#недопишу

— Притормози. Менеджер Юнги, исполняющий сегодня заодно и роль водителя, выполняет задачу молча и мгновенно. Визг шин разносится по подземной парковке, машина замирает. Юнги качает по инерции — легонько вперёд и резко назад, он сжимает зубы и закрывает глаза, ударившись спиной. Внезапно вспоминается столкновение в узком коридоре, со скрипом кроссовок по линолеуму. Боль, твёрдость пола, сбитое дыхание, тяжесть, п... — Простите, я до последнего момента не был уверен, что всё получится. Дверь распахивается, и в салон машины врывается воздух, слова, Чимин. Слышно, как он здоровается, снимает сумку с плеча, пристёгивается, вздыхает. Юнги пытается воскресить его внешний облик многолетней давности — того Чимина, что врезался в него в старой общаге, и не выдержал, сломавшись. Цеплялся за ткань худи на груди, комкая её в кулаках, и извинялся за всё на свете. Со слезами на лице и в голосе, срывающимся шёпотом признавался во всём, что накопилось. У того Чимина были огненно-рыжие волосы. Привычка по любому поводу морщить нос — и кусаться. Юнги открывает глаза, когда чувствует вес на своём бедре, и как его талию со спины оплетает рука. — Тебе удобно? — Вообще нет, но с тобой — да. Скинув обувь, Чимин ложится на заднем сиденье, согнув колени. Потирается затылком о грубую ткань штанов, безмятежно улыбаясь. Чёрные пряди хаотично разметались в стороны. Хочется включить свет чтобы внимательно рассмотреть и сравнить — кажется, черты лица Чимина стали резче. И кожа на тон светлее, чем тогда. А губы такие же мягкие? Юнги проводит указательным пальцем по прямым и коротким бровям. Возвращает их, вопросительно приподнявшихся, на место. Заглушает смешок, ведя безымянным — от уголка рта и по всему изгибу нежной ухмылки. Обрисовывает большим пальцем нижнюю челюсть. Проводит ногтём по дёрнувшемуся кадыку. Ощупывает впадинку между ключицами. — Я думал, что ты уже дремал, хён... — Где сейчас твой кулон-медиатор? — Где-то дома... — В Пусане? — Нет, я имею в виду, у себя в квартире. Не у родителей. Ты хочешь, чтобы я его снова носил? — Просто найди, и я принесу тебе свой. — Зачем? — Чтобы хранить их вместе. Так меньше шансов потерять. — Это... сентиментально. — Практично. А теперь помолчи, мне нужно продолжить думать о тебе. — Давай вслух? — Ты катастрофа, разрушившая мою жизнь. Ту, которая была однообразной и без особых удовольствий. — Как романтично! Страшно польщён. — Ты сделал меня сильнее, но перед тобой я слабее, чем перед кем либо другим. — Взаимно. — И ты часто подстраиваешься. Расширяешь личные границы. Закончил сегодня репетицию раньше. Поехал со мной. Затих и лёг спать, решив, что я слишком сонный, и болтаешь со мной, выяснив, что нет. — И как ты к этому относишься? Это хорошо или плохо для тебя? — М-м... Как будто ты привык, что я делаю только один шаг, и бежишь все оставшиеся девять. — Не всегда. Юнги обрамляет ладонью щёку, трогает подушечкой пальцев кончики ресничек, а затем разглаживает морщинки под глазом. — Выглядишь и правда уставшим, отдохни. — Всё, я больше не молод и не привлекателен? — Я планировал поприставать к тебе и похитить ненадолго. Огладить плоский живот и задрать кофту, прощупывая мышцы. Скользнуть за пояс штанов, с нажимом выводя узоры... Ловить прерывистые вздохи в коротких поцелуях, томиться и терпеть — до окончания череды хлопков двери, к последней — прижать, и дальше всё как по нотам. Растереть соски до всхлипов и скулежа, и вылизать так, чтобы и самому измазаться в собственной слюне. Быстро. Ярко. Столкновением. Воспроизводя в своеобразном повторении ту часть памятного дня, начавшуюся с панического: «СТОЙ!»