Последняя бабочка

Она не знала, когда именно началось. Не в тот день, когда он поймал её на лестнице — хотя тогда её сердце пропустило удар, а щёки вспыхнули так, что она едва смогла выдавить «Спасибо». Не в тот вечер, когда он сидел рядом с ней в мастерской и поправлял её рисунок, касаясь пальцами её руки, и она почувствовала, как по позвоночнику пробежал электрический разряд. Не в ту ночь, когда она не могла уснуть, перебирая в голове его голос, его улыбку, его смех. Это было раньше. Намного раньше. Она влюбилась в него за год до того, как он впервые улыбнулся ей. За два года до того, как они стали общаться. За три года до того, как она узнала его имя. Химавари помнила тот день. Она сидела в парке, маленькая, и рисовала в блокноте цветы. Ей было десять, и мир казался огромным и добрым. А он прошёл мимо — высокий, худой, с сумкой через плечо, и она увидела его, потому что он остановился посмотреть на её рисунок. — Красиво, — сказал он тогда. — У тебя талант. И ушёл. Просто ушёл. Она даже не запомнила его лица — только светлые волосы и улыбку, которая промелькнула и исчезла, как солнечный зайчик на воде. Но этот голос — спокойный, тихий, чуть хрипловатый — остался с ней. Остался в её голове, в её сердце, в её рисунках. Она рисовала его месяцами — абстрактные силуэты, тени, профили, которые никому не показывала. Она не знала его имени. Не знала, кто он. Но влюбилась — и эта любовь выросла в ней, как дерево, которое пускает корни глубоко под землю, невидимо, но прочно. Когда она встретила его снова, ей было пятнадцать. Он был другом Боруто — тот привёл его домой, чтобы вместе делать проект. Химавари стояла в дверях с чашкой чая и смотрела на него. Тот же голос. Те же светлые волосы. Только теперь он был старше, взрослее, и у него появились очки — тонкие, чёрные, которые делали его ещё более серьёзным. — Это Иноджин, — сказал Боруто. — Мой друг. Иноджин. Она запомнила это имя, как запоминают молитву. В тот вечер она не спала. Она сидела на подоконнике и смотрела на луну, повторяя про себя: «Иноджин. Иноджин. Иноджин.». Слово было тёплым, мягким, оно таяло на языке, как мёд. Она чувствовала, как что-то внутри неё распускается, как цветок, который ждал воды три года. С тех пор она наблюдала за ним. Каждый раз, когда он приходил к Боруто, она находила предлог — принести чай, спросить что-то про учёбу, помочь с книгами. Она стояла в дверях, слушала его голос, смотрела на его руки, которые двигались, когда он что-то объяснял, и чувствовала, как внутри неё разрастается что-то огромное, горячее, почти болезненное. Она влюбилась в то, как он хмурится, когда думает. Влюбилась в то, как он рисует — быстро, уверенно, мазки ложатся на бумагу легко, как будто он не прилагает усилий. Она влюбилась в его запах — краски, древесины и ещё чего-то необъяснимого, что было только его. Она влюбилась в его голос. Она могла бы слушать его вечность. Когда он говорил о живописи, о композиции, о свете и тени — она не слышала слов. Она слышала только его, и это было похоже на музыку. Но он никогда не смотрел на неё так, как она смотрела на него. «Она же ребёнок— думал он наверняка. —Младшая сестра Боруто». Он гладил её по голове, когда она грустила. Он называл её «Химавари-тян» — вежливо, отстранённо. Он помогал ей с уроками, когда Боруто был занят. Он был добрым, заботливым, внимательным. И это было хуже всего. Потому что она знала: если бы он был грубым, холодным, безразличным, ей было бы легче. Но он был добрым, и эта доброта резала её изнутри, как лёд, как стекло, как острые крылья бабочек, которые теперь бились в её груди. Всё началось месяц назад. Она проснулась ночью от боли. Ей казалось, что кто-то сжимает её лёгкие, сдавливает, не даёт дышать. Она вскочила, закашлялась, и из её рта вылетела бабочка. Она не поняла сначала, что это. Она смотрела на тёмный силуэт, который кружился в воздухе, и думала: «Это сон, я просто сплю». Но бабочка ударилась о стену, упала на пол и замерла. Мёртвая. Химавари смотрела на неё, и в её голове звенело: «Нет. Нет. Пожалуйста,нет». Врач сказал что это. Болезнь Батохаки. Врачи не лечат её. Единственное лекарство — взаимность. Если объект любви не отвечает — ты умираешь. У тебя есть время. Два месяца. Иногда больше, иногда меньше, но в среднем — шестьдесят дней, и каждый день бабочки вырываются из твоего горла, разрывая лёгкие, сжирая изнутри, и ты задыхаешься в собственных чувствах. Химавари сидела на полу, прижав колени к груди, и плакала. Она плакала не от страха — она плакала от осознания, что теперь у неё нет времени ждать. Она плакала, потому что поняла: она потратила четыре года, наблюдая за ним, любя его, не говоря ни слова. И теперь ей осталось два месяца, чтобы сказать ему правду. Два месяца, чтобы услышать: «Я люблю тебя». Или два месяца, чтобы умереть. Она решила молчать. Потому что если он скажет «нет» — она умрёт быстрее. Мгновенно. Бабочки разорвут её сердце в тот же миг, когда она услышит отказ. Если она будет молчать, у неё есть два месяца. Два месяца видеть его. Два месяца слышать его голос. Два месяца притворяться, что она просто друг, сестра Боруто, ничтожество, которое не имеет значения. Два месяца — это много. Это шестьдесят дней, которые можно прожить, не закрывая глаз. Она вытерла слёзы, собрала бабочку с пола, спрятала в коробку. Ей было жаль её. Такую красивую, такую хрупкую, такую мёртвую. «Прости— сказала она бабочке, которая ничего не слышала. — Я не хотела тебя убивать». Но она убивала их каждый день. Каждую ночь. Каждый раз, когда думала о нём. Каждый раз, когда видела его улыбку, обращённую не к ней. Она стояла на пороге его мастерской сейчас. Двадцать восьмой день её болезни. У неё осталось тридцать два дня. Месяц. Ещё целый месяц. И всё, что ей нужно сделать — это войти. Сказать: «Иноджин, я люблю тебя. Я люблю тебя уже как четыре года. Я умираю из тебя. Пожалуйста, скажи мне что любишь меня..»       Но она не могла. Она стояла в дверях и смотрела, как он сидит за столом, как поправляет очки, как проводит кистью по бумаге. Он был таким красивым. Таким далёким. Таким чужим. «Я люблю, — прошептала она беззвучно. — Я так люблю тебя, что готова умереть». Он поднял голову и улыбнулся ей. — Химавари-тян, — сказал он. — Заходи, не стой в дверях. Она вошла. И внутри неё, в груди, в лёгких, в сердце, забились бабочки. Их было так много. Они хотели вырваться наружу. Но она улыбнулась ему в ответ и села рядом, чтобы смотреть, как он рисует. Ещё месяц. Ещё месяц до того, как она больше никогда не увидит его. — Что ты рисуешь? — спросила она. — Пейзаж, — ответил он. — Для выставки. — Красиво, — сказала она. Она всегда так говорила. Красиво. Как будто это могло передать, что она чувствует. Как будто она могла объяснить, что он — её солнце, её воздух, её причина дышать. — Химавари-тян, — позвал он, и она вздрогнула. — Ты хорошо себя чувствуешь? У тебя бледный вид. — Всё хорошо, — ответила она. — Просто не выспалась. Он кивнул. Поверил. Конечно, поверил. Потому что зачем ей врать? Она просто Химавари-тян. Младшая сестра Боруто. Девочка, которая всегда улыбается. Девочка, которая умирает. «Ещё месяц, — подумала она, когда он отвернулся. — Ещё месяц, и я скажу тебе. Я обещаю. Я скажу тебе перед самым концом. Чтобы ты не чувствовал себя виноватым. Чтобы ты не пытался спасти меня ложью. Просто дай мне ещё месяц смотреть на тебя, слышать тебя, быть рядом». Бабочка вылетела из её губ, когда она кашлянула. Она прикрыла рот рукой, спрятала её, сжала в кулаке. — Прости, — сказала она. — Я выйду на минутку. — Конечно, — ответил он, не оборачиваясь. Она выбежала в коридор, зажала рот ладонями, и бабочки посыпались из неё, как чёрный дождь. Они падали на пол, трепетали крыльями, умирали. Химавари смотрела на них и улыбалась. «Когда я умру, — подумала она, — я хочу, чтобы моя последняя бабочка долетела до тебя. Упала тебе на стол, на твою кисть, на твои пальцы. И ты бы дотронулся до неё, и я бы, наверное, почувствовала это там, где бы я ни была. Потому что ты — единственный человек, который касается моего сердца, даже не зная об этом». Она наступила на бабочек, раздавила их подошвой и пошла обратно в мастерскую. Ей оставалось ещё четыре недели. Четыре недели быть его другом. Четыре недели улыбаться. Четыре недели молчать. Четыре недели жить. А потом — умереть. Но она не хотела умирать. Она хотела, чтобы он узнал. Она хотела, чтобы он сказал: «я тоже». Даже если это будет ложь. Даже если это будет просто жалость. Она хотела услышать эти слова перед тем, как её сердце перестанет биться. Она хотела, чтобы её последняя мысль была не о боли, а о нём. «Я тебя люблю», — прошептала она, возвращаясь в мастерскую. Иноджин сидел за столом и рисовал. Он не обернулся. Он не услышал. Но бабочка в её груди сложила крылья и замерла. Она ждала.