тихо, едва слышно, только для него, сквозь собственную боль. Это была нежная, бесконечно красивая мелодия, похожая на колыбельную древних морей. Звук, казалось, ласкал сам воздух, заглушая далекий гул океана и треск остывающего металла Титана, успокаивая боль и смывая ярость. Ее губы едва шевелились, а песня витала вокруг них, создавая хрупкий кокон из тишины в этом мире смерти и разрушения. Свет в ее глазах становился все ярче, розовое сияние почти физически ощущалось – оно было теплым, как первый луч солнца после долгой ночи. Ее лицо медленно приблизилось к нему, пока между ними не осталось всего пару сантиметров. Она чувствовала его прерывистое, хриплое дыхание на своих губах, смешанное с запахом крови и озона. Внезапно его правая рука резко дернулась и обхватила ее шею. Пальцы судорожно сжались, трясясь от напряжения, касаясь ее кожи ледяным, неуверенным прикосновением. Она вздрогнула, но не отпрянула. В ее сияющих розовым светом глазах не было страха, только бездна печали и непоколебимая решимость. Его рука колебалась, мышечная память тела боролась с чужеродной волей. Пальцы ослабели, дрожали все сильнее и, в конце концов, почти отстранились, не в силах причинить вред тому, кто рядом с ним. Сандра мягко подняла свою обгоревшую, запыленную руку и накрыла его руку, все еще лежащую на ее шее. Ее прикосновение было нежным, но твердым, уверенным. Не отводя гипнотизирующего розового взгляда, она осторожно переплела свои окровавленные пальцы с его, словно в безмолвной молитве. Не отпуская его руку, другой ладонью всё так же касаясь его горящей щеки, она закрыла глаза и приникла к его губам на миг — короткий, как выдох. Когда их губы разомкнулись, а веки дрогнули и поднялись, в её взгляде не осталось и следа от того света — лишь потухшая, истая́вшая от боли синева. И она увидела... Его глаза. Бездонная чернота отступила, сменившись на привычные, ясные голубые глаза, полные смятения, неподдельной боли и бесконечной, всепоглощающей усталости. Багровые прожилки под кожей бледнели и потихоньку исчезали, как будто их и не было, оставив после себя лишь бледную, слишком бледную кожу. Светящиеся молнии под глазами погасли, оставив после себя лишь едва заметные серебристые шрамы, похожие на старые, давно зажившие следы от слез. «Сан...дра...» – хриплый, едва слышный, сорванный шепот, больше похожий на стон, сорвался с его запекшихся губ. Потом веки его сомкнулись, словно ставни, закрываясь от жестокого мира. Сознание покинуло его, и он обмяк, вся его мощь иссякла, погрузившись в глубокий, беспамятный, восстанавливающий сон. Силы покинули и Сандру. Ее тело вдруг затряслось мелкой, частой дрожью, как в лихорадке. Каждая клеточка горела и одновременно леденела. Использование такого количества энергии,опустошило ее, исчерпало до последней капли. Ее голова закружилась, мир поплыл перед глазами, расплываясь в серо-багряные разводы. Она не смогла даже пошевелиться, не то что встать. Словно тряпичная кукла, с последним выдохом она безвольно рухнула рядом с ним в вонючий песок, пальцы все еще сплетены с его пальцами.

***

Ночь вжалась в землю свинцовым прессом. Сполохи молний, будто ярость небес, на мгновение выхватывали из мрака верхушки сосен, гнущихся под шквальным ветром. И сквозь эту кипящую стихию, почти незримый, резал тьму угрюмый силуэт вертолета-невидимки. Его матово-черный корпус поглощал свет, растворяясь в штормовом небе, и лишь низкий, животный гул лопастей, проникавший сквозь бронированный фюзеляж, выдавал присутствие машины. В герметичной кабине, в полном одиночестве, царил иной мир – мир абсолютного контроля. Здесь сидел человек. Белый смокинг, безупречно сидящий на его широких плечах, ослепительно контрастировал с угольной чернотой рубашки и идеальной линией брюк. Его лицо, смуглое и хранившее отпечаток былых бурь, выдавало возраст около сорока пяти. Темные волосы, тронутые искусной сединой у висков, говорили не о возрасте, а о статусе. Но взгляд неизменно притягивал шрам – грубая, бледная полоса, рассекавшая левую щеку от самого уголка чувственного рта до середины скулы, как память о диалоге, который вели не словами. Его карие глаза, холодные и тяжелые, как полированный гранит, смотрели в кромешную тьму за стеклом, не видя ее. Пальцы одной руки лежали на колене, большим пальцем медленно водили по подбородку, вторая рука лежала на поручне кресла – поза расслабленной хищной силы. В ухе мерцала крошечная капсула гарнитуры, из которой доносился ровный шум помех, похожий на дыхание спящего зверя. Тишину внезапно рассек голос пилота, слишком бодрый и жизнерадостный для этой могильной полночи: «Глава, на связи. Через двадцать минут мы прибываем на точку, сэр.» Мужчина ответил, не меняя позы. Его голос – низкий, бархатный баритон, отточенный годами командования, – заполнил кабину, не нуждаясь в громкости. Каждое слово было веским и отчетливым, как удар шага по мрамору: «Слышу. Работаем по графику. Держишь хорошо.» Пилот, явно изнывавший от часового молчания, не удержался, его голос стал чуть менее официальным: «Простите, что отвлекаю, сэр. Семь часов в этой железной утробе в тишине… мозг начинает шевелиться. Не возражаете разбавить обстановку небольшим… протоколом вопросов? Для тонуса.» Человек в смокинге чуть заметно повернул голову, его взгляд скользнул по потолку кабины, будто он оценивал саму идею. Ответ прозвучал мерно, без осуждения: «Любопытство – не порок, а инструмент. Инструмент, однако, требующий смазки и дисциплины. Разрешаю. Только не личного характера и лишь касающийся дела.» «Благодарю, сэр!» – в голосе пилота послышалось облегчение. «Раз уж так вышло… разрешите узнать ваше имя? Понимаю, не по уставу, но хочется знать, с кем имею честь.» На скулах мужчины дрогнули мышцы, обозначив подобие сдержанной, почти что отеческой улыбки. Он позволил себе короткий, тихий смешок, похожий на скрип кожи. «Ты не знаешь моего имени? Хотя не удивительно. Меня так давно не называли по имени, что кличка "Глава" уже приелась. Меня зовут Альвин Руфорд. Или просто Руфорд.» «Благодарю, сэр Руфорд!» – почти радостно откликнулся пилот. «Я – Ной. Для меня честь быть вашим пилотом.» «Приятно познакомиться, Ной,» – Альвин произнес его имя с легкой, едва уловимой насмешкой, будто проверяя его на прочность. «Что еще гложет твой пытливый ум?» «Вопрос стратегический, сэр,» – Ной перешел на более деловой тон. «Наша миссия – максимальная скрытность. Как мне сказали, так почему мы здесь, без сопровождения прямо в Китай, на этой новинькой птичке, а не используем телепортацию Тв-менов? Быстрее, незаметнее и риск ниже.» Лицо Альвина снова стало непроницаемой маской, но в глазах вспыхнула холодная искра. «На часть вопроса ответа не дам. Информация под грифом. Говори громче, связь мертвая.» Его пальцы сжали поручень. «Прошу прощения за бестактность, сэр,» – тут же скомкано ответил Ной, почувствовав ледяную перемену. «Забудь. Формальности – дымовая завеса для неуверенных,» – отрезал Руфорд, его голос вновь стал ровным, но в нем зазвучала сталь. «Отвечу так: это моя прихоть. Мне нужно время в пути. Чтобы обдумать некоторые вопросы. А телепорт… Телепорт – это шумный, наглый "дым". А я предпочитаю по старинке.» «Понял. Но… если позволите, сэр, почему прихоть? Народа лишнего с нами нет, я один. Но сам факт вертолета…» – Ной не сдавался, его любопытство перевешивало осторожность. «Потому что ты, пилот Ной, согласно всем рекомендациям и, что важнее, моей личной проверке, – один из лучших в Альянсе,» – голос Альвина стал чуть мягче, почти наставительным. «Твой послужной список… впечатляет. Мне нужна была надежность, а не скоротечность. Говори громче, помехи на канале.» «Сэр, я… я не знаю, что сказать. Благодарю за доверие!» – в голосе Ноя снова прорвался энтузиазм. Альвин неожиданно фыркнул, и в его смехе прорвалась искра настоящих, хоть и сдержанных эмоций: «Ахах! Не скупись на слова. Жизнерадостность – редкий дар в нашей серой работе. Цени его.» «Постараюсь, сэр! Но… если не "дым", то что? Почему телепортация – не вариант?» – Ной, воодушевленный, вернулся к своей навязчивой идее. Лицо Альвина окаменело. «Потому что это не "дым", Ной. Это – костыль. Дорогой, ненадежный и капризный костыль,» – его голос стал жестче, в нем появились нотки давней, глубокой досады. «Создание стабильных искривлений на такие расстояния пожирает энергию, сравнимую с месячным потреблением небольшого квартала города. Это раз. А два…» Он замолчал, сделав паузу, чтобы перевести дыхание. «Два?» – не удержался Ной. «Два.» – голос Альвина внезапно взвился на октаву, став резким и ядовитым, в кабине будто похолодало. «Для нее требуется ювелирная настройка. Малейшая ошибка – и ты получишь на выходе фарш. Половину тела здесь, половину – там. И знаешь, кто держит в своих руках весь этот цирк?l Наш "гениальный" Глава ТВ! Непробиваемый ублюдок, для которого пытки в Абу-Грейб – оздоровительный спа-курорт! Без его личного участия и его согласия эта технология – бесполезный, дорогой хлам! А единственный, кто ещё в этом разбирается помимо его, – заместитель "Главный ученый"! И пока они не согласуются, то хрен там плавал!» Он замолчал, его грудь вздымалась. Он достал из внутреннего кармана смокинга идеально отглаженный белый платок и протер им лоб. Когда он заговорил снова, его баритон вновь был низок и спокоен, но в нем читалась бездонная усталость.«Кажется, я погорячился и вышел за рамки. Забудь. Это не твоя вина. Старые раны всё ещё не до конца зажили.» «Кажется, я полез в "личное"? Мои искренние извинения, сэр,» – голос Ноя стал тихим и серьезным. «Не извиняйся. Ты задал хороший вопрос. Просто ответ на него горький,» – Альвин откинулся на спинку кресла. «Сколько до точки?» Ответ пришел мгновенно, голос Ноя снова стал собранным и профессиональным: «Мы на месте, господин Руфорд. Но… я не вижу ничего. Ни огней, ни полосы. На радаре – скалы и лес. Одна сплошная стена.» Не говоря ни слова, Альвин достал из кармана брюк тонкий, черный коммуникатор, похожий на отполированный сланец. Его пальцы, несмотря на их мощь, двигались с ювелирной точностью, быстро набрав сложную последовательность. Он не смотрел на экран, его взгляд был устремлен в иллюминатор, в кромешную тьму внизу. Едва он убрал палец с экрана, внизу что-то произошло. Земля, освещаемая очередной слепящей вспышкой молнии, вздрогнула. Глухой, подземный гул, заглушаемый раскатами грома и ревом винта, прошел через салон, заставив вибрировать сиденье. И тогда огромный участок скалы, поросший вековыми соснами, начал медленно, с леденящим душу скрежетом тысячетонных механизмов, разъезжаться в стороны. Камни и деревья не рушились, а плыли по невидимым рельсам, являясь частью грандиозного обмана. Из открывшейся черной пасти хлынул холодный неоновый свет, освещающий идеально гладкие стены титанового сплава и уходящую вглубь горы посадочную платформу. Это было зрелище, одновременно пугающее и величественное – технологическое чудо, рожденное в недрах дикой природы. «Вот и прилетели, Ной,» – абсолютно споконо произнес Альвин, его глаза холодно блестели в отражении неонового света. «Веди птичку в гнездо. И сделай одолжение… что бы об этом месте, ни слова, ни намёка.» Ной невнятно пробормотал что-то вроде «Так точно» и, сглотнув комок в горле, взял штурвал на себя. Ладони вспотели внутри перчаток. Словно вливаясь в гигантскую стальную пасть, он аккуратно, направил вертолет в открывающийся проем. Машина с мягким, почти неслышным гухом несущего винта опустилась на идеально белую посадочную платформу, которая казалась огромной даже для их птицы – просторной, как минимум, на два-три таких же аппарата. Чистота была стерильной, пугающей. Едва шасси коснулись поверхности, раздался глухой, утробный скрежет гигантских механизмов, и платформа плавно поплыла вниз, в нутро горы. Наверху, с леденящим душу грохотом тысячетонных плит, начал сходиться каменный покров, возвращая ландшафту его нетронутый, обманчивый вид. Ной, не отрываясь, смотрел на смыкающуюся над ними тьму, его глаза были круглыми от изумления, а внутри все сжималось от первобытного волнения, смешанного с благоговейным трепетом. Они опускались все ниже. Грубая бетонная шахта скоро сменилась стенами из полированного титанового сплава, в котором, как в кривом зеркале, тускло отражались огни вертолета. Затем и стены закончились, открыв головокружительный вид на колоссальное, погруженное во мрак подземное пространство, уходящее вниз дальше, чем хватало глаз. Сверху, на всякий случай, с тихим шипением гидравлики опустилась многослойная крышка-шлюз, наглухо запирая их. И вот, наконец, платформа-лифт с почти незаметным толчком остановилась. Тишину, длившуюся считанные секунды, взорвал резкий, щелкающий звук реле. Со всех сторон, с потолка и стен, включились ослепительные прожекторы. Их белый, безжалостный, анализирующий свет уперся в фюзеляж вертолета, залив кабину Ноя слепящим, без тени сиянием. Тот инстинктивно зажмурился, прикрывая глаза рукой. Из динамика раздался спокойный, властный и абсолютно привычный к этому месту голос Альвина: «Открывай и выходи. Не делай лишних движений и жди меня». Ной, послушно нащупав знакомый тумблер, открыл доступ к пассажирскому отсеку, а затем и сам, все еще щурясь от яркого света, выбрался из кабины, спрыгнув на прохладный, идеально гладкий пол. Он выпрямился и замер, наблюдая за происходящим, чувствуя себя букашкой под микроскопом. Альвин уже стоял у трапа, его белый смокинг был ослепительным и абсолютно инородным телом в этом стерильном техно-аду. Свет падал на него, отбрасывая длинную, четкую, как лезвие, тень. Навстречу ему, по серой металлической дорожке, мерно и без спешки шел человек в белом халате – ученый, с холодным, непроницаемым, выточенным из мрамора лицом. Его глаза скрывали очки с затемненными стеклами, которые отражали лишь слепящие лучи прожекторов и не выдавали ни единой эмоции. В руке он держал матовый черный планшет, на котором бежали строки каких-то данных. За его спиной, держась на почтительной дистанции, трое бойцов Альянса. По броне, осанке и опознавательным знакам-сигилам на плечах, Ною удалось опознать двоих камероменов с тяжелыми штурмовыми винтовками у груди и одного спикермена – его обмундирование было легче, а вместо оружия на поясе висел компактный, но грозного вида коммуникатор-глушитель. Ученый остановился перед Альвином, его голос прозвучал сухо, ровно и официально, словно сгенерированный компьютером: «Глава спикерменов, рад вас видеть. Надеюсь, полет на новом Alad VTOL прошел в рамках заданных параметров комфорта. Требуются ли корректировки в конструкцию? Поступающие телеметрические данные идеальны, но субъективная оценка пользователя первична». Альвин сделал шаг вперед с широкой, почти дружеской улыбкой, которая, однако, не добралась до холодных глаз, и протянул руку. Ученый, после мгновенной, почти незаметной паузы, ответил на рукопожатие – его хватка была твердой, сухой и безжизненно холодной. "Как всегда, все на высоте, Михаил, – голос Альвина звенел подобно стали, он умело вкладывал в слова искренность, которой не было внутри. – Я всегда знал, что твой учитель воспитал в тебе настоящего гения! Эта машина… она просто песня." Ученый, Михаил, лишь слегка склонил голову, его лицо не дрогнуло ни на миллиметр. "Благодарю за высокую оценку, сэр. Она незаслуженна. Я лишь довел до логического завершения чертежи профессора.» Его взгляд, скрытый за бликами, скользнул за спину Альвина, на переминающегося с ноги на ногу Ноя, изучая его с безразличным любопытством, словно новую единицу оборудования. «Так это и есть тот самый протеже, о котором вы сообщали? Признаюсь, на основе ваших описаний я представлял его… более взрослым и выше.» Альвин рассмеялся, коротко и громко, и вдруг по-отечески, с некоторой грубоватой нежностью, потрепал Ноя по затылку. «Видишь ли, Михаил, внешность обманчива. Да, твои глаза не обманывают, это он. И знаешь, что самое поразительное? В кратчайшие сроки он не просто освоил, а почувствовал твой новосозданный аппарат. Слился с ним проще говоря. Такое дано не каждому старому волку. Именно поэтому на этого парня я возлагаю самые серьезные надежды.» Затем его тон мгновенно сменился на деловой и слегка нетерпеливый. Он повернулся к Михаилу и легким движением руки указал на массивную гермодверь в стене. «Так что, Михаил, пустишь нас наконец в сердце «Синьцзе», или мы будем вести эти светские беседы здесь, как старые дамы на благотворительном приеме? Мне не терпится взглянуть на прогресс.» Не дожидаясь ответа, он уверенно двинулся вперед. Михаил, лишь молча кивнув, последовал за ним, его пальцы заскользили по экрану планшета, внося какие-то пометки. Ной, немного опешив от такой стремительной смены декораций, поспешил следом, чувствуя на себе тяжелые взгляды охранников. Гермодверь с едва слышным шипением раздвинулась, впуская их в просторную, белую, сияющую капсулу лифта. Воздух внутри пах озоном и стерильной чистотой. Войдя внутрь вместе с молчаливой охраной, Ной сглотнул, чувствуя, как сжимается горло от давящей атмосферы места. Альвин стоял молча, пока Михаил быстро и уверенно вводил сложный многосимвольный код на сенсорной панели у стены. Лифт плавно, почти неощутимо тронулся вниз. В кабине повисла гнетущая тишина, нарушаемая лишь едва слышным нарастающим гулом механизмов за стеной. Ной стоял позади, чувствуя на себе тяжелые, безразличные, оценивающие взгляды охранников. Ученый был полностью погружен в изучение данных на планшете, его лицо освещалось холодным синим свечением экрана. Прошло несколько томительных минут, прежде чем лифт снова остановился с тихим щелчком. Двери бесшумно разъехались, и Ноя снова ослепил яркий свет, на сей раз – не слепящий, а заполняющий собой все окружающее пространство. Он вышел следом за Альвином и замер, его сердце забилось чаще, а мозг отказывался воспринимать масштабы открывшегося зрелища. Это был гигантский ангар-каньон, словно предназначенный для титанов. Высота уходила ввысь на сотни метров, теряясь в дымке искусственного тумана где-то под куполом. Вдоль стен, на множестве ярусов, соединенных ажурными мостиками и грузовыми лифтами, кипела работа, сравнимая с усилиями целого города: электросварка оставляла в воздухе ядовито-зеленые змейки дыма, огромные, многопалые манипуляторы с хирургической точностью собирали корпуса футуристических машин, на конвейерах и транспортерах медленно плыли компоненты оружия, каждый размером с танк. Гул машин, шипение пневматики, ритмичные удары прессов и приглушенные, усиленные динамиками команды сливались в мощный, оглушительный технологический гимн мощи и прогресса. Пройдя несколько метров по смотровой галерее, ученый Михаил обернулся к одному из бойцов – камеромену с номером «415» на наплечнике. «Четыре-пятнадцатый, – его голос не изменил интонации, – отведи новоприбывшего в жилой сектор, уровень дельта-пять. Каюта номер «052» по списку. Обеспечь ему доступ. Затем – в столовую, сектор эхо-три. После такого перелета организм требует компенсации ресурсов. Остальные – свободны, на свои посты.» Он сделал небольшую паузу, поправил очки пальцами и добавил, обращаясь уже ко всем, но глядя на Альвина: "А завтра, после циклового инструктажа, познакомишь его с командой "особого" подразделения. Пусть адаптируется." Бойцы молча, с идеальной синхронностью кивнули и разошлись в разные стороны. Камеромен «415» тяжелой, закованной в черный пластик и кевлар рукой положил на плечо Ноя, разворачивая его в противоположную от галереи сторону. Тот инстинктивно вздрогнул от неожиданного и холодного прикосновения. Альвин, уже собиравшийся уходить с Михаилом вглубь лабораторного комплекса, на секунду остановился и бросил через плечо, с той же обезоруживающей, но теперь чуть более серьезной улыбкой: "Надеюсь, те надежды, что я на тебя возлагаю, оправдаются здесь в стократном размере. Запомни, Ной, то чему будут тебя тут учить, не сравнится ни с чем, что ты видел или слышал раньше. Это другой мир. Другая реальность. Впитывай всё без остатка. Удачи." Прежде чем Ной успел что-то ответить или хотя бы кивнуть, камеромен «415» мягко, но с непререкаемым давлением повел его прочь, вглубь сияющего, оглушающего стального лабиринта, оставляя вертолет и двух архитекторов этого будущего позади. Двери за ними закрылись, отсекая оглушительный шум цехов, и на Ноя вновь опустилась давящая тишина служебных коридоров. В это же время Михаил и Альвин, миновав оглушительный гул сборочных цехов, оказались в стерильной тишине белых коридоров. Светящиеся панели на потолке заливали все пространство холодным, безжизненным светом. Мимо них, словно тени, мелькали другие ученые и инженеры — кто-то с стопками распечаток, кто-то с планшетами, испещренными диаграммами. Воздух был пропитан озонам и стерильной чистотой, словно в операционной. Альвин, не сводя любопытного взгляда с небольших смотровых окон в стенах, за которыми кипела работа в других лабораториях, качал головой. «Меня не было не так уж долго, Михаил, а вы уже отстроили целый подземный мегаполис. Это поражает. Честно слово поражает.» Михаил, не замедля шага, ответил сухо, его голос был ровным, но в нем слышалось глухое напряжение: «Война не ждет, глава. Каждый день мы отстаем — это день, который враг использует против нас. А анализ прошлых столкновений показал наше катастрофическое отставание не только в технологиях вооружения, но и в базовой подготовке личного состава. Мы создаем не просто оружие. Мы создаем новый стандарт солдата.» Он произнес последнюю фразу с ледяным, почти презрительным спокойствием, как констатацию болезненного факта. Альвин снова бросил взгляд в очередное окно, за которым в голографическом куполе парили схемы разных механизмов. «Скоро полночь, а работа кипит, будто только начался день. Интересно, ваш секрет в кофе или в чем-то более… технологичном? Вы же все еще выглядите прекрасно, несмотря на такой график, — Альвин позволил себе легкую, чуть насмешливую улыбку, оглядывая своего спутника. — Право, завидно.» Михаил и впрямь выглядел на удивление молодо для своей должности — лет на 27. Высокий, около 187 см, с ухоженными волосами цвета спелой пшеницы, зачесанными назад, и с резкими, почти скульптурными чертами лица. Но холодные зеленоватые глаза выдавали колоссальную усталость, подчеркнутую темными кругами под ними, которые даже идеальная освещенность коридоров не могла скрыть. «Я расскажу вам о своем режиме позже, если интерес не угаснет,» — отрезал Михаил, и Альвин заметил, как у него на виске напряглась тонкая жилка. — «А сейчас давайте перейдем к цели вашего визита. Вернее, к "кому".» Альвин лишь сейчас осознал, что они остановились перед монументальным сооружением — гигантской стальной дверью, метров пяти в высоту и как минимум четырех в ширину. Она казалась абсолютно глухой, элементом самой скалы. Сбоку мерцала синим светом контрольная панель. Михаил подошел к ней. Из панели бесшумно выдвинулся тонкий сенсор. Ученый снял очки с затемненными стеклами, на мгновение открыв усталые, но невероятно острые глаза, и приложил лицо к сканеру. За этим последовал быстрый ввод многосимвольного пароля на сенсорной клавиатуре и прикладывание карты доступа с его фотографией. Раздалась серия механических щелчков. Дверь, шипя расцеплением мощных магнитных затворов, поползла в сторону, открывая вход в небольшую камеру-лифт. Они вошли внутрь, и платформа плавно понесла их вниз, в самое нутро базы. "Глубина локации содержания — один километр от основного массива базы, — голос Михаила эхом отдавался в металлической шахте. — Горная порода и расстояние делают его идеальным бункером. Однако, мы не успели полностью обшить камеру усиленным титано-полимерным композитом. Все ресурсы были брошены на систему подавления и удержания. Так что прошу прощения за… спартанские условия для нашего гостя." Альвин рассмеялся и дружески хлопнул Михаила по плечу, отчего тот слегка вздрогнул. «Михаил, Михаил, ты до сих пор невероятно строг к себе. Построить все это за 3 недели — это не успех, это триумф! И расслабься ты, мы не собираемся держать его здесь вечно. Его согласие — дело временное.» Михаил, поправив очки, которые снова скрыли его взгляд, задал вопрос, видимо, дав его беспокоивший: «Глава,как ваши люди? Блэк спикермен и спикер-вумен?» Лицо Альвина стало сдержанным, вся легкость мгновенно испарилась. «Кай был в тяжелом состоянии. Множественные трещины в костях, два закрытых перелома. Врачи сделали все возможное, как никак стабилизировали. Но сознание к нему еще не вернулось. Его сестра отделалась легкими ожогами и нервным шоком. Проспала четверо суток, сейчас на ногах, но… подавлена. Психолог работает. А ваши?» Михаил снял очки и принялся тщательно протирать линзы платком, избегая зрительного контакта. «Камеровумен…ее состояние почти зеркально отражает состояние Блэка. Плюс, два сломанных ребра. А вот Волкер…» Он сделал паузу, вглядываясь в идеально чистые стекла. «Волкер все еще в искусственной коме. Множественные открытые переломы, массивное внутреннее кровотечение, разрыв селезенки. Операция длилась двенадцать часов. Его чудом стабилизировали. Сейчас мы просто ждем. Надеемся. Ведь он, как ни крути, наш «герой». — Он снова надел очки, и его лицо вновь стало непроницаемой маской. — Вот, собственно, и все.» В кабине лифта повисла тягостная тишина, длившаяся несколько секунд. Ее нарушил лишь нарастающий гул и шипение гидравлики, сопровождающее открытие очередной массивной двери в конце их спуска. Перед ними открывался новый, еще более секретный уровень. Атмосфера сгущалась с каждым шагом вглубь горы. После стерильной, давящей белизны верхних уровней, они спустились в подземелье, где царил индустриальный полумрак. Воздух стал тяжелым, пропахшим машинным маслом и холодом камня. Сводчатый потолок, сложенный из массивных бетонных плит, терялся в клубящихся тенях. Редкие светильники, вмонтированные в грубые стальные балки, отбрасывали желтоватые, неравномерные пятна на неровный бетонный пол, испещренный следами тяжелой техники. Причина была проста — инженеры, загнанные в тиски сроков, думали о неприступности, а не об уюте, отложив даже базовое освещение на «потом». Их шаги, оглушительно гулкие, эхом раскатывались в звенящей пустоте, пока они минули серию дополнительных бронированных шлюзов. Каждые десять метров на их пути вставала очередная многотонная дверь из матового титанового сплава. Они с глухим, леденящим душу лязгом и шипением пневматики отходили в сторону, пропускали маленькую группу и так же неумолимо захлопывались за спиной, словно зубья гигантской ловушки, наглухо отсекая путь к отступлению. Пройдя пятую, финальную дверь, они оказались в цели. Контраст был ослепляющим. Полусферическое помещение, было залито ярким, почти хирургическим белым светом, заставившим Альвина и Михаила на мгновение зажмуриться. Когда зрение адаптировалось, взору открылся хаос, разительно контрастирующий с вымученным порядком в других лабораториях. Пространство напоминало логово техногенного оборотня: оно было завалено столами, заваленными кипами бумаг, путаницей проводов, паяльным оборудованием и склянками с мутными, подозрительно фосфоресцирующими жидкостями. В центре этого творческого бедлама, спиной к ним, возвышался главный пульт управления — астрономическая панель с десятками мониторов, на которых бешено неслись строки кода, графики телеметрии и схемы невероятной сложности. За ним, развалившись в кресле с вычурной геймерской подсветкой и приняв причудливую позу лотоса, сидел человек и с громким, нервирующим хрустом уплетал чипсы, не отрываясь от планшета. Михаил, его челюстные мышцы напряглись, резко окликнул: «Калеб.» Тот не шелохнулся,полностью погруженный в виртуальный мир. Михаил, не меняясь в лице, с тихой яростью подошел и с коротким, отточенным, болезненным движением треснул его по затылку. — АЙ! Блин, Михаил, сукин ты сын! — Человек взвыл, чуть не подавившись крошками, и резко, как пружина, развернулся в кресле, скидывая с головы массивные, наушники с ушками кота. «Зачем как лопатой-то по башке, а? Больно же, дебил!» «Я тебе говорил не есть на рабочем месте и не заниматься ерундой, пока я отсутствую,» — холодно, словом обжигая, парировал Михаил. — «Как ты этого в свой кибернетический череп не вобьешь? И да, прояви, наконец уважение. Поприветствуй главу спикерменов. Надеюсь, социальные протоколы у тебя не стерлись по причине хронического гниения в лабораторной скорлупе, наш ты затворник.» Калеб фыркнул, с преувеличенной, театральной неохотой поднялся с кресла, нарочно сгорбившись, и небрежной, шаркающей походкой подошел к Альвину. Он был невысок, около 170 см, с растрепанными черными волосами, торчащими в разные стороны, и живыми, острыми карими глазами, в которых читалось вечное, язвительное недовольство. Его когда-то белый халат был испачкан пятнами от кофе, следами припоя и чем-то маслянисто-зеленым. «Ну, добро пожаловать в наше скромное подземное царство, ваше высокопревосходительство,» — протянул он руку Альвину с таким видом, будто подавал ему дохлую крысу. Альвин с легкой, понимающей усмешкой пожал ее, чувствуя под пальцами следы кусочков чипсов. «И я рад тебя видеть, Калеб. Истинное чудо, что ты выбрался из своей цифровой берлоги. Я уж думал, ты намертво прирос к игровой консоли, как мох к валуну.» «Если бы не этот зануда, »- Калеб раздраженно ткнул большим пальцем в сторону Михаила, - и не форс-мажор с нашим дорогим Германом, я бы так и сидел на основной базе. Доигрывал бы «Человека-паука» на максималках! Меня на самом интересном месте, в финальной кат-сцене, оборвали и за шкирку сюда притащили! Неделями тут вкалываю, как раб на галерах, без нормального сна!» — он возмущенно размахивал руками, чипсы в его руке хрустели, как кости. Михаил, не сдерживаясь, снова нанес ему короткий, увесистый шлепок по затылку, на этот раз громче. «Хватит ныть. Ты не ребенок в детском саде. Соберись, тварь безмозглая, и делай свою работу, ради которой тебя собственно, и содержат.» «Ай! Да что ты вообще понимаешь в тонкостях геймдизайна и сюжетных арках, ботан дастовучий! И харэ меня по башке огребать, черт очкастый!» взвизгнул Калеб, пытаясь ответить хаотичным ударом, но Михаил, будучи выше, сильнее и невозмутимее, легко удерживал его на расстоянии вытянутой руки, словно дерзкого, но беспомощного котенка. Альвин тем временем от души смеялся, наблюдая за этой комедией абсурда, его плечи слегка тряслись. «Ладно, ладно, хах, успокойтесь вы, оба,» наконец, переведя дух, сказал он, все еще улыбаясь. «Прекратите этот цирк Шапито. И расскажите лучше, что там у нашего Германа приключилось. Я вижу, ситуация того стоила.» Слова подействовали как ушат ледяной воды. Оба ученых, отдышавшись и отряхнувшись, немного успокоились. Михаил, с привычной ледяной невозмутимостью поправил свою безупречную бабочку и застегнул верхнюю пуговицу халата. «Если выражаться максимально мягко и дипломатично... он крайне, до предела, расстроен. И не горит желанием видеть нашего «дорогого гостя». Тот не оставил живого места на его детище, на Титанe. Поэтому Герман соизволил удалиться в свой личный док и занят... интенсивной починкой нашей боевой единицы.» Альвин медленно поднял бровь, его взгляд стал цепким и внимательным. "«Расстроен»? Михаил, твой тактичный эвфемизм меня скорее настораживает, чем успокаивает. В какой именно форме выражается это «расстройство»?" В этот момент Калеб, с хитрой, довольной ухмылкой, протянул Альвину свой планшет. «Лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать от этой душнилы, - он кивнул на Михаила. Записали на камеру наблюдения. Настоящий блокбастер в HD качестве. Только звук... настоятельно рекомендую убавить. На всякий, так сказать, пожарный.» Альвин взял планшет, нашел в памяти помеченный красным файл с название "Бомбежка Главы, #Смешнявка" и запустил его. Экран ожил. «Съемка идет... Боже, он сейчас все здесь разнесет...» — прозвучал за кадром чей-то дрожащий, наполненный ужасом шепот. На видео был запечатлен огромный, задымленный ангар, похожий на поле битвы после бомбежки. В центре, подобно поверженному великану, лежала оплавленная, изуродованная, дымящаяся туша Титана. Правой стороны у него практически не существовало, вместо руки и плеча зияла черная, обугленная воронка. Возле этого металлического трупа, положив ладонь на обугленную, все еще теплую броню, стоял человек в заляпанном машинным маслом и сажей халате. Его плечи были сгорблены, голова бессильно опущена. Камера зафиксировала, как по его щеке, смешиваясь с грязью, скатывается одна-единственная скупая слеза. «Мой... малыш...» — тихо, но с такой леденящей душу болью и нежностью, что было слышно даже сквозь шипение помех, прошептал он. Потом его голос набрал силу, переходя в животный, нечеловеческий рев, от которого задрожал объектив камеры. "ЭТА УБЛЮДСКАЯ, БЕССЕРДЕЧНАЯ ГНИДА ПОСМЕЛА ТРОНУТЬ МОЕГО МАЛЫША?! ДА Я ЕГО В ПЫЛЬ СОТРУ! В КОСМИЧЕСКИЙ ПЕПЕЛ! АМПУТИРУЮ ЕМУ ВСЕ, ЧТО ХОТЬ ОТДАЛЕННО НАПОМИНАЕТ КОНЕЧНОСТИ, И ЗАСТАВЛЮ СОЖРАТЬ ЕГО СОБСТВЕННЫЙ ЧЛЕН!! КАК ОН ПОСМЕЛ СДЕЛАТЬ ЭТО С МОИМ МАЛЫШОМ?!" Далее последовала такая виртуозная, многослойная тирада отборного, изощренного мата и проклятий, что даже у Альвина, повидавшего на своем веку всякое, дрогнула бровь, а на губе застыла гримаса не то что уважения, не то что ужаса. На видео в кадр вбежали другие, более осторожные ученые, пытаясь успокоить Германа, но это быстро переросло в хаотичную потасовку, где Герман отмахивался от них с яростью раненого медведя, швыряя гаечными ключами и оглушая их проклятиями. Михаил, стоя рядом с Альвином, молча достал из кармана платок и принялся тщательно, с почти ритуальной медлительностью, протирать линзы своих очков, избегая встретиться с взглядом начальника. «Вот именно поэтому,» — сказал он с ледяным спокойствием, — «мы и не стали его брать с собой. Его... эмоциональное состояние требует изоляции и времени на стабилизацию. И, полагаю, ремонта всего, что было им разгромлено в ангаре, включая сам персонал.» Альвин, все еще слегка шокированный увиденным на видео, медленно положил планшет на ближайший стол, заваленный схемами. Он провел пальцами по вискам, смахивая невидимую пыль усталости, и чуть ослабил узел галстука, словно ему стало душно в этом подземном склепе, пахнущем озоном, машинным маслом и отчаянием. Воздух был тяжелым, неподвижным. «В первый раз за долгую карьеру вижу Германа в таком... неконтролируемом состоянии,» — произнес он, тщательно подбирая слова, его обычно уверенный баритон дрогнул на полтона, выдавая внутреннее напряжение. «Надеюсь, через время он придет в норму. Его гнев — это реактивный двигатель без системы наведения. Оставь его наедине с нашим "гостем", и он разберет того на составные атомы, прежде чем мы успеем понять, что именно делает его таким... ценным.» Он взял небольшую, но ощутимую паузу, давая тяжелым словам провисеть в воздухе. «Но время — ресурс, который мы не можем тратить на выяснение отношений. Надеюсь, за этот промежуток вы все же успели выяснить что-то о специфических... "талантах" нашего пленника? Или вы только успели построить эту бетонную коробку и выяснить, чья оплеуха звонче?» «Насчёт этого...» — Михаил, выпрямившись и приняв свою классическую позу лектора, уже готовился начать размеренный, педантичный доклад, но его снова, как ножом, перерезал Калеб, не выдержав паузы. «Вы ещё не видели, что он творил, когда Титана так надомажили! — выпалил он, размахивая руками, в одной из которых зажата пачка чипсов. — Я имею в виду, когда наш Титан пытался выдернуть вашу колонку-переростка из этой... "зомбификации"! В тот день Герман так рвал и метал, что я думал, датчики давления в ангаре лопнут! Искры у него из глаз так и сыпались, бьюсь об заклад, это не метафора! Казалось, щас он сам пойдёт и голыми руками вырвет тому глисту, глотку через монитор!"» Не успел Калеб договорить свой красочный рассказ, как ему прилетела смачная, звонкая оплеуха от Михаила. Тот стоял, не дрогнув и лицом, но его пальцы были сжаты в белый комок, а вены на шее налились кровью. «Калеб...» — его голос был тихим, шипящим и оттого вдвойне опасным. «Ты же прекрасно знаешь, что я терпеть не могу, когда меня перебивают. Особенно когда я собираюсь донести до главы критически важную информацию. Заткни свой мусоропровод, стихийно образовавшийся на месте рта. Сейчас. Иначе — месяц без видеоигр, без стримов и с работой 24/7 вплоть до чистки фильтров в системе вентиляции вручную. Я ясно изъяснил свою позицию?» Калеб, потирая затылок, посмотрел на него преувеличенно невинным, щенячьим взглядом, в котором, однако, плескалось злорадство. «Ну и ладно. Попросишь ещё у меня помощи с перекалибровкой систем стабилизаторов для твоего "Проекта" — хуй тебе, а не помощь. Буду ссылаться на пункт устава о... психологическом насилии на рабочем месте.» Фыркнув, он с театральным надрывом плюхнулся обратно в свое кресло, развернулся к пульту и начал яростно тыкать в клавиши, бормоча что-то невнятное про «зазнавшихся мудаков в галстуке, которые сами на себя наводят глянец.» Михаил, тяжело вздохнув и закатив глаза к потолку, словно взывая к небесам о терпении, решил продолжить свой нарушенный монолог. «Насчёт этого,»— он снова выделил слово, давая понять, что возвращается к сути, — «к сожалению, мы не смогли узнать о природе возникновения его "причуды". Во-первых, из-за сложностей с доставкой и операцией по его изъятию у Тв-менов, как вы знаете. На место его падения первыми прибыли, конечно, они, согласно установленным правилам. Раздел 1, глава 32, пункт 5: "Сторона Союза, первая..."» «Друг мой, остановись,» — мягко, но твердо перебил его Альвин, подняв ладонь. Его терпение тоже было не безграничным. «Ты решил мне свод правил перечитать? Я его сам подписывал и знаю дословно. По всему тобой перечисленному выходит, что Лео уже давно должен быть на их столе для препарирования или же на нем испытывают новые препараты контроля разума,» — сказал Альвин с ноткой скепсиса, граничащего с отвращением. «Или у тебя есть особое "но", из-за которого эти правила можно, грубо говоря, обойти стороной, как лужу? Если так, не тяни кота за причиндалы, давай прямо. У меня нет желания просидеть тут до утра, слушая лекцию как в академии. Не самые яркие воспоминания у меня об том времени...» Михаил сглотнул, его скулы напряглись. Он явно не любил, когда его заставляли сокращать свои идеально выстроенные логические цепочки. «"Но"...они забыли учесть, что Тадеуш формально является боевой единицей стороны камероменов, даже если по документам он был признан погибшим последние два года. И так как он — наш боец, пусть и де-юре мертвый, мы имели приоритетное право на его "эвакуацию" и изучение, как... возвращенного имущества.» «Ладно, принимается,» — кивнул Альвин, делая жест рукой, словно отпихивая формальности в сторону. «Раз есть первая причина, по классике жанра, должна быть и вторая. Продолжай.» «А вторая причина...» — Михаил на секунду замолчал, собираясь с мыслями, — «...это проблема с Главами стран. Которые, как вы знаете, обязаны устроить военный суд над Тадеушем за дезертирство и все последующие... нарушения военного устава, таких как...» Альвин аккуратно, но решительно поднял руку, останавливая его. «Достаточно. Давай не будем обобщать его "достижения". Я и так знаю список. Он у меня тут, — он постучал пальцем по своему виску, — выжжен огнем и наковальней.» Альвин пригладил свои волосы, и на его лице появилась откровенная, язвительная усмешка. «Тебе самому-то не кажется, что это звучит как полный бред севой кабылы? Суд над человеком, которого списали в утиль как мертвого, а во-вторых, который является, возможно, единственным ключом к победе в этой абсурдной войне? С врагом, который абсурднее всего, что можно себе представить?» «Я в неком плане полностью с вами согласен, глава,» — почтительно склонил голову Михаил. «Но с вашей точкой зрения уж точно не согласятся Главы стран. Их ритуалы и протоколы — неоспоримы, как слова господа в писании. Они видят в нем не ключ, а ересь, подлежащую очищению.» «Пф,» — Альвин отмахнулся рукой, словно отгоняя назойливую муху. «Это сборище бюрократов с устаревшей прошивкой. Их единственная функция — создавать проблемы тем, кто пытается что-то делать. Эх, помню, они тогда вещали, что их армии сами справятся, бояться нечего, всего пара случаев заражения и т.д. Ага, как же. Через пару недель эпидемия расползлась по всему миру. Армии превратились в толпы паникующих заложников, люди один за другим обращались в эти... керамические изделия кошмара.» Он встал, с силой потерев лицо ладонями, смахивая призраков прошлого. «И только через два месяца этого ада они собрали нас, глав фракций. А теперь мы воюем на передовой, а они, сидя в своих позолоченных бункерах, продолжают ставить палки в колёса, цепляясь за букву устава, как утопающий за соломинку. Они до сих пор верят, что эту войну можно выиграть, просто правильно заполняя отчеты.» Он сделал шаг вперед к центральному пульту, и его взгляд, уставший, но не сломленный, стал острым, как лезвие бритвы, цепким, сосредоточенным на главном. Энергия в комнате мгновенно сменилась.