Дом Чёрного Уробороса | The House of the Black Ouroboros

      Гермиона Грейнджер за годы работы усвоила: Отдел Тайн не приглашает людей. Никаких вежливых межведомственных записок с темой письма, приветственным блоком или чем-то столь обнадёживающим, как причина. Он просто оставляет вещи там, где вы их непременно найдёте. Чёрный конверт на столе. Серебряный жетон в кармане пальто, которого там не было, когда она выходила из дома.       Клочок пергамента, заложенный между страниц книги, которую она читала в обеденный перерыв, — хотя книга всё утро пролежала в сумке, а сумка — в запертом ящике под столом.       Сегодня это было дело.       Толстое.       Оно лежало ровно в центре стола, когда Гермиона явилась в половине восьмого, выверенное по промокательной бумаге, словно предварительно измерило мебель, прежде чем решить, куда именно приземлиться. Гермиона замерла в дверях кабинета.       — О, ради Мерлина, — сказала она.       Дело не ответило. Дела из Отдела Тайн никогда не отвечают.       Латунная табличка рядом с дверью всё ещё гласила:

      ГЕРМИОНА ДЖ. ГРЕЙНДЖЕР

Старший научный консультант — Исторические магические угрозы.

Отдел Тайн.

      Звучало официальнее, чем ощущалось. В большинстве дней работа Гермионы сводилась к спорам с людьми, которые полагали, что история — это мёртвая вещь, надёжно пришпиленная датами и каталогизированными событиями. Её задача была напоминать им, что у магической истории есть зубы. Иногда эти зубы скрывались в старых чарах.       Иногда — в кровных линиях.       Иногда — в предметах, которые люди упорно называли артефактами ровно до того момента, пока артефакты не начинали отзываться.       Гермиона поставила сумку на пол, закрыла за собой дверь и приблизилась к делу так, будто оно могло на неё прыгнуть.       Оно не прыгнуло.       На обложке не было имени. Только один символ, вытисненный на чёрном картоне тусклым золотом: открытый глаз внутри круга из шипов.       Гермиона сжала губы.       — Невыразимые, — пробормотала она и села.       Дело открылось от прикосновения палочки. Первая страница была пустой.       Гермиона откинулась на спинку стула с неподдельным скепсисом.       — У меня есть работа.       Чернила медленно проступили сквозь пергамент.

      ПЕРЕДАЧА ДЕЛА: ДОКОЛОНИАЛЬНЫЙ МАГИЧЕСКИЙ КОДЕКС.

МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ: ПОЛУОСТРОВ ЮКАТАН, МЕКСИКА.

КЛАССИФИКАЦИЯ РИСКА: НАСЛЕДСТВЕННЫЙ / ЛИНГВИСТИЧЕСКИЙ / СТРУКТУРНЫЙ.

РЕКОМЕНДУЕМЫЙ КОНСУЛЬТАНТ: Г. ГРЕЙНДЖЕР.

      Гермиона перестала раздражаться.       Взгляд её скользнул по странице, затем вернулся к началу.       Наследственный. Лингвистический. Структурный.       Три слова, которым абсолютно нечего делать в одной строке, если только кто-то, где-то, не нашёл нечто впечатляюще опасное. Она потянулась к краю страницы и перевернула её. По столу развернулась карта.       Не обычная карта, разумеется. Эта поднималась над пергаментом бледными янтарными линиями, вырисовывая джунгли, камень, воду и зубчатые очертания погребённой архитектуры под землёй. Несколько участков слабо светились. Один пульсировал. Дело подкинуло ещё одну строку текста.

      ЧАСТНАЯ ЭКСПЕДИЦИЯ В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ АКТИВНА.

РУКОВОДИТЕЛЬ: СЕБАСТЬЯН ВЕЙЛ.

      Гермиона знала это имя.       Не лично, слава Мерлину, но по репутации. Богат. Связан. Старые деньги без старой дисциплины. Вейл финансировал «экспедиции» — слово, которое такие мужчины используют, когда «мародёрство» звучит слишком честно, а «ограбление могил» нервирует инвесторов.       Он специализировался на предметах с сомнительным происхождением, обычно извлечённых из мест, чьи законные хранители не давали согласия ни на что, кроме как быть проигнорированными мужчинами в дорогом льне.       Гермиона перевернула ещё одну страницу, и из дела выскользнули фотографии.       Первая изображала фрагмент коры бумажного дерева, пожелтевший от времени и сохранившийся под мерцающими чарами консервации. Пигменты выцвели, но оставались чёткими: чёрные линии, красные фигуры, человек с одной рукой у рта и другой, сжимающей шнур, петлёй проходящий сквозь ряд имён. Не имена, которые Гермиона могла бы прочесть.       Её пальцы зависли над изображением. Пиктограммы не походили на египетские, ни на шумерские. Они не выглядели как классические майя, какими их показывали в академических справочниках. Влияния чувствовались, безусловно, или, возможно, Гермиона просто пыталась привязать незнакомое к чему-то уже понятному.       Отдел приложил частичный перевод рядом с фотографией.

      ДОМ БЕЗ ЗВУКА СЪЕСТ СВОИХ СЫНОВЕЙ.

ОТСЕЧЁННОЕ ИМЯ ВОЗВРАЩАЕТСЯ КРОВЬЮ.

ПРОИЗНЕСТИ ИСТИННУЮ ЛИНИЮ — ЗНАЧИТ ОТКРЫТЬ КОСТЬ.

      Гермиона уставилась на строки. Затем перевела взгляд на оригинал.       — Нет, — тихо сказала она.       Она пододвинула фотографию ближе. С переводческой работой связано множество проблем, и Гермиона провела достаточно жизни, зарывшись в древние тексты, чтобы не доверять никому, кто утверждал обратное. Слова редко вели себя прилично сквозь время.       Магические слова — тем более.       Они несли намерение. Иногда — память. Иногда — зубы.       Но это? Это было неправильно.       Не очевидно неправильно. В этом и заключалась раздражающая часть. Перевод был аккуратным. Осмысленным. Грамматически уверенным тем способом, каким часто бывают плохие переводы. То, что выдаёт умный человек, знающий достаточно, чтобы быть опасным, но недостаточно, чтобы бояться.       Гермиона снова коснулась фразы.

      Дом без звука.

      — Нет, — повторила она.       Слишком чисто. Слишком буквально. Слишком по-европейски в своих допущениях. Тот, кто переводил, увидел в слове «дом» немедленное отсылку к семейной линии. Увидел в «звуке» — тишину. Увидел в «сыновьях» — патриархальное наследование, потому что даже проклятые древности, видимо, не были в безопасности от мужчин с узким воображением.       Гермиона встала так резко, что стул стукнулся о стену.       Дело отреагировало, выдав ещё одну страницу.

      ОПАСЕНИЯ ОТДЕЛА: КОДЕКС МОЖЕТ БЫТЬ СВЯЗАН С ИДЕНТИФИКАЦИЕЙ, МОДИФИКАЦИЕЙ ИЛИ ПРЕРЫВАНИЕМ НАСЛЕДСТВЕННЫХ МАГИЧЕСКИХ СОСТОЯНИЙ.

      Воздух в кабинете словно остыл. Гермиона прочла это дважды.       Наследственные магические состояния.       Это было министерское выражение. Безопасное. Которое охватывало всё: от безобидных семейных причуд до катастрофических родовых проклятий, пожиравших целые поколения. После войны она видела достаточно, чтобы знать разницу между кровным предубеждением и кровной магией. Кровное предубеждение — это ложь, которую люди рассказывают, чтобы придать жестокости вид порядка.       Кровная магия, к сожалению, была реальной.       И древней.       И зачастую создавалась теми же людьми, которые верили, что жестокость и есть порядок.       Гермиона перевернула страницу.       Ещё одна фотография. На этот раз другой фрагмент. Схема ветвящихся линий: одни нанесены чёрным, другие соскоблены. Внизу круг обводил скопление символов. Рядом тем же уверенным почерком — ещё один частичный перевод:

      ОТСЕЧЁННЫЕ ОТ ДОМА НАКОРМЯТ КОРЕНЬ.

ОТВЕРГНУТЫЕ ВОЗВРАЩАЮТСЯ ГОЛОДОМ.

ДЕТИ ВСПОМНЯТ ТО, ЧТО ОТЦЫ СТИРАЮТ.

      Гермиона застыла.       Этот был не совсем неверным. В нём хватало правды, чтобы быть полезным. И достаточно искажения, чтобы быть смертельным.       Она села снова, медленнее, и пододвинула к себе чистый лист пергамента.       — Хорошо, — сказала она пустому кабинету. — Посмотрим, что ты на самом деле говоришь.       Первый час исчез, затем второй.       К десяти Гермиона проигнорировала три межведомственные записки, две чашки чая и одну всё более настойчивую записку от Рона: жива ли она ещё и, если да, есть ли у неё мнение насчёт ужина. Мнение было. Преимущественно то, что ужин — это то, что люди едят, когда древние тексты не переводят с преступной самоуверенностью идиоты.       В половине одиннадцатого символы начали сливаться. Гермиона прижала большой и указательный пальцы к глазам.       Перевод сопротивлялся каждой сравнительной модели, которую она пробовала. Не потому, что был нечитаемым. Потому что был почти читаемым.       Это бесило больше всего. Он двигался как язык, который она почти могла ухватить, смысл вспыхивал на мгновение, прежде чем исчезнуть под более древней символической структурой. Слово, похожее на «дом», означало также сосуд, линию, уста, вместилище и, возможно, рану. Повторяющийся знак, прикреплённый к соскобленным именам, был передан как «отсечённый», но Гермиона подозревала, что он означал нечто более близкое к объявленному отсутствующим, оставаясь присутствующим.       Это было не слово. Это было преступление, замаскированное под грамматику.       Она склонилась над пергаментом и написала:       Не отсечение. Отрицание? Ритуальное непризнание? Имя остаётся структурно активным, несмотря на социальное удаление.       Холодная, неприятная уверенность скользнула на место. Это был не просто документ.       Это был механизм. Кодекс не описывал проклятие. Он мог быть его частью.       Раздался стук в дверь.       Гермиона не подняла глаз.       — Если никто не истекает кровью, не одержим и не несёт кофе — проваливайте.       Дверь открылась, и вошёл Гарри Поттер с двумя чашками кофе.       — Не истекаю, — сказал он. — С одержимостью вопрос открытый. Кофе подтверждён.       Гермиона приняла одну чашку без извинений. Гарри взглянул на стол, затем на парящую карту, затем на фотографии древней коры, покрытой зловещими символами.       — Отдел Тайн? — спросил Гарри, усаживаясь напротив.       — Да, — вздохнула Гермиона.       — Опасно?       — Вероятно.       — Незаконно?       Гермиона фыркнула:       — Почти наверняка.       — Поедешь?       Гермиона отпила кофе. Он был слишком горячим. Она всё равно сделала глоток.       — Да.       Гарри вздохнул и откинулся на спинку стула.       — Я скучаю по тем временам, когда твоя работа заключалась в том, чтобы притворяться, будто ты не чинишь всё Министерство.       — Я никогда не притворялась хорошо.       — Нет, — сказал он. — Это точно.       Гермиона протянула ему верхний лист. Гарри прочёл первую строку, нахмурился, затем прочёл снова с выражением человека, который за долгие годы дружбы усвоил: хмуриться на работы Гермионы не делает их менее ужасными.       — Доколониальный магический кодекс, — сказал он. — Мексика?       — Полуостров Юкатан, да.       — И частная экспедиция уже там?       — Себастьяна Вейла.       Лицо Гарри обострилось.       — Я знаю это имя.       — Ещё бы. Отдел Авроров проверял его дважды.       — Трижды, — поправил Гарри. — Ничего не прилипло. Он платит очень дорогим людям, чтобы они стояли между ним и последствиями.       — Да, слышала, последствия — это охраняемый магический вид. Трудно разводится в неволе.       Гарри посмотрел на неё.       — Это была почти шутка.       — Это была абсолютная шутка.       Гарри приподнял бровь:       — Очень по-отдельски-тайновски.       — Это было необоснованно.       Гарри подался вперёд, вглядываясь в переводы.       — Что делает эта штука?       — Пока не знаю.       — Но?       Гермиона выдохнула через нос.       — Но Отдел полагает, что он может выявлять или изменять унаследованные магические проклятия.       Гарри поднял взгляд.       Тишина между ними изменилась. Они повзрослели, все трое, но некоторые слова всё ещё умели находить самые юные уголки их душ. Проклятие. Кровная линия. Наследство. Дом. Имена. Война закончилась много лет назад. Словарь — нет.       — Это может быть использовано как оружие? — спросил Гарри.       — Да.       — Уверена?       — Нет, — сказала Гермиона. — Поэтому я и уверена.       Его губы дрогнули вопреки воле.       Она пододвинула к нему фотографии.       — Переводы неверны.       Гарри снова посмотрел вниз.       — Насколько неверны?       — Настолько, что если команда Вейла использует их внутри активного магического объекта, они могут запустить то, чего не понимают, — проворчала Гермиона.       — А если они добудут кодекс?       — Тогда человек с деньгами, но без этики получит артефакт, способный вмешиваться в кровную магию.       Гарри откинулся на спинку:       — Блестяще. Обожаю это. Очень успокаивает.       — Мои мысли точно.       — Нужны авроры?       — Мне нужна юрисдикция, — сказала Гермиона. — И мне нужно, чтобы Отдел перестал быть загадочным ровно настолько, чтобы сказать мне, уведомлены ли мексиканские магические власти.       Гарри посмотрел на неё.       Гермиона прижала пальцы к переносице.       — Знаю.       — Уведомлены?       — Дело намекает на озабоченность.       — Гермиона.       — Дело намекает на озабоченность уклончиво.       Гарри застонал.       — Я действую через официальные каналы, — резко сказала Гермиона, потому что слышала, как формируется его возражение. — Я не врываюсь в другую страну на основе министерского чутья и плохого перевода.       — Хорошо.       — Я уже составила запрос.       — Разумеется, — ухмыльнулся он.       — И если одобрение не поступит в разумные сроки, я обращусь выше.       — Гермиона.       — Вежливо.       — Гермиона, — пристыдил Гарри, хотя улыбался во весь рот.       — С примечаниями.       Гарри снял очки и потёр глаз.       — Почему-то это хуже.       Уголок губ Гермионы приподнялся. Ненадолго. Затем она снова посмотрела на фотографию, и почти-улыбка исчезла.       — Есть кое-что ещё.       Гарри проследил за её взглядом:       — Что?       — Эта фраза, — она коснулась строки, переведённой как отсечённое имя возвращается кровью. — Она неверна. Я пока не могу это доказать, но думаю, речь не о том, что отсечённое имя возвращается, а об имени, которое никогда по-настоящему не удалялось. Отрицаемом, но всё ещё структурно связанном.       Гарри помолчал. Затем сказал:       — Это звучит знакомо.       Гермиона не ответила.       Слишком много семей так делали. Чистокровных — больше всего. Имена сжигали на гобеленах. Детей вычёркивали из наследственных записей. Браки стирали. Сквибов игнорировали. Магглорождённые связи закапывали так глубоко, что потомки убеждали себя: ложь — это правда крови. Прошлое было полно призраков.       Некоторых создавали намеренно.       Лицо Гарри стало осторожным — тем способом, каким оно становилось всякий раз, когда старый дом Блэков подбирался слишком близко к разговору.       — Гермиона, — сказал он осторожно.       — Знаю, — тихо ответила она.       — Знаешь?       Она подняла взгляд.       Он выдержал её взгляд, затем бросил короткий взгляд на фотографию.       — Это не просто академический интерес.       — Нет, — сказала Гермиона. — Не просто.

***

      Нарцисса Блэк принимала Себастьяна Вейла в гостиной, созданной для того, чтобы мужчины чувствовали себя осуждёнными.       Это удавалось блестяще.       Комната: бледные стены, тёмная мебель, зимний свет. Ничего не было на месте. Ничто не приглашало к уюту. Цветы в фарфоровой вазе были свежими, белыми и совершенно без запаха. Вейл сидел напротив с той отработанной лёгкостью, с какой мужчины входят в старые дома и предполагают, что те хотят их видеть.       Они не хотели.       В таких домах долгая память. Они знали разницу между богатством и породой, между уверенностью и наглостью, между гостями и захватчиками. Нарцисса позволила ему чай, потому что отказать значило бы дать понять, что он достаточно важен, чтобы его оскорблять.       Он был красив… той отполированной, забываемой красотой мужчин, которые считают ухоженность личностью. Около сорока. Светло-каштановые волосы, дорогие мантии, скроенные для путешествий, перстень-печатка слишком новый, чтобы быть унаследованным, и слишком уродливый, чтобы быть сентиментальным.       Его улыбка была откалибрована на доноров, вдов и пограничных чиновников.       Нарцисса возненавидела её мгновенно.       — Миссис Малфой, — сказал он.       — Нарцисса Блэк.       Пауза. Маленькая. Почти невидимая.       Отлично.       Вейл плавно оправился.       — Разумеется. Мои извинения.       — Нет, — сказала Нарцисса. — Они не были извинениями.       Его улыбка заострилась на долю. Её — тоже.       Он пришёл, ожидая кого-то уменьшившегося. Реликт опозоренной семьи. Женщину с громким именем, мёртвым мужем и достаточно финансовых неудобств, чтобы её можно было купить. Мужчины часто принимали молчание за слабость.       Нарцисса находила это полезным.       Вейл положил на стол между ними кожаное портфолио.       — Я понимаю, у вас есть опыт работы с древними языками.       — У меня есть опыт работы со многими вещами.       — Так я и слышал.       — Нет, — сказала Нарцисса. — Вы слышали слухи. Если бы у вас было знание, вас бы здесь не было.       Это попало в цель.       Он тихо рассмеялся.       — Мне говорили, вы прямолинейны.       — Мне говорили, что я отчаянна, — сказала Нарцисса. — Поэтому вы пришли сами, а не послали сову.       Пальцы Вейла замерли на портфолио. Впервые его улыбка не знала, что с собой делать.       Нарцисса подняла чайную чашку.       Она не была отчаянна. Это было важно. Она не была отчаянна, когда просыпалась от снов, где Беллатрикс смеялась в комнатах без дверей. Она не была отчаянна, когда письма Драко о Скорпиусе становились нарочито небрежными по краям, каждое упоминание о бессоннице и внезапной раздражительности было упаковано в обычные школьные сплетни. Она не была отчаянна, когда Андромеда Тонкс — Андромеда, которая скорее проглотила бы стекло, чем попросила что-либо у младшей сестры, — написала три строки на простом пергаменте.

      Тедди начал слышать голоса в портретной комнате.

В моём доме нет портретов.

Скажи мне, если знаешь, что это.

      Нет.       Отчаяние — это грязь. Нарцисса никогда не имела роскоши быть грязной.       Вейл открыл портфолио.       — Я собираю небольшую команду, — сказал он. — Учёные, разрушители проклятий, местные проводники, охрана. У нас есть основания полагать, что кодекс значительной магической ценности сокрыт внутри запечатанного доколониального объекта в Мексике.       Нарцисса сохранила лицо вежливо-отсутствующим, но внутри что-то замерло.       Вейл продолжал:       — Предполагается, что кодекс содержит сведения о ритуалах наследования. Возможно, методы отслеживания подавленных кровных линий. Также может быть материал, касающийся передачи проклятий.       Он скользнул по столу первой фотографией. Нарцисса не взяла её сразу. Не берёшь. Позволяешь миру верить, что выбираешь. Только после выдержанной паузы она подняла снимок. На нём была кора под стеклом консервации. Красный пигмент. Чёрная графика. Последовательность глифов. Фигура с нитью, продетой сквозь имена. Кожа под рукавами Нарциссы покрылась мурашками. Она не могла это прочесть.       Это была первая ложь.       Она не могла прочесть, потому что никто не мог прочесть такое без изучения, контекста и утомительной работы учёных, проводящих десятилетия в спорах над одним символом.       Это была разумная правда.       И всё же…       Знаки сдвинулись.       Не физически. Вейл бы заметил. Он замечал меньше, чем полагал, но дураком не был. Нет, движение произошло где-то за глазами Нарциссы. Ослабление. Дверь, приоткрывшаяся. Смысл поднялся со страницы — не словами, а узнаванием. Рот, сомкнувшийся над именем. Ветвь, отсечённая, но всё ещё кровоточащая. Дети, вскормленные тем, что старшие отрицали.       Нарцисса положила фотографию прежде, чем пальцы успели сжаться.       Вейл наблюдал за ней.       — Интересно, не правда ли? — сказал он.       — Примитивно.       Его брови взлетели.       — Чары консервации любительские, — сказала она. — Угол съёмки плохой. Тот, кто обрабатывал фрагмент, допустил световое загрязнение по верхнему краю.       Вейл опустил взгляд на снимок. Он ничего этого не увидел.       Превосходно.       — А перевод? — спросил он.       — Есть перевод?       Он достал ещё одну страницу и протянул ей. Нарцисса прочла первую строку.

      ДОМ БЕЗ ЗВУКА СЪЕСТ СВОИХ СЫНОВЕЙ.

      На одну абсурдную секунду она чуть не рассмеялась. Не потому, что было смешно. Потому что это было настолько неправильно, что приближалось к перформансу. Ребёнок со словарём и сотрясением мозга сделал бы лучше. Взгляд скользнул ниже.

      ОТСЕЧЁННОЕ ИМЯ ВОЗВРАЩАЕТСЯ КРОВЬЮ.

      Весёлость умерла.       Вот оно. Не совсем верно, не до конца, но достаточно близко, чтобы вонзить клинок между рёбер.       Отсечённое имя. Отрезанное имя. Имя, объявленное мёртвым, но всё ещё дышащее внутри стен.       Нарцисса услышала старую портретную комнату на Гриммо-плейс. Услышала Вальбургу Блэк, вопящую из рамы. Услышала Сириуса, смеющегося — ярко и горько — прежде чем вуаль поглотила его целиком. Услышала Беллатрикс, шепчущую: Цисси, Цисси, Цисси, будто любовь и гибель когда-либо были разными языками в их семье.       Она снова посмотрела на фотографию. На этот раз глифы открылись дальше.       Не предложение. Предупреждение.       Не отсечено. Отрицаемо.       Не кровь. Возвращение.       Не безумие. Наследство.       Горло сжалось.       Она отпила ещё чаю. На вкус — горячая вода и дисциплина.       Вейл подался вперёд:       — Вы что-то узнаёте.       Нарцисса поставила чашку на блюдце без звука.       — Я узнаю плохую науку.       — Миссис…       — Нарцисса, — сказала она достаточно тихо, чтобы быть опасной.       Вейл наклонил голову:       — Нарцисса.       Она позволила. Едва.       — Я не прошу вас аутентифицировать весь текст, — сказал он. — Только сопровождать экспедицию в качестве консультанта. Вы будете консультировать по переводу, языку чар, символической интерпретации. Не более.       — Не более, — повторила Нарцисса.       — Если только больше не станет взаимовыгодным.       Вот оно.       Мужчины вроде Вейла никогда не могли удержаться, чтобы не показать монету.       — И что, — спросила Нарцисса, — По вашему мнению, содержит этот кодекс?       — Знание.       — Попробуйте ещё раз, — плавно сказала она, не сводя с него глаз.       Его улыбка вернулась.       — Доступ.       — Ближе.       — Имена, — сказал он наконец. — Истинные имена. Скрытые линии. Забытые наследия. Есть семьи в Британии, Франции, Испании и за их пределами, которые заплатят невероятные суммы, чтобы подтвердить определённые ветви происхождения. Или стереть их.       Взгляд Нарциссы не дрогнул.       Вейл продолжил, ободрённый её молчанием:       — Есть также теоретические применения в разрушении проклятий. Кровные состояния. Связывания наследников. Ограничения. Семейная магия, — он сделал паузу. — Вы понимаете, почему я подумал о вас.       О, он был смел. Не умён, возможно, но смел.       Нарцисса улыбнулась, и уверенность Вейла снова дрогнула.       — Вы подумали обо мне, — сказала она, — Потому что полагаете, что имя Малфой всё ещё открывает двери, имя Блэк всё ещё пугает людей, а я достаточно изолирована, чтобы принять оскорбление, если оно завернуто в возможность.       Лёгкий румянец коснулся его скул.       — Я ошибся?       Вот.       Комната заострилась. Нарцисса всегда ценила честность, когда та наконец выползала из-под манер.       Она снова посмотрела на фотографию, где ждали символы. За ними ждало нечто более древнее. Скорпиус всегда был серьёзным ребёнком. Смышлёный, наблюдательный, склонный к молчаниям, которые Драко не умел читать, потому что унаследовал слишком много страха от обоих родителей и слишком мало инструментов, чтобы назвать его. Но в последний раз, когда Нарцисса видела внука, он стоял перед зеркалом в западной гостиной и спросил, почему его отражение иногда улыбается с опозданием.       Драко отмахнулся.       Астория побледнела.       Нарцисса толком не спала с тех пор.       Затем письмо Андромеды.       Тедди слышит голоса в комнатах, где нет портретов. Два мальчика. Две ветви. Один официально Блэк, другой вычеркнут из древа до рождения.       Отрицаемые возвращаются голодом.       Нарцисса сложила руки на коленях.       — Каковы ваши сроки? — спросила она.       Глаза Вейла загорелись. Он думал, что победил. Мужчины вроде него часто принимают открытую дверь за разрешение войти.       — Мы выезжаем в течение недели.       — Ваши разрешения?       — В порядке.       — То есть куплены, — уточнила она.       — То есть достаточны.       Она фыркнула:       — Местный связной?       — Организован.       — То есть недоплачен.       — Нарцисса.       Она приподняла одну бровь.       Вейл выдохнул короткий смех, не уступая.       — Вы будете щедро вознаграждены.       — У меня есть деньги.       — Тогда доступ.       — У меня есть доступ.       — Ответы.       Это слово прокатилось по комнате сквозняком под запертой дверью. Нарцисса возненавидела его за то, что он выбрал его хорошо.       Вейл скользнул по столу ещё одной фотографией. Фрагмент был меньше. Повреждён по краю. Чернила выцвели, часть изображения скрывала тень. Но центральная фраза осталась. Ряд имён, соединённых красной линией. Три повторяющихся глифа под ними. Нарцисса посмотрела вниз.       Дверь за глазами открылась. И на этот раз смысл проступил достаточно ясно, чтобы причинить боль.

      Те, кого изгнали, остаются внутри утробы дома.

      Нет. Не дома. Линии.       Нет.       Раны.       Она чувствовала старую магию семьи Блэк как синяк под кожей. Все эти имена. Все эти удаления. Все эти праведные заявления о том, что кто-то больше не кровь, не родня, не заслуживает памяти. Как будто магии было дело до того, что гордые старые женщины кричали на гобелены. Как будто семью можно было уничтожить огнём. Как будто отсечённая ветвь не гниёт в корне.       Нарцисса положила фотографию. Вейл смотрел слишком пристально. Она позволила лицу стать скучающим.       — Я потребую отдельное жильё, — сказала она. — Полный доступ ко всем фотоматериалам до выезда. Никто не касается надписи без моего одобрения. Если ваши разрушители проклятий — дураки, я скажу. Если ваши учёные ошибаются — я их поправлю. Если вы проигнорируете меня — я уйду.       Вейл улыбнулся:       — Естественно.       — Нет, — сказала Нарцисса. — Контрактно.       Его улыбка истончилась.       — Разумеется.       — И, мистер Вейл?       — Да?       — Если вы назовёте меня миссис Малфой ещё раз, я решу, что вы слишком глупы, чтобы нанимать меня.       Тишина.       Затем Вейл рассмеялся — восхищённо, вопреки себе. Нарцисса — нет.       Он собрал портфолио, оставив копии, на которые она не давала разрешения. Ещё одно допущение. Ещё одна мелкая наглость.       Полезно.       — Контракт пришлют к вечеру.       — Я внесу правки к утру.       — Я с нетерпением жду работы с вами.       — Нет, — сказала Нарцисса. — Вы с нетерпением ждёте обладания тем, чего не понимаете. Постарайтесь не путать.       Улыбка Вейла задержалась, но глаза остыли.       Хорошо. Пусть она ему не нравится. Мужчины, которым она не нравилась, были предсказуемее тех, кто думал, что может её очаровать.       После его ухода Нарцисса осталась сидеть, пока звук его шагов не стих за пределами холла. Только тогда она взяла вторую фотографию. Символы на этот раз не двигались. Им не нужно было.       Её рука дрогнула один раз, но она уняла дрожь.       Затем она встала и подошла к письменному столу у окна. Из верхнего ящика достала письмо Андромеды.       Три строки.       Нарцисса читала его так часто, что сгибы начали размягчаться. Она положила фотографию рядом.       Тедди начал слышать голоса в портретной комнате. В моём доме нет портретов. Скажи мне, если знаешь, что это.       Нарцисса смотрела с одной страницы на другую. — Да, — прошептала она пустой комнате. — Пожалуй, я знаю.

***

      К концу дня Гермиона добыла три вещи: предварительное разрешение Отдела, мигрень, которая пульсировала висками, и отчётливое ощущение, что Невыразимые знали куда больше, чем сочли нужным включить в дело.       Это было необычно.       Это оставалось бесящим.       Кабинет превратился в контролируемый хаос. Заметки по переводу покрывали каждую доступную поверхность. Книги парили стопками у потолка. Самопишущее перо копировало сравнительные формы глифов со скоростью, говорившей, что оно возмущено работой.       Гермиона стояла в центре всего этого, рукава закатаны до локтей, волосы выбивались из заколок в открытом бунте. Министерство ответило предсказуемой бюрократией. Международное магическое сотрудничество требовало подтверждения, что мексиканские магические власти официально запросили помощь. Департамент магического правоприменения хотел знать, нарушил ли Себастьян Вейл хоть какой-нибудь британский закон — как будто преступление вежливо ждало юрисдикции.       Отдел Тайн прислал одну записку:       РИСК ЭКСПЕДИЦИИ НАРАСТАЕТ. РЕКОМЕНДОВАНА ОТПРАВКА.       Гермиона написала в ответ:       КЕМ РЕКОМЕНДОВАНА?       Ответ пришёл через три минуты.       ДА.       Она чуть не подожгла его.       Теперь она держала новейший документ в деле: транспортную накладную, перехваченную, скопированную или украденную способами, которые она абсолютно не хотела видеть в письменном виде. В основном обычное экспедиционное снаряжение: защитные палатки, геодезическое оборудование, медикаменты, якоря для чар, наборы разрушителей проклятий, стекло консервации, переводческие справочники — до смешного неадекватные. Личные вещи. Затем одна строка заставила её замереть.       Консультант — Н. Блэк       Гермиона уставилась на неё.       В мире много людей, чья фамилия случайно Блэк. Не многие из них могли оказаться в частной магической экспедиции, связанной с родовыми проклятиями, отсечёнными именами и наследственной магией.       Её глаза сузились.       — Нарцисса, — сказала она.       Имя звучало странно в её кабинете. Не потому, что Гермиона никогда не думала о Нарциссе Малфой. Она думала, иногда. Трудно было не думать, учитывая, что эта женщина солгала Волдеморту в лицо и помогла закончить войну, выбрав сына над всем остальным. Но Гермиона всегда думала о ней на расстоянии. Как о фигуре в чьей-то чужой истории. Жена Люциуса. Мать Драко. Сестра Беллатрикс. Женщина, которая посмотрела в глаза Гарри в Запретном лесу и приняла решение, повернувшее историю.       Женщина, целиком состоящая из привязанностей, которым Гермиона не доверяла, и одного поступка, который она не могла отвергнуть.       Гермиона снова посмотрела на накладную.       Н. Блэк. Не Малфой.       Интересно.       Раздался стук в дверь. На этот раз Гермиона не стала угрожать насилием.       — Войдите.       Вошел Невыразимый.       По крайней мере, Гермиона предположила, что это был Невыразимый. У Отдела была раздражающая привычка производить людей, которые выглядели забываемыми, пока не пытаешься их описать — и понимаешь, что не можешь. Этот был в серых одеяниях, без опознавательных знаков, с узкой деревянной шкатулкой в руках.       — Вы опоздали, — сказала Гермиона.       — К чему?       — К тому, что вы должны были сказать мне утром.       Невыразимый поставил шкатулку на стол.       — Кодекс опаснее, чем указано изначально.       Гермиона уставилась:       — Это была невысокая планка.       — Он может реагировать на близость кровной линии.       — Нарцисса Блэк в команде Вейла.       — Да.       Темперамент Гермионы застыл.       — Вы знали.       — Да.       — И вы опустили это.       — Да.       — Почему?       Невыразимый посмотрел на неё. Как запертая дверь.       — Нам нужно было увидеть, сможете ли вы выявить релевантность самостоятельно.       Голос Гермионы стал тише:       — Я не один из ваших экспериментов.       — Нет, — сказал Невыразимый. — Вы один из наших лучших предохранителей.       Это было почти комплиментом, но Гермиона отказалась быть смягчённой.       — Что делает там Нарцисса?       — Мы не знаем.       — Предположите.       — Возможно, её наняли ради имени.       — У Нарциссы Блэк много качеств, — сказала Гермиона. — Быть нанятой в качестве украшения — не одно из них.       — Нет.       Гермиона скрестила руки:       — Она может это прочесть?       Невыразимый не ответил. Что, разумеется, было ответом, закутанным в плащ.       Гермиона поморщилась:       — Может, — сказала она.       — У нас есть основания полагать, что некоторые старые семьи сохранили формы лингвистической магии, ныне считающиеся вымершими.       — Сохранили, — повторила Гермиона. — Интересное слово для «припрятали».       — Да.       — И семья Блэк?       Взгляд Невыразимого скользнул к фотографии на столе Гермионы.       — Дом Блэк когда-то был необычайно озабочен именами.       Гермиона издала короткий, безрадостный смех:       — Это, безусловно, один из способов описать выжигание родственников с гобелена.       — Стирание — всё ещё форма отношения к памяти.       Гермиона замерла.       Слова скользнули слишком гладко в её собственные заметки. Имя остаётся структурно активным, несмотря на социальное удаление.       Она снова посмотрела на фотографию, на красные линии, соединяющие соскобленные ветви.       — Что хочет кодекс? — тихо спросила она.       Невыразимый наклонил голову:       — Необычайно точный вопрос.       — Это магический текст, связанный с именованием, наследованием и структурами кровных линий. Если бы это была просто книга, Отдел не был бы так заинтересован.       — Нет, — сказал Невыразимый. — Это не просто книга.       Деревянная шкатулка щёлкнула. Внутри лежала узкая полоска пергамента, тёмная от возраста, запечатанная под стеклом.       Гермиона вдохнула:       — Это…       — Осколок. Извлечён из скрепляющей нити родственного фрагмента. Извлечён десятилетия назад. Неправильно подшит.       — Удобно.       — Глубоко.       Гермиона наклонилась над ним.       На полоске было всего четыре символа. Первое впечатление — они ничего не значат. Второе — они значат слишком много. Комната словно сжалась.       Рот. Ветвь. Закрытый глаз. Имя.       Гермиона потянулась за пером, но прежде чем она коснулась его, на пергаменте рядом со шкатулкой проступили чернила.       Не её почерк. Не отдела.       Два слова написались сами по странице.

      БЕЗЫМЯННЫЕ ГОЛОДНЫ.

      Гермиону пробрал холод.       Невыразимый наблюдал за её реакцией.       — Что ж, — сказала Гермиона через мгновение, потому что некоторые инстинкты пережили войну, бюрократию и здравый смысл. — Это выглядит плохо.

***

      В тот вечер, в доме, который был холоднее, чем следовало, Нарцисса Блэк стояла перед закрытым портретом матери и читала контракт, присланный Себастьяном Вейлом.       Он оскорблял в семи разных направлениях.       Она вносила правки красными чернилами. Не потому, что красные были необходимы.       Потому что это доставляло ей удовольствие.       Условия оплаты. Исправлены.       Полномочия по вопросам перевода. Расширены.       Положение об отказе от ответственности. Удалено с особым предубеждением.       Пункт о конфиденциальности. Переписан так тщательно, что солиситор Вейла, вероятно, зальётся слезами в завтрак.       Когда она закончила, она отложила контракт и вернулась к фотографиям.       Фраза ждала внизу второго изображения. Скопированный перевод лежал рядом.

      ОТСЕЧЁННОЕ ИМЯ ВОЗВРАЩАЕТСЯ КРОВЬЮ.

      Нарцисса коснулась края страницы.       — Неверно, — прошептала она.       Слова под словами открылись.       Она взяла чистый лист и написала первый перевод, который позволила себе сделать за годы.

      Отрицаемое остаётся связанным.

Связанное учится голоду.

Дети наследуют уста, пожравшие имена.

      Комната словно прислушалась. Нарцисса посмотрела на закрытый портрет. На мгновение она вообразила, что отодвигает ткань. Или спрашивает Друэллу Розье Блэк, что та знала. Что её мать игнорировала. Что мать её матери скрывала. Сколько детей называли безумными, потому что сам дом голодал от собственных отсечённых конечностей.       Затем она представила, как портрет отвечает.       Этого было достаточно.       Нарцисса сложила перевод и убрала в рукав. Она поедет в Мексику. Она найдёт кодекс. Она узнает, что семья Блэк сделала с собой. И если будет способ остановить это, не дать добраться до Скорпиуса и Тедди — она сделает это. Неважно, какой будет цена.

***

      Гермиона покинула Министерство после полуночи с чёрным делом под мышкой и разрешением на выезд, которое слабо горело в кармане.       Дождь покрывал мокрым блеском тротуар у входа для посетителей. Лондон отражался в разбитом золоте на улице. Гарри предлагал прислать мракоборцев. Она сказала — пока нет.       Рон прислал три сообщения, последнее гласило:       Если это снова ситуация с древней книгой смерти, пожалуйста, поешь сначала.       Она ответила:       Это не книга смерти.       Затем, через мгновение:       Вероятно.       Теперь она стояла под навесом, глядя на дождь, и разворачивала накладную в очередной раз.       Консультант — Н. Блэк       Инстинкты сложились в привычную мрачную форму. Себастьян Вейл хотел кодекс ради прибыли. Отдел — чтобы сдержать. Мексиканские власти, после надлежащего уведомления, — защитить.       А Нарцисса Блэк…       Гермиона пока не знала, чего хочет Нарцисса. Это беспокоило её больше всего. Потому что если переводы неверны, а Нарцисса может прочесть то, что не могут другие, то она не просто прикреплена к экспедиции. Она — самый опасный человек в ней.       Гермиона посмотрела на скопированный фрагмент в деле.       Два слова остались.

      БЕЗЫМЯННЫЕ ГОЛОДНЫ.

      Она закрыла папку.       Где-то в городе, или, возможно, уже за его пределами, Нарцисса Блэк смотрела на ту же загадку с другой стороны. Гермиона чувствовала это с неприятной уверенностью, с какой чувствуешь, что чары вот-вот разорвутся. Они преследовали один и тот же объект. И ни одна из них, подозревала Гермиона, не согласится повернуть назад первой.