Почему меня все ненавидят?

Яркое летнее солнце освещало поместье столпов, заливая его тёплым золотым светом. День был ясным, почти безоблачным, и от этого всё вокруг казалось живым: зелёные кроны деревьев мягко покачивались от лёгкого ветра, на деревянных дорожках играли солнечные блики, а вдалеке слышалось ленивое стрекотание цикад. Поместье было большим, двухэтажным, с длинными коридорами, просторным двором и множеством комнат. Для обычных людей это место могло бы показаться слишком шумным, слишком беспокойным, слишком наполненным чужими голосами. Но для столпов оно было чем-то вроде временного дома. Здесь редко бывало по-настоящему тихо. Где-то раздавался громкий голос Ренгоку, полный энергии даже ранним утром. Где-то слышался смех Мицури, мягкий, звонкий и немного смущённый. Иногда доносились раздражённые замечания Санеми, спокойные, колкие ответы Обаная, ленивые самодовольные фразы Тенгена. Даже тишина Гёмея и Муичиро была частью общей жизни этого места. У каждого в поместье была своя комната. Иногда столпы жили по одному, иногда делили комнату с кем-то. Санеми делил комнату с Обанаем. И это никого уже не удивляло. Со стороны могло показаться странным, что два таких острых, колючих человека могут уживаться рядом, но они понимали друг друга лучше, чем многие думали. Санеми был вспыльчивым, резким, прямым до грубости. Обанай — холодным, ядовитым, наблюдательным, с привычкой замечать даже то, что другие старались скрыть. Они часто молчали в одной комнате, и это молчание не давило. Им не нужно было постоянно объяснять друг другу, что они чувствуют. Санеми мог раздражённо бросить бинт или меч в сторону, Обанай мог коротко спросить: «Опять?» — и этого было достаточно. Они не называли себя друзьями вслух. Такие слова казались им лишними. Но если бы один оказался в опасности, другой не задумался бы ни на секунду. Ренгоку делил комнату с Тенгеном. Эта комната была самой шумной в поместье. Ренгоку говорил громко, открыто, с той самой пламенной уверенностью, которая могла разбудить даже спящего после тяжёлой миссии человека. Тенген отвечал ему не менее громко, постоянно добавляя, что всё должно быть ярче, эффектнее и великолепнее. Иногда они спорили так, что казалось, будто сейчас начнётся бой, но через пару минут уже смеялись или обсуждали еду. Гёмей делил комнату с Муичиро. Там царила совсем другая атмосфера. Спокойная, почти молитвенная. Гёмей часто сидел с чётками в руках, беззвучно шевеля губами, а по его щекам медленно текли слёзы. Муичиро мог часами смотреть в окно на облака, словно видел в них что-то такое, чего не замечал никто другой. Они почти не разговаривали, но рядом друг с другом выглядели естественно. Их тишина не была одинокой. У Мицури была отдельная комната. Она сама попросила об этом, смущённо объясняя, что у неё много вещей, писем, заколок, сладостей, запасной одежды и ещё много всего, что она боялась случайно разложить по всей комнате. Просила она так мило и с таким искренним волнением, что никто даже не подумал спорить. У Шинобу тоже была отдельная комната. И это было понятно всем. Её комната была одновременно жилым местом и маленьким лекарским уголком. Там хранились записи, травы, флаконы, тонкие иглы, препараты, яды, мази и аккуратно разложенные инструменты. Всё было чисто, точно, идеально. Как и сама Шинобу — внешне лёгкая, спокойная, почти безупречная. Она всегда улыбалась. Но Гию давно заметил, что её улыбка не всегда означала радость. Иногда она была похожа на тонкую ширму, за которой пряталось что-то тяжёлое. Что-то такое, о чём Шинобу не говорила никому. Возможно, именно поэтому рядом с ней ему бывало немного легче молчать. Потому что она тоже умела прятать боль. И ещё одна комната находилась дальше остальных. Не в самом конце поместья, но достаточно далеко, чтобы голоса из общего коридора доходили туда приглушёнными. Эта комната не была хуже других. Она была такой же чистой, аккуратной, с окном, выходящим в сад, низким столиком, футоном, полкой для вещей и местом для меча. Но почему-то именно она казалась самой одинокой. Это была комната Гию Томиоки. Столп воды жил один. И не только потому, что сам так захотел. Он никогда не говорил об этом. Никогда не спрашивал. Никогда не жаловался. Но где-то глубоко внутри давно понял: никто не захотел делить с ним комнату. Не потому, что он был слабым. Не потому, что был опасным. А потому, что рядом с ним людям становилось неловко. Его молчание принимали за высокомерие. Его спокойное лицо — за холодность. Его короткие ответы — за пренебрежение. А когда он просто не знал, что сказать, другие думали, что он не считает нужным отвечать. Санеми и Обанай особенно часто находили повод зацепить его. Санеми делал это прямо, грубо, резко. Обанай — тише, точнее, больнее. Они не были злыми без причины. Гию понимал это. По крайней мере, пытался понять. Санеми ненавидел слабость, фальшь и тех, кто казался ему отстранённым от остальных. Обанай не доверял тем, кто молчал слишком много и не объяснял своих намерений. А Гию, сам того не желая, выглядел именно таким человеком. Холодным. Недоступным. Высокомерным. Он не понимал, почему его так видят. Вернее, не до конца понимал. Что он делает не так? Этот вопрос слишком часто возвращался к нему в тишине. Гию сидел у окна своей комнаты и смотрел вниз, во двор. Солнечный свет ложился на его лицо, но в глазах не отражалось тепла. Там была привычная глубина, похожая на неподвижную гладь воды. Только если смотреть долго, можно было заметить: эта вода не спокойная. Она просто слишком глубокая, чтобы волны были видны на поверхности. Во дворе было оживлённо. Ренгоку стоял рядом с Тенгеном и что-то громко говорил, уверенно жестикулируя рукой. Тенген усмехался, поправляя украшения, и отвечал с видом человека, который в любой ситуации обязан добавить великолепия. Мицури сидела на краю веранды и оживлённо разговаривала с Шинобу. Она то смеялась, то смущённо прикрывала лицо ладонями. Шинобу улыбалась мягко, спокойно, иногда что-то отвечала, и её голос был слишком тихим, чтобы Гию мог разобрать слова. Но он видел её улыбку. Лёгкую. Красивую. Почти невесомую. И снова подумал, что за ней скрывается усталость. Чуть дальше Санеми и Обанай стояли рядом. Санеми говорил резко, явно чем-то недовольный, а Обанай слушал, слегка склонив голову. Они не смотрели друг на друга постоянно, но между ними чувствовалась связь. Та самая, которая возникает не от мягких слов, а от пережитых сражений, доверия и привычки быть рядом. Все внизу были частью чего-то общего. Гию смотрел на них из окна. И снова ощущал себя так, будто находится по другую сторону невидимой стены. Он не злился на них. Не завидовал. Не хотел, чтобы кто-то чувствовал себя виноватым. Просто где-то внутри было пусто. Очень тихо и очень пусто. Он привык к одиночеству. По крайней мере, убеждал себя в этом. Одиночество было безопасным. Оно не задавало вопросов. Не требовало объяснений. Не смотрело с раздражением, когда он подбирал слова слишком долго. Не уходило, потому что никогда по-настоящему не приходило. Но иногда одиночество болело. Не резко. Не как рана от клинка. Скорее как старая трещина в кости перед дождём. Глухо, глубоко, терпимо — но постоянно. Снизу раздался голос Санеми: — Эй, Томиока! Гию медленно поднял голову. Через несколько секунд в коридоре послышались шаги. Быстрые, уверенные, резкие. Он сразу понял, кто идёт. Санеми всегда ходил так, будто даже пол под его ногами был чем-то виноват. Дверь резко отодвинулась. На пороге стоял Санеми Шинадзугава. Белые волосы слегка растрёпаны, взгляд раздражённый, руки скрещены на груди. За его плечом, как тень, стоял Обанай Игуро. Его глаза были прищурены, а белая змея на плечах лениво повернула голову в сторону Гию. — Ты опять здесь сидишь? — бросил Санеми. — Все уже внизу. Гию посмотрел на него спокойно. — Я сейчас спущусь. — Сейчас, — повторил Санеми с усмешкой. — Ты всегда так говоришь. Сначала сидишь отдельно, потом приходишь с таким лицом, будто тебе вообще нет дела до остальных. Гию ничего не ответил. Он хотел сказать, что ему есть дело. Хотел сказать, что он просто не знает, как вести себя среди них. Что иногда ему легче остаться в стороне, чем испортить атмосферу своим присутствием. Что он замечает, как разговоры обрываются, когда он подходит. Но слова не вышли. Как всегда. Обанай чуть наклонил голову. — Вот именно это и раздражает, Томиока. Ты молчишь так, будто все вокруг недостойны твоего ответа. Гию медленно поднялся. — Я так не думаю. — Тогда что ты думаешь? — резко спросил Санеми. — Хоть раз скажи нормально. Гию посмотрел на него. Внутри всё сжалось. Не от страха. Он не боялся Санеми. Не боялся его голоса, его злости, его резких движений. Он боялся сказать неправильно. Снова. — Я спущусь, — произнёс он. Санеми раздражённо выдохнул. — Вот. Опять. Обанай посмотрел на него холоднее. — Ты сам делаешь так, что люди держатся от тебя подальше. Эти слова попали точно. Гию едва заметно сжал пальцы. Санеми уже хотел добавить что-то ещё, но вдруг за его спиной раздался спокойный, почти певучий голос: — Ара-ара. Шинадзугава-сан, Игуро-сан, вы так старательно пришли за Томиока-саном, что это даже выглядит заботливо. Санеми резко обернулся. В коридоре стояла Шинобу Кочо. Она улыбалась, как всегда. Легко, мягко, с тем самым выражением, от которого невозможно было сразу понять, шутит она или собирается ужалить словами куда больнее, чем мечом. — Чего? — нахмурился Санеми. — Заботливо? — Разве нет? — Шинобу чуть склонила голову. — Вы лично поднялись за ним, напомнили о тренировке, даже потратили время на воспитательную беседу. Очень трогательно. Обанай сузил глаза. — Кочо, не искажай. — Я всего лишь называю вещи так, как они выглядят со стороны. — Со стороны это выглядит так, будто он снова отделяется от всех, — резко сказал Санеми. Шинобу перевела взгляд на Гию. На мгновение её улыбка стала тише. — Возможно, Томиока-сан просто не всегда умеет вовремя объяснять свои действия. Гию едва заметно напрягся. Она сказала это спокойно. Без насмешки. Но всё равно слишком точно. Санеми фыркнул. — Тогда пусть учится. — Согласна, — неожиданно легко ответила Шинобу. Гию посмотрел на неё. Она всё ещё улыбалась, но теперь смотрела прямо на него. — Вы ведь слышали, Томиока-сан? Иногда молчание ранит сильнее, чем грубые слова. Он не ответил. Но её фраза осталась внутри, как тонкая игла. Санеми махнул рукой. — Да делайте что хотите. Через две минуты чтобы был внизу. Он развернулся и пошёл обратно по коридору. Обанай задержался на секунду, бросил на Гию ещё один внимательный взгляд, затем последовал за Санеми. Шинобу осталась. В коридоре стало тише. Гию стоял у двери, не зная, что сказать. Она смотрела на него с привычной улыбкой, но в её глазах было что-то более живое. Не жалость. Он не любил жалость. Скорее понимание, которое она сама не спешила показывать слишком явно. — Вы снова ничего не объяснили, — сказала она. Гию опустил взгляд. — Я не умею. Шинобу слегка приподняла брови. Он сам удивился, что сказал это вслух. Так просто. Так честно. И так тихо, будто признание могло рассыпаться, если произнести его громче. Шинобу несколько секунд молчала. Потом её улыбка стала мягче. — Тогда попробуйте начать с малого. — С малого? — Например, когда вы не хотите мешать, можно сказать: «Я не хочу мешать». А не молча уходить в сторону с лицом человека, который мысленно покинул этот мир. Гию посмотрел на неё. Она улыбнулась чуть ярче. — Простите. Последняя часть была лишней. — Нет, — тихо сказал Гию. — Возможно, вы правы. Шинобу на мгновение замерла. Такие ответы от него были редкостью. — Это опасно, Томиока-сан, — сказала она легко. — Если вы продолжите так честно отвечать, люди начнут понимать вас лучше. — Это плохо? — Для вашего образа загадочного и неприступного Столпа воды — безусловно. Гию не улыбнулся. Но его взгляд стал немного мягче. И Шинобу заметила это. Она всегда замечала больше, чем показывала. — Пойдёмте, — сказала она, разворачиваясь. — Иначе Шинадзугава-сан решит, что его забота была напрасной. — Он не заботился. — Конечно-конечно. Шинобу пошла по коридору первой. Гию последовал за ней. Он шёл на полшага позади, как привык. Смотрел не на неё, а чуть в сторону. Но всё равно замечал детали. Тонкие плечи. Аккуратные движения. Лёгкий запах лекарственных трав, который всегда сопровождал её. Улыбку, слишком спокойную для человека, который носил внутри столько боли. Он не знал, почему рядом с Шинобу ему становилось одновременно легче и труднее. Легче — потому что она понимала молчание. Труднее — потому что рядом с ней хотелось, чтобы его поняли. Во дворе уже собрались все. Когда Гию и Шинобу вышли вместе, Санеми тут же нахмурился. — Наконец-то. — Не ворчите, Шинадзугава-сан, — спокойно сказала Шинобу. — Мы пришли вовремя. — Ты теперь его защищаешь? — Нет. Просто поправляю неточности. Обанай посмотрел на неё, потом на Гию. — Какая неожиданная преданность точности. — Врачам она необходима, — улыбнулась Шинобу. Мицури, стоявшая рядом, с интересом переводила взгляд с Шинобу на Гию. Её щёки слегка порозовели, будто она уже придумала что-то очень милое, но стеснялась произнести вслух. — Кочо-сан, Томиока-сан, вы вместе спустились... — начала она, но тут же прикрыла рот ладонями. — Ой, простите! Я ничего такого не имела в виду! Шинобу улыбнулась ещё спокойнее. — Конечно, Канроджи-сан. Гию молчал. Но на этот раз его молчание было не таким пустым. Ренгоку громко хлопнул ладонью по рукояти тренировочного меча. — Отлично! Теперь все собрались! Сегодня будет общая тренировка на взаимодействие! — Взаимодействие? — Тенген усмехнулся. — Надеюсь, хотя бы эффектное. — Обязательно! — уверенно сказал Ренгоку. Санеми бросил взгляд на Гию. — Некоторым это особенно полезно. — Шинадзугава-сан, — мягко сказала Шинобу, — вы так часто говорите о Томиока-сане, что начинаете меня удивлять. — Кочо! Мицури тихо засмеялась. Даже Тенген довольно хмыкнул. Гию стоял спокойно, но внутри у него было странное чувство. Он привык, что слова Санеми и Обаная ударяют прямо. Привык принимать их молча. Но сегодня Шинобу будто вставала рядом — не открыто, не громко, не как защитник, а как человек, который видит чуть больше. И от этого становилось непривычно тепло. Ренгоку начал распределять пары. Санеми, конечно, встал с Обанаем. Они даже не обсуждали это. Просто оказались рядом, как всегда. Санеми держал меч на плече, Обанай стоял чуть сбоку, его змея лениво двигала головой. В них ощущалась слаженность. Не мягкая, не дружелюбная со стороны, но настоящая. Ренгоку встал с Тенгеном. Гёмей — с Муичиро. Мицури радостно подошла к Шинобу. — Кочо-сан, давайте вместе? Шинобу уже хотела ответить, но Ренгоку вдруг громко произнёс: — Сегодня пары будут не по привычке! Нужно менять взаимодействие! Все замерли. Тенген прищурился. — О? Вот это уже может быть великолепно. — Шинадзугава и Игуро, вы слишком хорошо знаете движения друг друга, — продолжил Ренгоку. — Поэтому сегодня вы будете в разных группах. — Что? — одновременно резко сказал Санеми и холодно произнёс Обанай. Мицури неловко улыбнулась. — Это ведь тренировка... — Именно! — Ренгоку кивнул. — Томиока и Кочо — первая пара. Гию поднял взгляд. Шинобу тоже повернулась к Ренгоку, но её улыбка не дрогнула. — Ара-ара. Интересный выбор. — Ваши стили очень разные, — объяснил Ренгоку. — Вода и насекомое. Защита, плавность, точность и скорость. Вы сможете многому научиться друг у друга! Тенген широко усмехнулся. — Звучит изящно. Почти эффектно. Санеми фыркнул. — Главное, чтобы он не молчал всю тренировку. Шинобу повернулась к нему. — Не переживайте. Я умею задавать вопросы так, что отвечать приходится. — Это угроза? — спросил Обанай. — Медицинское наблюдение. Гию молча взял деревянный меч. Шинобу подошла к нему и остановилась напротив. — Что ж, Томиока-сан, — сказала она тихо, так, чтобы услышал в основном он. — Постарайтесь не выглядеть так, будто вас приговорили. — Я не выгляжу. — Вы уверены? — Нет. Она моргнула. Потом тихо рассмеялась. Не своей обычной улыбкой. Не той вежливой маской, которую носила почти всегда. А коротко, по-настоящему. Так тихо, что почти никто не заметил. Но Гию заметил. И почему-то запомнил. Тренировка началась. Шинобу двигалась легко, почти невесомо. Её шаги были быстрыми, пружинистыми, а атаки — точными, резкими, направленными в слабые точки. Даже с тренировочным мечом её стиль сохранял ту же опасную красоту: она не давила силой, не пыталась столкнуться напрямую. Она появлялась рядом, наносила удар и исчезала из линии атаки прежде, чем противник успевал полностью ответить. Гию двигался иначе. Спокойно. Плавно. Сдержанно. Его меч не мелькал так быстро, как у неё, но каждый блок был точным. Он не пытался поймать Шинобу грубой силой. Он словно ждал, пока её движение само приведёт её туда, где он сможет остановить удар. Со стороны это выглядело почти как танец. Шинобу атаковала — Гию принимал. Шинобу уходила — Гию следовал. Шинобу меняла направление — Гию будто заранее чувствовал поток. Несколько раз она едва не коснулась его плеча, но он уходил в последний момент. Один раз его деревянный меч остановился в нескольких сантиметрах от её запястья. Шинобу замерла. — Вы сдерживаетесь, Томиока-сан? — Да. Она прищурилась. — Как честно. — Вы тоже. Её улыбка стала тоньше. — Возможно. — Вы могли атаковать быстрее. — А вы могли остановить меня раньше. Они смотрели друг на друга несколько секунд. Вокруг продолжалась тренировка, но для них шум будто отдалился. Остались только солнце, тёплый воздух, деревянные мечи и странное напряжение между двумя людьми, которые слишком многое привыкли скрывать. Шинобу первой отвела взгляд. — Продолжим. Гию кивнул. На этот раз она ускорилась. Её движения стали резче, опаснее. Она заходила сбоку, меняла уровень атаки, использовала короткие рывки, заставляя Гию постоянно смещаться. Он не отступал далеко, но каждый раз оказывался именно там, где нужно. Шинобу внезапно сделала обманное движение и попыталась пройти под его рукой. Гию успел развернуться. Их мечи столкнулись. Она оказалась слишком близко. На мгновение между ними почти не осталось расстояния. Шинобу подняла глаза. Гию смотрел на неё спокойно, но в этом спокойствии было что-то внимательное. Не холодное. Не пустое. Он видел её. Не маску, не улыбку, не Столпа насекомого — её саму. Шинобу вдруг поняла это слишком ясно. И ей это не понравилось. Потому что быть увиденной было опасно. Она резко отступила и с привычной улыбкой сказала: — У вас хороший взгляд в бою, Томиока-сан. Жаль, в обычной жизни вы используете его, чтобы молча пугать людей. — Я не пытаюсь пугать. — Знаю. Он замолчал. Она сказала это слишком мягко. — Тогда зачем говорите? Шинобу на секунду опустила меч. — Потому что иногда легче пошутить, чем сказать прямо. Гию смотрел на неё. Шинобу поняла, что сказала больше, чем собиралась. Она снова улыбнулась. — Не обращайте внимания. — Хорошо. — Нет, — неожиданно сказала она. — Иногда обращайте. Гию не успел ответить. Со стороны раздался громкий голос Санеми: — Эй, вы тренируетесь или разговариваете?! Шинобу повернула голову. — Завидуете, Шинадзугава-сан? — Чего?! Обанай, стоявший рядом с Мицури в другой паре, бросил сухо: — Он завидует только тому, что кто-то заставил Томиоку говорить больше двух слов подряд. — Игуро! — раздражённо рявкнул Санеми. Мицури тихо засмеялась, но тут же прикрыла рот ладонью. — Простите... Тенген довольно ухмыльнулся. — Вот теперь тренировка стала эффектной. Гию ничего не сказал, но его взгляд на секунду смягчился. Шинобу заметила. И снова улыбнулась — теперь почти незаметно. Тренировка продолжалась ещё долго. Солнце поднималось выше, жара становилась сильнее, воздух густел от пыли, движения постепенно тяжелели. Но никто не жаловался. Столпы привыкли к усталости. Для них она была не препятствием, а частью пути. В какой-то момент Ренгоку предложил групповое упражнение. Гию, Шинобу, Санеми и Обанай оказались в одной группе. — Почему опять с ним? — сразу спросил Санеми. — Потому что это полезно, — уверенно ответил Ренгоку. — Для кого? — Для всех! Обанай посмотрел на Гию. — Постарайся хотя бы не мешать. Гию хотел ответить привычным молчанием. Но рядом стояла Шинобу. И её слова снова всплыли в голове. Начните с малого. Он медленно сказал: — Я постараюсь взаимодействовать. Санеми замер. Обанай тоже. Даже Мицури, стоявшая неподалёку, удивлённо раскрыла глаза. Тенген усмехнулся. — Ого. Это было почти великолепно. Шинобу спокойно улыбнулась. — Видите? Прогресс. Санеми нахмурился ещё сильнее, будто не знал, как реагировать. — Ну... хорошо. Тогда не тормози. — Хорошо, — ответил Гию. Обанай прищурился. В его взгляде всё ещё было недоверие, но теперь к нему примешивалось что-то другое. Осторожное внимание. Упражнение началось. Санеми атаковал первым — резко, агрессивно, как буря. Обанай двигался сбоку, гибко и непредсказуемо, как змея. Шинобу была самой быстрой: её удары появлялись внезапно, точечно, почти незаметно. Гию занял позицию защиты. Он следил за всеми троими. Санеми давил силой. Обанай искал слабое место. Шинобу двигалась между ними, будто тонкая игла в потоке ветра. Гию не отдавал приказов. Не кричал. Но начал говорить коротко. — Слева. Шинобу мгновенно ушла в сторону. — Ниже. Санеми раздражённо, но вовремя изменил направление удара. — Игуро, шаг назад. Обанай хотел возразить, но сделал шаг — и в ту же секунду деревянный меч Ренгоку, игравшего роль условного противника, прошёл там, где он только что стоял. Обанай замер на долю секунды. Потом бросил взгляд на Гию. — Увидел? — Да. — Раньше сказать не мог? Гию чуть опустил глаза. — Раньше не успевал. Санеми фыркнул. — Или не хотел. — Хотел, — тихо сказал Гию. Эта фраза прозвучала негромко, но почему-то все рядом услышали. Санеми не ответил. Шинобу на мгновение посмотрела на Гию. Её улыбка исчезла почти полностью, оставив на лице что-то настоящее. Очень быстрое. Очень тихое. Потом она снова повернулась к тренировке. Во время следующего захода Санеми слишком резко пошёл вперёд. Обанай прикрывал его сбоку, Шинобу заходила с другой стороны. Ренгоку неожиданно сменил траекторию и направил удар в сторону Шинобу. Она могла уйти. Гию знал, что могла. Но под ногой у неё оказался край деревянной тренировочной площадки. Небольшая неровность. Почти незаметная. На обычном шаге она бы не помешала. На такой скорости — могла стоить равновесия. Гию среагировал быстрее мысли. Он шагнул вперёд, перехватил удар Ренгоку своим мечом и другой рукой удержал Шинобу за запястье, не давая ей оступиться. Всё произошло за одно мгновение. Шинобу замерла. Его пальцы были тёплыми. Хват — крепким, но осторожным. Не грубым. Не властным. Он удержал её ровно настолько, насколько было нужно, и тут же отпустил. — Простите, — сказал Гию. Шинобу посмотрела на него. — За что? — Я схватил вас без предупреждения. Она несколько секунд молчала. Потом улыбнулась, но уже без яда. — Вы предотвратили падение. За это обычно благодарят. Гию опустил руку. — Тогда... пожалуйста. — Нет, Томиока-сан. Это я должна сказать спасибо. Он посмотрел на неё. Шинобу произнесла тише: — Спасибо. На мгновение между ними снова возникла та странная тишина. Не пустая. Не холодная. Наполненная тем, что оба не умели произносить прямо. Санеми кашлянул слишком резко. — Вы закончили? Шинобу не оборачиваясь ответила: — Не переживайте, Шинадзугава-сан. Мы не забыли, что вы здесь. — Да я не об этом! Обанай тихо сказал: — Очень убедительно. Санеми резко повернулся к нему. — Ты на чьей стороне? — На своей. — Предатель. — Друг, — спокойно поправил Обанай. — Поэтому и говорю правду. Санеми раздражённо отвернулся, но злости в этом было меньше, чем обычно. Гию наблюдал за ними и впервые подумал, что их резкость друг к другу не разрушает связь. Наоборот. Они могли говорить грубо, спорить, язвить, но под этим всё равно оставалось доверие. Наверное, именно поэтому слова Санеми и Обаная ранили его сильнее. Они умели быть рядом с кем-то. Просто не с ним. После тренировки все разошлись отдыхать. Кто-то пошёл к воде, кто-то остался на веранде, кто-то обсуждал ошибки. Ренгоку был доволен и громко говорил о пользе командной работы. Тенген комментировал, кому не хватило эффектности. Мицури переживала, что чуть не запуталась в движениях. Гёмей молился. Муичиро смотрел в небо, будто пытался вспомнить, зачем вообще пришёл во двор. Гию стоял у края площадки и смотрел на свой деревянный меч. Сегодня он говорил больше, чем обычно. Не много. Но больше. И каждый раз это было похоже на шаг по тонкому льду. Рядом остановилась Шинобу. — Вы сегодня старались, — сказала она. — Это заметно? — Очень. Гию опустил взгляд. — Плохо? — Нет. Просто непривычно. Она посмотрела на его руку. — Вы ударились? — Нет. — Томиока-сан. Он молчал. Шинобу вздохнула с улыбкой. — Вы понимаете, что врачу бесполезно лгать о травмах? — Это не травма. — Значит, всё-таки что-то есть. Гию посмотрел в сторону. На тыльной стороне его ладони действительно была небольшая ссадина. Он получил её, когда перехватил удар Ренгоку и удержал Шинобу. Ничего серьёзного. Даже боли почти не было. — Несущественно, — сказал он. Шинобу взяла его руку. Гию замер. Она сделала это спокойно, уверенно, без лишнего смущения. Просто подняла его ладонь и осмотрела ссадину. Её пальцы были прохладными и лёгкими. От неё пахло травами. — Для вас всё несущественно, пока не станет поздно, — тихо сказала она. — Вы преувеличиваете. — А вы преуменьшаете. Он не ответил. Шинобу достала из рукава маленький платок и аккуратно вытерла кровь. — В следующий раз говорите, если больно. — Хорошо. Она подняла глаза. — Вы опять сказали это только чтобы закончить разговор? Гию помолчал. — Нет. Шинобу смотрела на него внимательно. Он добавил: — Я попробую. Её улыбка стала мягче. — Вот это уже лучше. В этот момент Мицури, проходившая мимо, увидела их и застыла. Её глаза округлились, щёки вспыхнули. — Ой... Шинобу повернула голову. — Канроджи-сан? — Н-ничего! Совсем ничего! Я просто... я пойду туда! — Мицури указала куда-то в совершенно случайную сторону и быстро ушла, едва сдерживая улыбку. Гию не понял. — Она что-то забыла? Шинобу тихо рассмеялась. — Можно сказать и так. — Что? — Неважно. Гию посмотрел на неё, но спрашивать дальше не стал. К вечеру поместье постепенно стихло. Жара ушла, и на смену ей пришла мягкая прохлада. Небо окрасилось в розово-оранжевые оттенки, длинные тени легли на дорожки сада. После ужина столпы разошлись по комнатам. В коридорах ещё слышались голоса, но они становились всё тише. Гию возвращался к себе. Один. Но сегодня это одиночество ощущалось иначе. Оно всё ещё было рядом, привычное, тихое, прохладное. Но теперь где-то внутри него оставался след чужого голоса. «Начните с малого». Он остановился у своей двери. И вдруг заметил, что рядом кто-то стоит. Шинобу. Она держала в руках небольшой флакон и чистую ткань. — Ты поздно, — сказал Гию. — Какое тёплое приветствие, Томиока-сан. Он замолчал. Она улыбнулась. — Я пришла обработать вашу руку. И, возможно, плечо, если вы всё-таки признаетесь, что удар Ренгоку был не таким уж лёгким. — Ты заметила? — Я замечаю многое. Гию посмотрел на флакон в её руках. — Это не обязательно. — Знаю. — Тогда зачем? Шинобу на мгновение перестала улыбаться так ярко. Её лицо стало спокойнее. Настоящее. — Потому что мне не всё равно. Гию замер. Эти слова были простыми. Очень простыми. Но они будто ударили сильнее любого меча. Не всё равно. Он не знал, что делать с такими словами. Как принимать их. Как отвечать. Как не разрушить молчанием. Шинобу, будто почувствовав это, снова улыбнулась легче. — Можете не смотреть так испуганно. Я не собираюсь читать вам длинную лекцию. Пока что. — Я не испуган. — Конечно. Он отодвинул дверь. — Проходи. Шинобу вошла в его комнату. Она сразу заметила, насколько там пусто. Не грязно, не небрежно — наоборот, слишком аккуратно. Футон сложен ровно. Меч лежит на своём месте. На столе почти ничего нет. Ни лишних вещей, ни писем, ни каких-то мелочей, которые делают комнату живой. Эта комната была похожа на самого Гию. Тихая. Сдержанная. Одинокая. Шинобу ничего не сказала об этом. Только опустилась рядом со столиком и жестом показала ему сесть напротив. Гию подчинился. Она взяла его руку и начала обрабатывать ссадину. Движения были точными, осторожными. Как у врача. Но в них было что-то ещё. Нечто почти незаметное. Забота. — Вы сегодня сказали больше обычного, — произнесла Шинобу. — Да. — Трудно? Гию долго молчал. Она не торопила. Наконец он ответил: — Да. Шинобу продолжала обрабатывать рану. — Почему? Гию смотрел на её руки. — Слова часто выходят не такими, как я думаю. Шинобу подняла взгляд. — И поэтому вы выбираете молчание? — Так меньше вреда. — Вы уверены? Он не ответил. Она аккуратно перевязала его руку. — Иногда молчание тоже причиняет вред. Просто тише. Гию опустил глаза. — Я знаю. Эти два слова были почти шёпотом. Шинобу замерла. В этой короткой фразе было больше, чем в длинном объяснении. Слишком много старой боли, вины, усталости. Она вдруг почувствовала, как опасно близко подошла к тому, что он тщательно прятал. И, возможно, впервые не захотела колоть его словами. — Томиока-сан, — сказала она мягче, — вы не обязаны становиться другим человеком за один день. Он посмотрел на неё. — А если я не смогу? — Тогда будете пробовать снова. — Зачем? Шинобу задержала на нём взгляд. Снаружи где-то в коридоре раздался смех Ренгоку, потом раздражённый голос Санеми, потом спокойная фраза Обаная. Поместье жило своей обычной шумной жизнью. Шинобу произнесла тихо: — Потому что одиночество удобно только до тех пор, пока не становится невыносимым. Гию не дышал несколько секунд. Она сказала это так, будто говорила не только о нём. Он впервые позволил себе спросить: — Ты тоже так думаешь?? Шинобу улыбнулась. Но улыбка получилась грустной. — Иногда. Гию смотрел на неё. Теперь он видел не только Столпа насекомого. Не только врача. Не только женщину с мягким голосом и опасными словами. Он видел человека, который тоже слишком долго прятал боль за красивой улыбкой. И, возможно, именно поэтому она видела его. Потому что одинокие люди иногда узнают друг друга быстрее, чем кто-либо другой. Шинобу закончила перевязку и убрала флакон. — Готово. — Спасибо. Она поднялась. — Это уже второе нормальное «спасибо» за день. Я начинаю волноваться. — Почему? — Вдруг вы заболеете вежливостью. Гию посмотрел на неё. И на этот раз уголок его губ едва заметно дрогнул. Это было почти ничто. Но Шинобу увидела. Её глаза на мгновение расширились. — Томиока-сан... Он тут же снова стал серьёзным. — Что? Она улыбнулась теплее. — Ничего. Шинобу подошла к двери, но перед выходом остановилась. — Завтра попробуйте сказать хотя бы одну фразу до того, как вас неправильно поймут. Гию подумал. — Я постараюсь. — Хорошо. Она открыла дверь. В коридоре было темнее, чем в комнате. Перед тем как выйти, Шинобу обернулась. — И ещё, Томиока-сан. — Да? — Вы не настолько одиноки, как думаете. После этих слов она ушла. Дверь тихо закрылась. Гию остался сидеть у стола. Комната снова была тихой. Но теперь эта тишина больше не казалась такой пустой. На его руке была аккуратная повязка. На столе остался лёгкий запах лекарства. В воздухе всё ещё будто звучал голос Шинобу. «Мне не всё равно». Гию долго смотрел на закрытую дверь. Он не знал, что это значит. Не знал, почему от этих слов в груди стало одновременно больно и тепло. Не знал, сможет ли когда-нибудь ответить так, как нужно. Но впервые за долгое время ему захотелось попробовать. Не ради всех сразу. Не ради того, чтобы перестать быть непонятым. А хотя бы ради одного человека, который посмотрел на него и увидел не холод, не высокомерие, не пустоту. А то, что он так долго не умел показать. Себя.