Асфодель: Забвение или вечность?

Приют Вула, 1934–1936 К весне 1934-го все в приюте знали: этих двоих лучше не трогать. Нет, они не были задирами. Том никогда не лез в драку первым — он был слишком умён для этого. Но если кто-то переходил ему дорогу, случались... вещи. У Денниса Моргана, который стащил у Тома книгу, неделю горели уши — сами по себе, краснели и распухали, и никакой врач не мог понять почему. У Сьюзан Бейкер, которая обозвала Тома «припадочным», молоко в стакане скисало мгновенно, стоило ей к нему прикоснуться. Никто не мог доказать, что это Том. Но все знали. А девочка... она была другой. Не тихой — нет, тихой она не была вовсе. Она была... неугомонной. Вечно совала нос куда не просили, засыпала вопросами, спорила до хрипоты и ужасно любила быть правой. Если что-то казалось ей несправедливым, она тут же ввязывалась — и неважно, что противник вдвое старше и втрое тяжелее. «Это неправильно!» — кричала она, сверкая глазами, и маленькие кулачки сжимались так, что костяшки белели. Она читала запоем — всё подряд, от Библии до старых газет, в которые заворачивали рыбу, — и обожала пересказывать Тому прочитанное с таким жаром, будто от этого зависела судьба мира. Она могла часами рассуждать о динозаврах, о вулканах, о том, почему небо голубое, и страшно злилась, если он отмахивался. А ещё она не могла пройти мимо чужой беды. Когда Билли Снайдер разбил коленку, она — прежде чем Том успел её остановить — уже тащила его к умывальнику, промывала рану и приговаривала: «Потерпи, сейчас пройдёт». Том смотрел на это с плохо скрываемым раздражением. — Зачем ты помогаешь им? — спросил он однажды вечером, когда она в очередной раз поделилась своим хлебом с Эмили, у которой вечно урчало в животе. — Они — ничтожества. Они не умеют того, что умеем мы. — Чего того? — не поняла она, отряхивая крошки с подола. — Того самого. — Он понизил голос. — Странного. Особенного. У них этого нет. Она задумалась, наморщив лоб. А потом вдруг выпалила — словно слово само выскочило откуда-то из глубины: — Это магия. Я думаю, это называется «магия». Том замер. Глаза его вспыхнули — не злобой, нет, а жадным, острым любопытством. — Магия, — медленно повторил он, пробуя слово на вкус. — Откуда ты знаешь? — Не знаю, — она растерянно пожала плечами. — Просто... оно правильное. Как будто я всегда это знала. Как моё имя. Том долго смотрел на неё. Потом кивнул — коротко, сдержанно, как будто она только что подтвердила что-то, о чём он и сам догадывался. С этого дня они называли это магией. --- Она не боялась Тома. Сидела с ним за одним столом, ела с ним из одной кастрюли — миссис Коул уже махнула рукой, пусть хоть эта странная парочка друг друга развлекает. И однажды, когда Билли Снайдер попытался толкнуть её на лестнице, она просто посмотрела на него — и Билли отлетел на три ступеньки вниз. — Я не хотела! — воскликнула она, испуганно глядя на свои руки. — Честное слово, я не хотела. Оно само. Бедный Билли... — Не извиняйся, — отрезал Том. В его голосе звучало странное удовлетворение. — Никогда не извиняйся за то, что ты сильнее. Она посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. — А ты? Ты извиняешься? Он усмехнулся — невесело, криво. — Мне не за что извиняться. Они все — ничтожества. У них нет того, что есть у нас. Они боялись бы нас в любом случае. Так пусть хотя бы уважают. — Я не хочу, чтобы меня боялись, — сказала она. — Я хочу... чтобы меня не считали странной. Чтобы рядом был кто-то, с кем можно быть собой. Том пожал плечами: — Понимание — для слабых. Сильным нужно подчинение. — А дружба? Он замер. Посмотрел на неё, и что-то в его лице дрогнуло — на секунду, не дольше. — Дружба — это когда тебя не предают, — сказал он наконец. — Я не знаю, бывает ли так. — Бывает, — сказала она, и голос её прозвучал слишком уверенно. — Я не знаю, откуда я это знаю. Но бывает. Он ничего не ответил. --- Они сидели на крыше — их место, куда никто не лазил, потому что лестница была старая и скрипучая. Небо было усыпано звёздами, и где-то вдалеке лаяла собака. Том долго молчал, глядя куда-то в темноту. Потом вдруг спросил — тихо, почти нехотя, словно каждое слово приходилось вытягивать силой: — Ты и правда хочешь со мной дружить? Она повернулась к нему, удивлённая. В голосе Тома звучало что-то незнакомое — не холод, не насмешка, а странная, тщательно спрятанная уязвимость. — Да, — сказала она просто. — Конечно. — Но я делаю плохие вещи, — он посмотрел на неё в упор, испытывая. — Тебе это не нравится. Ты вечно защищаешь этих... — он осёкся. — Ты слишком добрая к ним. К ничтожествам. Она вздохнула, подтянула колени к подбородку и задумалась. Он ждал. Он всегда умел ждать. — Мне правда не нравится, когда ты делаешь больно другим, — сказала она наконец. — Но я хочу дружить. Потому что тебе больно. Ты один. Ты другой. И ты тоже хочешь любви и внимания, только не знаешь, как их взять. — Она помолчала, подбирая слова. — Я тоже одна. Я тоже другая. И я чувствую, что мы должны держаться друг друга. Ты умный, — тут она слегка покраснела и уткнулась носом в колени, — ты очень умный, и ты тоже любишь узнавать новое, как я. Только тебе почему-то нравятся больше мрачные вещи. — Потому что мрачные вещи честнее, — отрезал Том. — Или потому что ты мальчик, — предположила она с лёгкой улыбкой. — Мальчикам нравится всякое жуткое. Том фыркнул — почти как обычный ребёнок. — Глупости. Просто мрачные вещи полезнее. Они дают власть. А власть — это защита. — Защита от чего? — От всего, — он отвёл взгляд. — От всех. Она не нашлась, что ответить. Просто придвинулась ближе и положила голову ему на плечо. Он не отстранился. --- Так прошли годы. К десяти годам они знали друг друга до последней чёрточки. Том знал, что она не любит грозу — в грозу она забивалась в угол и закрывала уши, потому что гром напоминал ей что-то из снов. Знал, что у неё горячее сердце и длинный язык: если она считала что-то неправильным, она говорила об этом — громко, страстно, с аргументами, которые выглядели бы нелепо в устах ребёнка, но у неё звучали почти убедительно. Она могла полчаса доказывать, почему нельзя мучить Мэри, потому что Мэри сирота, как и они, и у неё нет никого, кто бы её защитил. Том обычно отмахивался, но иногда — очень редко — уступал. Не потому что соглашался, а потому что ему надоедало слушать. Она знала, что Том никогда не плачет, даже когда его бьют, но иногда, очень редко, он просыпается ночью и смотрит в потолок — и тогда с ней лучше не разговаривать, а просто сидеть рядом. Она знала, что он жесток — с другими. Что он умеет причинять боль способами, от которых не остаётся следов. Что он любит змей — мог часами сидеть в саду, беседуя с ужом, который жил под старым дубом, и однажды попытался научить её этому шипящему, скользящему языку, но у неё ничего не вышло. — Ты не слышишь их? — спросил он тогда с любопытством. — Я слышу только шипение, — призналась она. — Как будто чайник кипит. — Значит, только я, — сказал он, и в его голосе промелькнуло что-то похожее на гордость. И на одиночество. И ещё она знала: многое из того, что он делает, ей не нравится. Каждый раз, когда она видела, как он пугает младших детей или заставляет их делать что-то унизительное, в груди у неё вспыхивал гнев. Она спорила. Она злилась. Она кричала на него тонким девчачьим голосом, топала ногой и называла его «бессердечным чудовищем». А потом демонстративно не разговаривала с ним — час, два, иногда целый вечер, — и всё это время возилась с теми, кого он обидел. Жалела их. Отдавала им свои сладости, если они были. Рассказывала сказки, чтобы они перестали плакать. Тома это бесило. — Ты тратишь на них своё время, — цедил он сквозь зубы. — На них. На ничтожеств. Ты должна быть со мной. Она резко вскинула голову, и глаза её — обычно тёплые, карие, с золотистыми искорками — полыхнули гневом. Таким, что Том невольно подался назад. — Они не ничтожества! — выкрикнула она, сжимая кулачки. — Не смей их так называть, слышишь? Никогда! Голос её сорвался на высокой ноте, и лампочка над головой замигала — раз, другой, третий. Том заметил это краем глаза и промолчал. Он уже научился распознавать её настроение по таким вот признакам. Когда она злилась, магия вокруг неё искрила, как воздух перед грозой. Связываться с ней в такие моменты было... неразумно. — Они такие же, как мы, — продолжила она, чуть тише, но всё ещё с дрожью в голосе. — Просто они не умеют того, что умеем мы. Это не делает их хуже. Это делает их другими. А ты ведёшь себя так, будто ты лучше всех, но это неправда! Том смотрел на неё, прищурившись. На языке вертелось резкое «глупая девчонка», но лампочка мигнула снова, и в воздухе запахло озоном. Он решил, что лишний раз будить её гнев не стоит. — Как скажешь, — процедил он, отводя взгляд. — Но я всё равно считаю иначе. — Считай, — бросила она, всё ещё сердитая. — Но при мне не смей их так называть. Понял? Он не ответил. Но с того дня слово «ничтожества» в её присутствии звучало заметно реже. Они ссорились — яростно, бурно, — а потом она возвращалась, садилась рядом, и он молча принимал её обратно. Потому что, что бы он ни говорил, она была единственной, кто имел значение. И он это знал. А ещё он знал, что она не предаст. Даже когда злится, даже когда спорит, даже когда смотрит на него с укором и разочарованием. Она всегда возвращается. И однажды, когда она лежала в лазарете с лихорадкой, он просидел у её койки всю ночь. Миссис Коул пыталась прогнать его, но он просто посмотрел на неё — и та отступила. — Ты не умрёшь, — сказал он ей тогда. Это не было вопросом или утешением. Это был приказ. — Не умру, — согласилась она, хотя её бил озноб. — Ты единственная, кто имеет значение, — добавил он шёпотом, почти неслышно. — Если ты умрёшь, я останусь совсем один. Она взяла его за руку. Ладонь была холодной. — Ты не будешь один, — сказала она. — Я обещаю. И снова — странное чувство внутри. Словно она давала это обещание не в первый раз.