Последняя бабочка

Химавари проснулась опять от этого знакомого чувства — будто кто-то сдавил грудь. Она лежала на спине, глядя в потолок, и прислушивалась к себе. Где-то глубоко под рёбрами что-то шевелилось. Чужое. Тяжёлое. То, что поселилось в ней недавно. За окном шуршал дождь — тихо, настойчиво, будто пытался пробраться внутрь и смыть всё лишнее. Химавари лежала неподвижно, боясь пошевелиться: стоило только чуть глубже вдохнуть, и бабочки просыпались. Сейчас они свернулись в тугой клубок у самого сердца, спали, и она старалась не тревожить их. Особенно когда начинала думать о нём. А она думала о нём всегда. О том, как он поправляет волосы, когда рисует — нервно, не замечая, что делает. О его улыбке, от которой у неё внутри всё сжималось. О том, как он смотрит на неё своими тёплыми глазами, когда она заходит в мастерскую. Он не знал. Не знал, что каждый его взгляд отдаётся в ней болью. Не знал, что от одного его слова она могла рассыпаться на части. Она закрыла глаза и начала считать дыхание: раз — вдох, два — выдох, три — ещё один. Так она считала всё: шаги, дни, бабочек. Считала, чтобы не сойти с ума. На соседней кровати Сарада спала, укрывшись с головой. Она теперь часто так делала — будто пряталась от мира. Химавари знала, что по ночам Сарада не спит: слышала, как она ворочается, вздыхает, а иногда подходит к её кровати и стоит, проверяя, дышит ли она. Химавари притворялась спящей. Ей не хотелось, чтобы Сарада видела её слёзы. Никому не хотелось. Взгляд снова упёрся в потолок. Химавари думала о том, сколько у неё осталось времени. Два месяца. Восемь недель. Пятьдесят шесть дней. Три уже прошли. Осталось пятьдесят три. Она могла бы пересчитать их на пальцах, если бы пальцев было пятьдесят три. Но их было десять, и этого не хватало, чтобы измерить жизнь. Она не хотела умирать. Не хотела, потому что боялась: вдруг никто так и не узнает правды? Боялась, что Иноджин никогда не поймёт, что она его любила. Боялась, что он просто пойдёт дальше, будто её и не было. Но сказать ему она боялась ещё сильнее. Лучше умирать медленно, но видеть, как он улыбается. Лучше знать, что он жив, рисует, дышит. Лучше так, чем услышать одно слово — нет, которое убьёт её быстрее любой болезни. Пока она лежала, небо за окном серело. Дождь постепенно стихал, и где-то вдалеке уже слышались голоса — город просыпался. Химавари не хотела вставать. Хотела лежать здесь вечно: не двигаться, не дышать, не чувствовать. Но знала, что надо. Надо идти на занятия, улыбаться, делать вид, что всё в порядке. Осторожно сев на кровати, она прислушалась: бабочки в груди дрогнули, но не проснулись. Химавари выдохнула с облегчением и встала. В ванной было тихо. Только капли падали с крана, да где-то за стеной шумела вода в трубах. Химавари подошла к раковине и посмотрела в зеркало. Оттуда на неё смотрела чужая девочка: бледная, с тёмными кругами под глазами, с потрескавшимися губами. Кожа казалась тонкой, почти прозрачной, как старая бумага. Химавари не узнавала себя. Провела пальцами по щеке — кожа была холодной. — Кто ты? — прошептала она отражению. Оно не ответило. Просто смотрело пустыми глазами, и на мгновение Химавари показалось, что это не она. Это кто-то, кто уже почти ушёл. Она открыла кран и умылась холодной водой. Стало чуть легче. Вытерла лицо полотенцем, снова посмотрела в зеркало: теперь она была похожа на прежнюю Химавари. Почти живая. Когда она вышла из ванной, Сарада подняла голову с подушки. В её сонных глазах уже застыла тревога — привычная, знакомая, от которой хотелось спрятаться. — Доброе утро, — сказала Химавари ровно. Сарада ничего не ответила. Потёрла глаза, села на кровати и посмотрела на неё так, будто пыталась разглядеть правду сквозь улыбку. — Ты плохо спала, — сказала она не как вопрос, а как факт. — Нормально, — ответила Хима. — Просто дождь мешал. Сарада хотела что-то добавить — Химавари видела это по её глазам. Но она не дала ей шанса. — Пойдём завтракать, — быстро сказала она и вышла в коридор. Они вышли из общежития, когда дождь почти закончился. Серое небо висело над городом, ветер гнал по асфальту мокрые листья, и они шуршали под ногами. Химавари шла медленно, глядя под ноги и считая шаги. Раз, два, три, четыре… Счёт помогал не думать. Не вспоминать. Но воспоминания всё равно приходили. Два года назад она ещё не знала, что умирает. Тогда она была просто девочкой, которая влюбилась в старшекурсника с красивыми глазами. Пришла в мастерскую забрать забытый братом альбом и застала Иноджина за работой. Он сидел, склонившись над рисунком, и волосы падали ему на глаза. Был так сосредоточен, что не заметил, как она вошла. Химавари остановилась в дверях, не решаясь его потревожить. Просто стояла и смотрела, как его пальцы двигаются по бумаге, и чувствовала, как внутри что-то дрожит. Он поднял голову и увидел её. На мгновение в его глазах мелькнуло удивление, а потом появилась улыбка — та самая, от которой у Химавари перехватывало дыхание. — Химавари-тян? Ты за альбомом? Она только кивнула, не в силах выговорить ни слова. Стояла и смотрела на него, и это чувство росло, заполняло её целиком, становилось слишком большим для её тела. С тех пор она думала об этом каждый день. И каждый раз сердце сжималось от боли. Она любила его уже четыре года. Четыре года носила эту любовь в себе, и та медленно её убивала. — Химавари, — голос Сарады выдернул её из воспоминаний. Химавари подняла голову. Они стояли перед зданием академии, в холле уже слышались голоса. Она моргнула, прогоняя прошлое, и улыбнулась. — Идём, — сказала она. Внутри было шумно: кто-то смеялся, кто-то спорил, мимо пробежал студент и задел её плечом. Химавари на мгновение зажмурилась, привыкая к свету и звуку. И тут она увидела Ибуки. Та стояла у входа, прислонившись к стене, и разговаривала с подругой. Чёрные волосы лежали ровными прядями, светлый пиджак, юбка, блестящие туфли — всё было безупречным. Ибуки была красивой той самой красотой, которая сразу бросается в глаза и тут же заставляет чувствовать себя не на своём месте. Их взгляды встретились. Ибуки улыбнулась — не зло, нет. Скорее высокомерно, будто Химавари была пятном, которое не стоило замечать. Потом она шагнула вперёд. Толчок был почти незаметным — лёгкий, будто случайный. Но его хватило, чтобы Химавари пошатнулась. Она едва не упала, но успела схватиться за стену. Ибуки смотрела на неё с лёгким презрением. — Извини. Не заметила, — её голос был ледяным. Химавари знала: она не извинялась. Просто произносила слова, потому что так было принято. Хотелось спросить: «ты специально?» или «за что?» Но она промолчала. Просто кивнула, поправила сумку и пошла дальше. Бабочки внутри проснулись и забились о рёбра. Химавари с трудом сдержала кашель. «Не сейчас, — мысленно приказала она. — Только не сейчас». Она шла, чувствуя на себе взгляд Ибуки — холодный, колючий, как осенний ветер. На уроке истории слова преподавателя пролетали мимо. Битвы, стратегии — всё это казалось далёким и неважным. Химавари смотрела в окно и думала об Иноджине. Вспомнился другой день — полгода назад. Она была в мастерской одна, Иноджин пришёл позже обычного, уставший, с дрожащими пальцами. — Всё в порядке? — спросила она тогда. Он поднял на неё глаза, и в них была такая усталость, что у Химавари сжалось сердце. — Просто… — начал он и не закончил. Улыбнулся, но улыбка не коснулась глаз. Тогда она не стала задавать вопросов. Просто села рядом и протянула ему свой альбом. — Посмотри, пожалуйста. Мне кажется, у меня не получается с тенями. Он посмотрел на рисунок, и что-то в его лице изменилось. Улыбка стала настоящей, тёплой, осветила всё его лицо. — Тут надо добавить света, — сказал он и взял карандаш. — Смотри. Он наклонился к ней, и их плечи почти касались. Химавари чувствовала тепло его тела, слышала его дыхание, и внутри всё взрывалось. Тогда она ещё не понимала, что это бабочки. Думала, что это просто любовь. Теперь знала правду. Она смотрела в окно, чувствуя, как в груди шевелятся крылья. Сжала ручку так сильно, что побелели костяшки. «Только не сейчас. Пожалуйста». Когда прозвенел звонок, Химавари выдохнула с облегчением. Быстро собрала вещи и вышла из класса, не дожидаясь Сарады. Ей нужно было побыть одной. Коридор на третьем этаже был пустым. Только эхо её шагов отражалось от стен. Она остановилась, прижала руку к груди, пытаясь выровнять дыхание. Не получилось. Кашель накатил волной. Она согнулась пополам, прикрыв рот ладонью. Из горла вырвалась бабочка — чёрная, трепещущая. Упала на пол, забила крыльями, но не взлетела. Химавари смотрела на неё, а в груди уже собирались новые. Она попыталась идти дальше, хотела добраться до туалета, но кашель становился сильнее. Перед глазами всё плыло: серый пол, мёртвая бабочка. Сделала шаг. Потом ещё один. Ноги подкосились, и она начала падать. Падение казалось бесконечным: серый потолок, серые стены, серый пол. Сердце стучало в ушах, бабочки рвались наружу. Но она не упала. Чьи-то руки подхватили её, когда она уже почти коснулась пола. Сильные, тёплые. Прижали к себе, удержали. — Химавари-тян! Этот голос она узнала бы среди тысячи. Низкий, взволнованный, совсем рядом. Иноджин. Она подняла голову. Его глаза были широко раскрыты, в них застыл настоящий испуг. Он держал её крепко, и через ткань одежды она чувствовала тепло его рук. — Ты в порядке? Что случилось? Химавари не могла ответить. В груди всё кипело, бабочки бились о рёбра, о горло, о зубы. Она сжала зубы так сильно, что почувствовала вкус металла. — Я… — начала она, но голос сорвался. Снова накатил кашель, и из горла вырвалась бабочка. Упала между ними — чёрная, трепещущая. «Он увидит. Он все поймет». Но она успела. Быстро наступила на бабочку, придавила подошвой, чтобы он не заметил. Хруст был тихим, почти неслышным. — Просто устала, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Немного закружилась голова. Иноджин смотрел на неё, и было видно: он не верит ни одному её слову. Но не стал давить вопросами. — Тебе надо отдохнуть. Ты выглядишь больной, Химавари-тян. — Всё хорошо, — она осторожно отстранилась. — Спасибо, что поймал. Отошла на шаг, потом ещё на один. Чувствовала, как бабочки снова просыпаются, знала: ещё секунда, и они вырвутся наружу. — Мне нужно идти, — сказала она и развернулась. Побежала вниз по лестнице, не оборачиваясь. Слышала, как он зовёт: «Химавари-тян!» Но не остановилась. До туалета она добежала, закрылась в кабинке и упала на колени. Кашель накрыл её волной, и из неё вылетели сразу четыре бабочки. Упали на кафельный пол — чёрные, неподвижные. Химавари смотрела на них и плакала. Плакала, потому что он видел её слабость, потому что испугался за неё, потому что она не могла сказать правду. Сидела на полу, сжимая в руках мёртвых бабочек, а внутри продолжали биться новые. Четыре сегодня. И день ещё не закончился. — Я люблю тебя, — прошептала она в пустоту. — Так сильно, что умираю. И ты никогда не узнаешь. Потому что я боюсь. Боюсь, что ты скажешь «нет», и это будет концом. Лучше я буду видеть тебя каждый день, пока могу. Лучше умру, зная, что ты жив и улыбаешься. Смотрела на бабочек и считала их. Четыре. Знала: завтра будет больше. Всегда будет больше. Она просидела там, пока не утихли слёзы, пока бабочки внутри не затихли, пока дыхание не стало ровным. Потом встала, умылась, поправила волосы. Посмотрела в зеркало и попыталась улыбнуться. Улыбка вышла кривой, но она не знала, как сделать её нормальной. Вышла из туалета и пошла в класс. Нужно было пережить этот день. Как и все остальные. Шла и считала шаги. Раз, два, три, четыре. Знала: когда-нибудь она перестанет считать. Потому что шаги кончатся. Дни кончатся. И она тоже.