Последняя бабочка

6 часов утра. Химавари проснулась от того, что не могла дышать. Ей казалось, кто-то сел ей на грудь и давит, сжимает рёбра, не даёт лёгким раскрыться. Она открыла глаза, но в комнате было темно, только дождь тихо шелестел за окном, и Сарада лежала ровно на соседней кровати. Хима попыталась вдохнуть — и не смогла. Паника накрыла её с головой. Она села, схватилась за горло, закашлялась, и изо рта вылетело что-то тёплое, влажное, живое. Химавари замерла. Она не сразу поняла, что это. Она смотрела на чёрный силуэт, который кружил в темноте, бился о стену, падал на пол и снова взлетал. Бабочка. Химавари смотрела на неё и не понимала. — Что… — прошептала она. — Что это? Она моргнула. Бабочка всё ещё была там. Она села на подоконник, сложила крылья, и в лунном свете они казались почти прозрачными, как тонкое стекло. Химавари сидела неподвижно. Она не дышала. Она просто смотрела на бабочку и ждала, когда та исчезнет. Ждала, что это окажется сном, галлюцинацией, ошибкой. Бабочка не исчезала. Химавари медленно поднялась с кровати. Она подошла к окну, протянула руку — и бабочка не улетела. Она дала себя взять. Химавари держала её на ладони, чувствуя, как тонкие крылья касаются её пальцев, и не могла дышать. Не от бабочки. От страха. — Это не сон, — сказала она вслух, и голос сорвался. — Это не сон. Это не может быть сном. Я сплю. Я сплю, и это просто сон. Она закрыла глаза, открыла снова — бабочка была там. Живая. Тёплая. Химавари почувствовала, как внутри неё поднимается паника. Она не понимала, что происходит. Она не понимала, откуда взялась эта бабочка. Она не понимала, почему из её рта вылетело что-то живое. Она не понимала, что это значит. — Ты не настоящая, — прошептала она бабочке. — Ты не настоящая. Тебя нет. Но бабочка была. И она била крыльями о её ладонь, щекотала пальцы, и Химавари чувствовала каждый удар, каждое движение, каждую дрожь. Она не знала, что делать. Она не знала, куда её положить. Она не знала, как от неё избавиться. Она просто стояла посреди комнаты с бабочкой в руке и смотрела, как та трепещет. И в голове у неё была пустота. Абсолютная, оглушающая пустота. Она медленно, очень медленно опустилась на пол. Села, прижавшись спиной к кровати, и продолжала держать бабочку на ладони. Она боялась её отпустить. Она боялась, что если отпустит, та улетит, и тогда никто не поверит ей. Никто не скажет, что это правда. Никто не скажет, что она не сошла с ума. — Это не сон, — повторила она. — Это не сон. Я не сплю. Я проснулась. Я проснулась, и это происходит прямо сейчас. Это реально. Это реально. Это реально. Она говорила это себе, как заклинание. Как будто если повторять достаточно громко, можно было убедить себя. Как будто если сказать это достаточно много раз, можно было поверить. Она не знала, сколько сидела так. Минуту. Десять минут. Час. Она не чувствовала времени. Она чувствовала только бабочку на ладони. Она чувствовала её крылья, её дыхание, её жизнь. А потом бабочка перестала двигаться. Химавари смотрела на неё, задерживая дыхание, боясь пошевелиться. Бабочка замерла. Она больше не билась. Она больше не трепетала. Она просто лежала на ладони, и её крылья больше не двигались. — Нет, — прошептала Химавари. — Нет, пожалуйста. Не умирай. Пожалуйста, не умирай. Я не хочу, чтобы ты умирала. Я не хотела тебя убивать. Я не знала, что ты умрёшь. Я не знала. Прости. Прости меня. Она говорила это мёртвой бабочке, которая уже ничего не слышала. Она говорила это, потому что не знала, что ещё делать. Она говорила это, потому что в её голове был хаос, и единственное, что она могла, — говорить. Она сидела на полу с мёртвой бабочкой в руке и плакала. Она не знала, почему плачет. Она не знала, что эта бабочка значит. Она не знала, откуда она взялась и почему умерла. Она просто знала, что ей больно. Так больно, как не было никогда. Она держала бабочку, и слёзы капали на её крылья, и в груди у неё снова что-то зашевелилось. Она замерла, прислушалась к себе. Тишина. Ничего не было. Она выдохнула, но напряжение не ушло. Она не знала, сколько времени прошло, когда дверь открылась и в комнату вошла Сарада. — Химавари? — Сарада застыла в дверях. — Что ты делаешь на полу? Почему ты плачешь? Химавари подняла на неё глаза. Она не знала, что сказать. Она смотрела на Сараду, и в голове у неё ничего не было. Она открыла рот, закрыла, открыла снова. — Я не знаю, — сказала она. — Я не знаю. Она не сказала про бабочку. Она спрятала её в ладони, сжала кулак и убрала руку за спину. Она не знала, почему спрятала. Может быть, потому что боялась, что Сарада подумает, что она сошла с ума. Может быть, потому что сама ещё не верила в то, что произошло. — Что случилось? — Сарада подошла к ней, села рядом. — Ты выглядишь ужасно. Ты вся бледная. Ты заболела? — Нет, — сказала Химавари. — Я просто… мне приснился кошмар. И я проснулась. И я не могла уснуть. И я сидела здесь. И я… я не знаю. Она врала. Она знала, что врала. Она знала, что Сарада видит это. Но она не могла сказать правду. Она не могла сказать: «из меня вылетела бабочка, и она умерла у меня в руке» Это звучало безумно. Сарада обняла её за плечи и притянула к себе. — Всё хорошо, — сказала она. — Всё хорошо. Это просто сон. Ты просто испугалась. Иди спать. Я здесь. Всё хорошо. Химавари прижалась к ней и закрыла глаза. Она чувствовала, как Сарада гладит её по голове, и хотела верить ей. Она хотела верить, что это был просто сон. Что это просто кошмар. Что ничего не было. Что бабочка не вылетала из её рта. Что она не держала её в руке. Что она не чувствовала, как та умирает. Но она чувствовала. Она чувствовала, как бабочка лежит у неё в кулаке. Мёртвая. Холодная. Сарада помогла ей подняться и уложила в кровать. Она накрыла её одеялом, поправила подушку. — Спи, — сказала она. — Завтра будет новый день. Химавари закрыла глаза. Она не спала всю ночь. Она лежала с закрытыми глазами, сжимала в кулаке мёртвую бабочку и не могла дышать. Она чувствовала, как бабочка лежит в её руке, и не знала, что с ней делать. Она не знала, куда её деть. Она не знала, что скажет Сарада, если увидит. Она не знала, что скажет кто-то ещё. Она лежала и думала: «Это не могло случиться. Это не могло случиться со мной. Этого не может быть. Это просто сон. Я просто сплю. Я сейчас проснусь, и всё пройдёт. И бабочки не будет. И я буду дышать. И всё будет как раньше». Но бабочка была в её руке. И она не исчезала. Она не знала, сколько времени прошло, когда за окном начало светать. Серый, унылый рассвет пробивался сквозь тучи, и дождь всё ещё шёл. Химавари открыла глаза, села на кровати и посмотрела на свою руку. Бабочка была там. Мёртвая. Сложившая крылья. Настоящая. — Это не сон, — прошептала она. Она медленно, очень осторожно разжала пальцы. Бабочка упала на одеяло. Маленькая, чёрная, хрупкая. Химавари смотрела на неё и не могла дышать. В голове у неё было пусто. Она не знала, что делать. Она не знала, что это. Хима взяла бабочку и понесла её в ванную. Она не знала, что собирается сделать. Она просто пошла. Она встала перед зеркалом, посмотрела на своё отражение и не узнала себя. Бледное лицо, красные глаза, растрёпанные волосы. Она выглядела как призрак. Она выглядела как мертвец. Она открыла коробку из-под красок, которая стояла на полке, положила туда бабочку и закрыла крышку. Она не знала, зачем она это сделала. Может быть, чтобы спрятать доказательство. Может быть, чтобы убедиться, что это не показалось. Может быть, чтобы завтра, когда она проснётся, она сможет открыть коробку и сказать себе: «Это было». Она убрала коробку в тумбочку. В ней лежала одна бабочка. Пока одна. Она простояла в ванной до тех пор, пока не услышала шаги Сарады в коридоре. Она умылась, причесалась, улыбнулась в зеркало. Улыбка получилась кривой, но она не знала, как сделать её нормальной. Она просто улыбнулась и пошла завтракать, ведь утро уже наступило. Она сидела за столом в столовой, смотрела на чашку с чаем и не могла есть. Она чувствовала, как внутри неё что-то шевелится. Что-то живое. Что-то, что хочет вырваться наружу. Она боялась кашлянуть. — Ты чего такая бледная? — спросил Боруто, и она вздрогнула. — Всё нормально, — ответила она. — Просто не спала. — Опять рисовала до ночи? — спросил Иноджин, и её сердце пропустило удар. Она посмотрела на него. Он улыбался. Он держал чашку с чаем и смотрел на неё тёплыми глазами. — Я… — начала она, но в горле запершило. Она закашлялась, прикрыла рот ладонью, и что-то упало в её руку. Бабочка. Она зажмурилась, сжала пальцы, и её сердце забилось так быстро, что она испугалась, что кто-то услышит. — Ты простудилась? — спросил Иноджин. — Нет, — сказала она, убирая руку под стол. — Просто чай горячий. Она не знала, как ей удалось сказать это нормально. Она не знала, как ей удалось улыбнуться. Она не знала, как ей удалось не разрыдаться прямо там, за столом, среди всех. Она сидела, сжимала бабочку в кулаке и ждала. Ждала, когда они отвернутся. Ждала, когда она сможет уйти. Ждала, когда она сможет спрятаться. Она не помнила, как досидела до конца завтрака. Она не помнила, как вышла из столовой. Она помнила только, как забежала в туалет, закрылась в кабинке, разжала руку — и бабочка упала на пол. Мёртвая. Химавари смотрела на неё и не понимала, что происходит. Она смотрела на мёртвую бабочку на полу, и в голове у неё было пусто. Она не знала, что делать. Не знала, куда идти. Не знала, что это значит. Она села на крышку унитаза, закрыла лицо руками и заплакала. Она плакала, потому что не понимала. Потому что это не укладывалось в голове. Потому что она не знала, что происходит с её телом. Потому что она боялась, что сходит с ума. Потому что она боялась, что это никогда не закончится. Она сидела в кабинке, пока за дверью не раздался голос Сарады: — Химавари? Ты здесь? Она вытерла слёзы, привела себя в порядок, улыбнулась и вышла. — Всё нормально, — сказала она. — Я просто устала. — Ты плакала, — сказала Сарада. — Нет, — сказала Химавари. — Это вода. Сарада не поверила. Химавари знала это. Но она не могла сказать правду. Она не могла сказать: «Из меня вылетают бабочки, я не знаю что это, не знаю что делать,мне страшно». Она не могла. Потому что это звучало безумно. Она пошла на занятия. Она сидела на лекции и ничего не понимала. Она смотрела на преподавателя, но не слышала ни слова. Она чувствовала, как в груди что-то шевелится, и боялась пошевелиться, чтобы не вызвать это чувство. После занятий она пошла в библиотеку. Она не знала, зачем. Она просто пошла. Она подошла к полке с медицинскими книгами, взяла первую попавшуюся и открыла её. Она не знала, что ищет. Она не знала, есть ли у этого название. Она не знала, есть ли на это объяснение. Она перелистывала страницы, но ничего не понимала. Термины, симптомы, болезни — всё смешалось в голове. Она закрыла книгу и поставила обратно на полку. «Может быть, это просто стресс, — подумала она. — Может быть, я слишком много рисую. Может быть, это просто галлюцинация. Может быть, мне нужно просто отдохнуть. Может быть, если я высплюсь, это пройдёт». Она ухватилась за эту мысль, как за спасательный круг. Она повторила её себе несколько раз, пока не поверила. «Это просто стресс, — говорила она себе. — Это просто стресс, и мне нужно отдохнуть. Всё будет хорошо. Всё пройдёт». Она вернулась в комнату, легла на кровать и закрыла глаза. Она была так уставшей, что не заметила, как уснула. Она проснулась от того, что в груди что-то шевелилось. Она открыла глаза и почувствовала, как в горле поднимается кашель. Она не успела зажать рот. Она закашлялась, и из её рта вылетела бабочка. Она упала на подушку, забила крыльями, но не взлетела. Она лежала на подушке, трепетала и умирала. Химавари смотрела на неё, и её сердце билось так быстро, что она боялась, что оно остановится. «Нет, — подумала она. — Нет. Только не снова. Только не снова». Она взяла бабочку в руку и почувствовала, как та бьётся в её пальцах. Она хотела спасти её. Она хотела сказать ей: «Живи пожалуйста, живи». Но бабочка перестала двигаться. Мёртвая. Химавари смотрела на неё и не могла дышать. Она не понимала, почему это происходит. Она не понимала, почему это не прекращается. Она не понимала, что с ней. Она поднялась с кровати, подошла к тумбочке, открыла коробку и положила туда третью бабочку. Они лежали там в ряд, чёрные, мёртвые. Химавари смотрела на них и думала: «Что со мной происходит?» Она закрыла коробку, убрала её под кровать. Села на кровать, прижала колени к груди и обхватила их руками. В комнате было темно. Сарада ещё не вернулась. Химавари была одна. — Я не сумасшедшая, — прошептала она в тишину. — Я не сумасшедшая. Это не галлюцинации. Это реально. Я не выдумала это. Это происходит со мной. Это происходит. Я не знаю, почему, но это происходит. Она замолчала, вслушиваясь в тишину. Она ждала, что кто-то ответит ей. Она ждала, что кто-то скажет ей:«Ты не сумасшедшая». Но никто не сказал. «Может быть, мне нужно сходить к врачу? — подумала она. — Может быть, у меня какая-то болезнь. Может быть, это лечится. Может быть, мне просто нужно выпить таблетки, и всё пройдёт. Может быть, я просто слишком нервничаю». Она ухватилась за эту мысль. Она повторила её себе несколько раз. «Врач, — думала она. — Мне нужно к врачу. Врач знает. Врач скажет, что делать. Всё будет хорошо». Когда в комнату вошла Сарада, Химавари всё ещё сидела на кровати, прижав колени к груди. Она не плакала. Она просто сидела и смотрела в одну точку. — Химавари, — сказала Сарада, подходя ближе. — Что с тобой? Химавари подняла на неё глаза. Она хотела сказать: «Все хорошо». Она хотела улыбнуться. Она хотела спрятать всё, что было внутри. Но она не смогла. — Я не знаю, — сказала она. — Я не знаю, что со мной. Из меня вылетают бабочки. Я кашляю, и они вылетают. И они умирают. Я не знаю, почему. Я не знаю, что это. Я не знаю, что делать. Я не знаю, что со мной. Она замолчала. Она не знала, что ещё сказать. Она не знала, как объяснить. Она не знала, поверит ли ей Сарада. Сарада смотрела на неё. Её глаза расширились, но она ничего не сказала. Она подошла к Химавари, села рядом и обняла её. — Я верю тебе, — сказала она. — Я верю тебе. Всё будет хорошо. Мы разберёмся. Я рядом. Химавари прижалась к ней и заплакала. Она плакала, потому что боялась. Она плакала, потому что не понимала. Она плакала, потому что знала — это не кончится. Это только начало. Она лежала в объятиях Сарады и чувствовала, как в груди снова зашевелились крылья. Она зажмурилась и задержала дыхание. «Не сейчас, — подумала она. — Пожалуйста, не сейчас». Но бабочки не слушали. Она закашлялась, и из её рта вылетела ещё одна. Чёрная, трепещущая. Она упала на подушку, и Химавари смотрела на неё, не в силах пошевелиться. Сарада не отстранилась. Она взяла бабочку в руку и посмотрела на неё. — Это то, о чём ты говорила? — Да, — прошептала Химавари. — Это они. Бабочка забилась в руке Сарады, потом замерла и упала. Она умерла. Химавари смотрела на неё и чувствовала, как что-то внутри неё умирает вместе с каждой бабочкой. — Я не знаю, что это, — сказала она. — Я не знаю, что со мной. Я боюсь. Сарада обняла её крепче. — Всё хорошо, — сказала она. — Я здесь. Я не оставлю тебя. Мы разберёмся. Всё будет хорошо. Химавари закрыла глаза. Она не верила ей. Но она хотела поверить. Она хотела верить, что всё будет хорошо.

***

Они сидели на кровати до самого обеда. Учителям сказали, что заболели. Сарада не задавала вопросов. Она просто держала Химавари за руку, пока та плакала, пока бабочки вылетали из её горла, падали на одеяло, трепетали и умирали. Химавари перестала считать их после десятой. Она просто смотрела на чёрные крылья, которые покрывали подушку, и чувствовала, как внутри неё умирает что-то ещё. — Нам нужно к врачу, — сказала Сарада, когда за окном уже давно рассвело. — Сейчас. Прямо сейчас. Химавари покачала головой. — Я не могу, — прошептала она. — Что я скажу? Что из меня вылетают бабочки? Меня запрут в психушке. — Ты не знаешь этого, — сказала Сарада твёрдо. — Может быть, это какая-то болезнь. Может быть, её лечат. Мы не узнаем, пока не пойдём. Я пойду с тобой. Я буду рядом. Я не оставлю тебя одну. Химавари подняла на неё глаза. Ей хотелось верить. Ей хотелось, чтобы кто-то сказал ей, что это лечится. Что это пройдёт. — Хорошо, — сказала она. — Я пойду. Она встала, оделась, спрятала коробку с бабочками под кровать. Она не знала, зачем она это делала. Может быть, чтобы доказательство осталось. Может быть, чтобы, если врачи скажут, что она сумасшедшая, она могла показать им бабочек и сказать: «Смотрите это не галлюцинации. Это реально».

Они вышли из общежития. Город проснулся. Где-то лаяли собаки, где-то гремели мусорные баки, где-то кричали дети. Мир жил своей жизнью, и Химавари чувствовала себя чужой в нём. Она шла по улице, сжимала руку Сарады, и боялась. Она боялась, что врачи скажут: «Мы не знаем, что это знаем, что это». Она боялась, что врачи скажут: «Ты придумала это». Они зашли в небольшую клинику на окраине города. Сарада выбрала её — не главную больницу, а маленькую частную, где можно было попасть к терапевту без очереди. Они сидели в коридоре на жёстких пластиковых стульях, и Химавари не могла перестать дрожать. Она сжимала колени, смотрела на дверь кабинета и ждала. — Как вас зовут? — спросила медсестра, выходя из кабинета. — Узумаки Химавари, — ответила она, и голос сорвался. — Проходите, — сказала медсестра. Химавари встала. Ноги не слушались её. Она чувствовала, как внутри неё снова что-то шевелится, и боялась, что сейчас, перед врачом, из неё вылетит бабочка. Она сжала кулаки, зажмурилась и сделала шаг вперёд. Сарада пошла следом. Кабинет был маленьким и светлым. Пахло антисептиком и бумагой. За столом сидел врач — пожилой мужчина в очках, с добрыми усталыми глазами. Он посмотрел на Химавари, на Сараду, улыбнулся. — Присаживайтесь, — сказал он. — Что вас беспокоит? Химавари села на стул. Она не знала, что сказать. Она открыла рот, закрыла, открыла снова. — Я… — начала она и запнулась. — Из неё вылетают бабочки, — сказала Сарада прямо. Врач поднял брови. Он перевёл взгляд с Сарады на Химавари, нахмурился. — Бабочки? — переспросил он. — Да, — сказала Сарада. — Чёрные бабочки. Они вылетают из её горла, когда она кашляет. Потом они умирают. Это не галлюцинации. Я видела их. Я держала их в руке. Врач посмотрел на Химавари. Она сидела, бледная, дрожащая, сжав руки в кулаки. Она не смотрела на него. Она смотрела в пол, боялась поднять глаза. — Химавари-сан, — мягко сказал врач. — Посмотрите на меня. Она подняла глаза. — Скажите мне, — сказал он. — Это происходит часто? — Каждый день, — прошептала она. — С каждым днём их всё больше. Я не знаю, что это. Я не знаю, почему. Я не знаю, что со мной. — Вы знаете, что вызывает это? — спросил он. Она покачала головой. Она не знала. Она не понимала, почему это происходит. Она не понимала, почему её тело убивает бабочек. Врач откинулся на спинку стула, снял очки, протёр их. Он смотрел на неё, и в его глазах было что-то, что напугало Химавари. Сожаление. Мягкое, тихое, почти незаметное, но она видела его. — Я знаю, что это, — сказал он тихо. — Я знаю, как это называется. Я встречал это раньше. Два раза за тридцать лет практики. Это очень редко. Но я знаю, что это. Химавари почувствовала, как сердце пропустило удар. — Что это? — спросила она. Врач снова надел очки, посмотрел на неё. Он помолчал, собираясь с мыслями. — Это называется батохахи, — сказал он. — Болезнь неразделённой любви. — Что? — переспросила Сарада. — Что значит «неразделённой»? Врач вздохнул. Он посмотрел на Химавари, и в его взгляде была та же печаль, что и раньше. — Батохахи поражает тех, кто долгое время любит безответно, — сказал он. — Тех, чья любовь настолько сильна, что тело не справляется с ней. Она начинает разрушать себя. Бабочки — это метафора. Символ того, что чувства не находят выхода. Они накапливаются в груди, в лёгких, в сердце. И они вырываются наружу. Химавари смотрела на него. Она не верила своим ушам. Она слышала слова, но не понимала их смысла. — Это… это лечится? — спросила она, и голос сорвался. Врач снова вздохнул. Он смотрел на неё, и его взгляд был таким же мягким и таким же печальным. — Единственное лекарство — это взаимность, — сказал он. — Если тот, кого вы любите, полюбит вас в ответ, бабочки исчезнут. Болезнь уйдёт. Вы выздоровеете. — А если нет? — спросила Сарада тихо. Врач помолчал. — Тогда болезнь прогрессирует, — сказал он. — Бабочек становится больше. Они разъедают лёгкие, сжимают сердце, перекрывают дыхание. В конце концов человек задыхается. Или сердце останавливается. — Сколько? — выдохнула Химавари. — Сколько у меня есть времени? Врач смотрел на неё. Он не хотел говорить. Химавари видела это. Он не хотел произносить эти слова, потому что знал, что они убьют её. — Два месяца, — сказал он наконец. — Шестьдесят дней. В среднем. У кого-то больше, у кого-то меньше. Но два месяца — это предел. Химавари почувствовала, как мир вокруг неё рухнул. Она слышала слова врача, но не могла понять их. «Два месяца». «Шестьдесят дней». «Ты умрешь, если любовь не станет взаимной». Она смотрела на врача, и в её голове было пусто. Абсолютно пусто. Она не знала, что сказать. Она не знала, что делать. Она не знала, как жить дальше с этим знанием. — Нет, — прошептала она. — Нет. Это не может быть правдой. Это не может быть правдой. Я не хочу умирать. Я не хочу. Я не хочу умирать. Она не заметила, как начала плакать. Она не заметила, как Сарада обняла её. Она не заметила, как врач встал из-за стола и подошёл к ней. Она слышала только свой голос, который повторял: «Я не хочу умирать» — Химавари-сан, — тихо сказал врач. — Я не хочу вас пугать. Два месяца — это срок, но это не приговор. Многие выздоравливают. Многие находят в себе силы признаться. И их любовь становится взаимной. — А если нет? — спросила она. — А если он не любит меня? Врач ничего не сказал. Он не мог ей солгать. Он не мог сказать, что всё будет хорошо. Потому что он не знал. — Я хочу домой, — прошептала Химавари. Сарада кивнула. Она помогла ей подняться, взяла её за руку и вывела из кабинета. Они шли по коридору, и Химавари не чувствовала ног. Она не чувствовала ничего, кроме боли в груди. Там, где бились бабочки. Они вышли на улицу. Солнце уже поднялось высоко, и город жил своей жизнью. Люди куда-то бежали, машины сигналили, голуби клевали крошки на асфальте. Мир был таким же, как вчера, но для Химавари он перестал существовать. — Химавари, — сказала Сарада, когда они остановились у скамейки в парке. — Присядь. Химавари села. Она смотрела в одну точку — на листья на асфальте, которые ветер гонял по кругу. Она не чувствовала холода. Не чувствовала тепла. Не чувствовала ничего. — Химавари, посмотри на меня, — сказала Сарада. Химавари подняла глаза. — Кто он? — спросила Сарада. — Тот, кого ты любишь? Ты должна сказать ему. Ты должна сказать ему прямо сейчас. У тебя есть два месяца. Мы не можем ждать. Химавари смотрела на неё. В её глазах была пустота. — Иноджин, — прошептала она. Сарада замерла. — Что? — Я люблю Иноджина, — сказала Химавари, и её голос дрогнул. — Я люблю его уже четыре года. С того дня, как он впервые улыбнулся мне. Я люблю его так сильно, что умираю. Сарада смотрела на неё, и в её глазах был шок. Она не ожидала. Она не знала. Она думала, что это кто-то другой, кто-то, кого можно уговорить, кто-то, кто может ответить. Но Иноджин? — Ты… — начала Сарада. — Он… он не знает? — Он даже не подозревает, — сказала Химавари. — Для него я просто сестра Боруто. Младшая сестра, которую нужно иногда подбадривать. Он не видит меня. Он никогда не видел. Она замолчала. Бабочка вылетела из её горла, упала на колени, забилась и замерла. Химавари смотрела на неё, и слёзы текли по её щекам. — Я не могу сказать ему, — сказала она. — Если я скажу ему, а он не ответит, я умру сразу. Сразу, Сарада. Без шанса. Ты понимаешь? Если я признаюсь и он скажет «нет», моё сердце остановится в ту же секунду. Я не выживу. — Поэтому я буду молчать, — продолжила она. — Я буду молчать и умру тихо. Я не хочу слышать от него слово, которое может меня убить. Я лучше умру, зная, что видела его каждый день, чем умру от его отказа. — Химавари… — Не уговаривай меня, — прошептала она. — Пожалуйста. Я не выдержу. Я не смогу. Я боюсь. Я так боюсь, что он откажет, и пошлёт меня куда подальше. Сарада смотрела на неё. Она не знала, что сказать. Она знала Иноджина. Она знала, что он добрый, внимательный, но он никогда не смотрел на Химавари как на женщину. Для него она была ребёнком. Младшей сестрой Боруто. — Тогда я скажу ему, — сказала Сарада твёрдо. — Нет! — Химавари отстранилась. — Нет. Не смей. Если ты скажешь ему, и он не ответит, я всё равно умру. Сразу. Ты убьёшь меня. Не делай этого. Пожалуйста. Я прошу тебя. Позволь мне умереть тихо. Сарада смотрела на неё. Её глаза были полны слёз. Она хотела спорить. Она хотела сказать: «Нет, я не позволю тебе умереть». Но она видела страх в глазах Химавари. Она видела, как её подруга боится услышать отказ. — Хорошо, — прошептала она. — Я не скажу. Я буду молчать. Но я буду с тобой. Я не оставлю тебя одну. Мы что нибудь придумаем. Слышишь? Химавари кивнула. — Два месяца, — повторила она вслух. — Шестьдесят дней. Я могу шестьдесят дней смотреть на него. Слышать его голос. Сидеть рядом. А потом — всё. Она замолчала. Бабочка снова вылетела из её горла. Упала на колени. Чёрная, трепещущая. Химавари смотрела на неё, и ей казалось, что вместе с этой бабочкой из неё вылетает часть души. Бабочка забилась и замерла. Умерла. Сарада смотрела на это молча. Она не отворачивалась. Она не боялась. Она просто сидела рядом и держала подругу за руку. — Я сосчитаю их, — тихо сказала Химавари. — Каждую. Чтобы знать, сколько дней у меня осталось. Она подняла мёртвую бабочку с колен и положила в коробку. Открыла — там уже лежали четыре бабочки. Те, что вылетели из неё сегодня. Химавари посмотрела на них, закрыла крышку и убрала коробку в сумку. — Четыре, — прошептала она. — Всего четыре. А должно быть шестьдесят. Или больше. Она подняла глаза на Сараду. — Почему я? Почему именно я? Сарада ничего не ответила. Она не знала ответа. Они сидели на скамейке в парке, пока солнце поднималось всё выше, пока город шумел вокруг, пока мир продолжал жить. Химавари смотрела на небо, на облака, на голубей — и чувствовала, как внутри неё бьются крылья. Она знала теперь, что это — батохахи. Болезнь неразделённой любви. Редкая, смертельная, неизлечимая без взаимности. Она знала, что у неё есть два месяца. Она знала, что будет молчать. И она знала, что умрёт, так и не сказав ему правду. — Пойдём, — сказала она, вставая. — Я хочу домой. Я хочу лечь и уснуть. И чтобы завтра было как вчера. Сарада встала рядом. Она взяла её за руку. — Завтра будет как вчера, — повторила она. Они пошли обратно. Химавари шла медленно, смотрела под ноги, считала шаги. Ей казалось, что если она будет считать, то сможет отсрочить конец. Шаг — один день. Шаг — ещё один день. Она остановилась у дверей общежития, повернулась к Сараде и сказала: — Если я когда-нибудь решу сказать ему… ты будешь рядом? Сарада кивнула. — Всегда.