And His Name Was Life

У Азирафаэля всё было хорошо. Три года всё было… ну ладно, «хорошо» — это громко сказано, но достаточно неплохо — это точно. Ангелы приняли его как нового лидера, но с явным сомнением. Азирафаэль чувствовал эти взгляды у себя на затылке каждый раз, когда проходил по белоснежным коридорам. Шёпот стихал при его приближении, но напряжение оставалось в воздухе. Однако Метатрон, кажется, убедил всех, что так будет лучше. Или просто приказал, Азирафаэль не спрашивал, как именно ему удалось назначить его новым Верховным Архангелом без революции на небесах, но это было не важно. Сам он, на свой взгляд, показал себя в новой роли неплохо. Он кропотливо разрабатывал план нового Армагеддона, смело отстаивая свои идеи перед высшими чинами. Он знал человечество: каждую его трещинку, каждый тёмный закоулок и каждый внезапный проблеск доброты. И он точно знал, что беременная женщина с крыльями в пустыне, сражающаяся с драконом, не возымеет на людей должного эффекта. Иисус тоже наверняка не пришёл бы в восторг от перспективы пожирать плоть царей, королей и далее, далее, далее по списку. Азирафаэль помнил спокойного и рассудительного мессию, с мягкой улыбкой и неожиданно острым умом. Нынешний план Армагеддона вызвал бы у него разве что тяжёлый вздох и вежливый отказ. Поэтому Азирафаэль долго, по крупицам, менял планы Второго пришествия. Он делал их более реалистичными и гораздо менее кровавыми. Никакой войны и никаких убийств. Мир во всём мире идея, конечно, утопичная, но хотя бы не предполагающая массовых жертв. Аду это наверняка не понравится, но кого вообще волнует Ад? Так что да, у Верховного Архангела Азирафаэля всё шло хорошо. Ровно три года. А потом в Раю завыла сирена. Звук был резким, пронзительным, таким, от которого закладывает уши, даже если уши у тебя не совсем настоящие. И всё вокруг замигало красным. Азирафаэль замер посреди коридора, сжимая в руках папку с отчётами. Он не знал, что означает эта тревога, ведь никто не удосужился объяснить ему все протоколы, но даже без этого он прекрасно понимал: громкая сирена и красный цвет сулят беду. Он выскочил в главную галерею и перехватил Михаила за локоть. — Что происходит? — голос сорвался на полтона выше обычного. — Что-то случилось с Книгой Жизни, — Михаил шла быстро, чеканя каждый шаг, и Азирафаэлю пришлось почти бежать, чтобы поспеть за ней. Вдвоём они вошли в просторную комнату, туда, где когда-то на постаменте из чистого света покоилась Книга. Где она должна была покоиться сейчас. Постамент был пуст. Азирафаэль приблизился на шаг, потом на второй. В глазах защипало то ли от красного света, то ли от неверия. Он протянул руку и провёл ладонью над гладкой поверхностью, где ещё недавно лежал самый важный артефакт во вселенной. Ничего. Только холодный свет и пустота. — Это невозможно, — выдохнул он. — Кто-то украл Книгу? — Но кому это нужно? — в комнату вошла Уриил. Её лицо оставалось спокойным, но пальцы нервно теребили край одежды. — И главное зачем? Книгу нельзя уничтожить. Её нельзя даже повредить. И никто кроме Богини или Метатрона не сможет ничего в нее впистаь. — Я не знаю, — прошептал Азирафаэль, не отрывая взгляда от постамента. А потом до него дошло. — Уриил, — Он резко развернулся на каблуках, — Где Иисус? Она моргнула, застигнутая врасплох. — Я оставила его в комнате. Велела сидеть на месте. — Что? — Азирафаэль замер. Внутри, где-то в районе груди, что-то холодное начало растекаться к животу. — Ты должна была быть рядом с ним. Постоянно. Я ясно сказал, что его нельзя оставлять ни на минуту. — Да что могло случиться? — Уриил закатила глаза. — Он сидел, изучал свою речь. Куда он денется? Вы беспокоитесь не о том, Верховный Архангел. — Думаешь? — Азирафаэль вложил в это слово столько сарказма, что Кроули точно гордился бы им, если бы мог слышать. Азирафаэль знал Иисуса. Помнил разговоры с ним, его спокойное упрямство, мягкую, но несгибаемую волю. Новая миловидная внешность была обманчива. Иисус остался прежним. И Азирафаэль понимал: мессия не в восторге от плана Небес. Наверное, никогда не был в восторге, а теперь, когда его запихнули в чужое тело, сунули в руки чужую речь и окружили чужими ангелами… — Быстро найди Иисуса, — приказал Азирафаэль, и в его голосе впервые за три года прозвучали стальные нотки. Но найти Иисуса, конечно же, не удалось. Комната была пуста. Лифт на Землю мигал индикатором недавнего использования. На полу валялся тот самый стеклянный планшет с вычурной и глупой речью — экран треснул, и текст расплылся разноцветными полосами. Иисус ушёл. Азирафаэль стоял посреди пустой комнаты и чувствовал, как привычный мир рушится. Три года. Три года он планировал, выстраивал, уговаривал, убеждал, менял планы, закруглял углы и смягчал формулировки. Всё для того, чтобы Второе пришествие прошло гладко, без крови, без страданий, без очередной бойни. И всё это уничтожили за какие-то жалкие пять минут. Внутри всё сжалось. Он не знал, что делать. Если бы ему нужно было дышать, сейчас у него точно случилась бы гипервентиляция. Если бы он вообще был способен на панические атаки, а он был уверен, что не способен, потому что ангелы не паникуют, то именно сейчас словил бы одну из самых зрелищных за всю историю Небес. Грудную клетку сдавило. Ладони взмокли. В горле пересохло. «Кроули бы знал», — вдруг промелькнула мысль, будто кто-то другой прошептал ему на ухо. — «Кроули бы знал, что делать». Азирафаэль тут же отбросил её, тряхнув головой так сильно, что заныли мышцы шеи. Да, Кроули бы знал. Он всегда знал. У него всегда был план, пусть безумный, пусть на грани провала, но работающий. Кроули бы уже придумал, как отыскать Иисуса, вернуть Книгу и заодно поджечь что-нибудь для красоты. Но Кроули здесь нет. Азирафаэль выпрямился, расправил плечи и глубоко вдохнул. Он не беспомощен. Он — страж Восточных врат, устоявший перед целым легионом демонов. Он — Верховный Архангел, пусть даже это звание до сих пор сидит на нём как чужой костюм. Он должен перестать думать о том, что один рыжеволосый демон придёт и всех спасёт. Азирафаэль способен спасти себя сам. Он резко развернулся к архангелам, столпившимся у входа, и заговорил, чётко, громко, не терпящим возражений тоном. — Уриил, Сальдафон, вы узнаёте, кто украл Книгу. Должны остаться записи, энергетические следы, хоть что-то. Обыщите комнату, опросите всех, кто был поблизости, — Он перевёл взгляд на другую пару. — Михаил, Мюриэль, попробуйте найти Иисуса. Лифт был нацелен на Лондон и навряд ли Иисус знает, как изменить настройки. Лондон небольшой, так что обыщите каждый угол и найдите мессию. Михаил коротко, по-военному кивнула, а вот Мюриэль явно сомневалась. Она мяла в руках папку с документами, переминалась с ноги на ногу и бросала на Азирафаэля беспокойные взгляды. — Может… — начала она осторожно. — Может, вам стоит самому заняться поисками Иисуса? Вы знаете Землю лучше, чем кто-либо из нас. И может… Ваш… Ваш друг вам поможет? Друг. Слово повисло в воздухе, тяжёлое и острое одновременно. Азирафаэль сглотнул. — Мой… — он оборвал себя на полуслове. Слишком много эмоций просочилось наружу. Он натянул на лицо, как ему казалось, максимально убедительную улыбку. — Нет. Нет, в этом нет необходимости. Я уверен. Я… я поговорю с Метатроном. Поищу наши пропажи через верхние этажи, через архивы. Не стоит привлекать посторонних. — Да, хорошо, — Мюриэль кивнула, но в её голосе сквозила неуверенность. Архангелы разошлись. Азирафаэль остался один. Он медленно выдохнул и направился в сторону кабинета Метатрона. Шёл он медленно, тяжело переставляя ноги, хотя в Раю летать было бы гораздо быстрее. Он мог бы спуститься на Землю. Мог бы. Он действительно хорошо знал Лондон: каждую улочку, каждую кофейню, каждый переулок. Он знал, где искать. Он мог бы взять такси или даже… нет, не Бентли. Не надо думать о Бентли. Он пытался придумать оправдание. Достойное, убедительное, разумное. Но правда была в том, что никакого оправдания не существовало. Азирафаэль просто боялся. Боялся столкнуться с последствиями своего выбора. Боялся увидеть золотые глаза, в которых больше не будет тепла. Боялся Кроули. Он вошёл в лифт, нажал кнопку верхнего уровня и прислонился лбом к холодной стене. Глаза защипало снова. Азирафаэль зажмурился и прошептал в пустоту: — Прости меня. Было непонятно, к кому это обращено. К Богу, который молчал две тысячи лет. К Иисусу, который ушёл. Или к тому, кто остался внизу и даже не знал, что Азирафаэль до сих пор помнит каждое его слово.

***

Она наблюдала за своими детьми с удовольствием, но в какой-то момент решила, что лучше отойти на задний план. Они справлялись и без Неё: спорили, мирились, строили, ошибались, исправляли ошибки. Ей оставалось лишь с наслаждением следить за этим зрелищем, как за любимым спектаклем, который никогда не надоедает. Единственным с кем Она говорила напрямую, оставался Рауэль. Он приносил Ей толстые стопки страниц, исписанных мелким, аккуратным почерком. Отчёты были Ей не нужны, но Михаил настаивала. Порядок требовал документации, бумаг, подписей и печатей. Даже в Раю, даже между матерью и сыном. Первые несколько раз Рауэль действительно зачитывал всё вслух, монотонно перечисляя показатели и проценты, но потом понял, что это бессмысленно — Она всё равно не слушала цифры. И начал рассказывать от себя. Она должна была признать: так было гораздо интереснее. Рауэль не сухо докладывал об успехах. Он расписывал всё в красках — живыми, сочными мазками, как художник, который не боится вылезти за контуры. Как Люцифер неудачно пошутил на общем собрании, и никто даже не ухмыльнулся, а потом Самаэль фыркнул, и все всё же рассмеялись. Как Михаил пыталась навести порядок в Саду, а Самаэль споткнулся о ветку, упал в кусты роз и вышел оттуда весь в царапинах, но счастливый. Как Йофиэль целый день спорила с Касмиэлем и как в итоге они создали новое растение. — И Рафаэль старается, правда, — сказал Рауэль с улыбкой, — но она всё ещё путает структуры разных животных. Лечение даётся ей с трудом, но она старается! — Что именно сделала Рафаэль? — мягко спросила Она. Вопрос прозвучал не как упрёк, а скорее как приглашение поделиться секретом. Она не собиралась никого ругать, ей было действительно интересно. — Ну… — Рауэль поджал губы и на мгновение замялся. Потом взмахнул рукой, и перед ними в воздухе раскрылась Книга Жизни прямо на той странице, где красовалось изображение странного существа. — Люцифер долго смеялся над этим, — признался Рауэль. — А Михаил уверена, что от этого надо избавиться. На последнем предложении его голос стал тише, грустнее. Он смотрел на картинку с явной нежностью, но и с тревогой, как родитель, который боится, что его ребёнка отругают. — Что это? — спросила Она, вглядываясь в изображение. В её голосе прозвучало лёгкое недоумение, граничащее с ужасом. — Я назвал это утконосом! — с радостью воскликнул Рауэль, будто имя объясняло всё. — У него тело бобра, — медленно произнесла Она. — Ага! — И клюв… от утки? — Да! — Рауэль сиял. — Я знаю, что это выглядит странно, но как по мне они замечательные! У них есть хвост, как у бобра, но они откладывают яйца! И у них перепончатые лапы! Она молчала, разглядывая картинку. — Тебе всё кажется замечательным, — с нежностью заметила Она. И это было правдой. Рауэль видел жизнь везде, где она теплилась, и не умел в ней разочаровываться. — Да, но утконос — это совсем другое! — не унимался ангел. — Он выделяет молоко прямо через поры на коже! — Что? — Она выпрямилась и уставилась на него так, будто он только что сообщил, что Люцифер решил стать садовником. — А ещё под водой его клюв улавливает слабые электрические поля, — продолжал Рауэль, явно наслаждаясь каждой деталью. — Так он может видеть, даже когда глаза закрыты! И он светится в ультрафиолете! О, а ещё у него нет желудка. Пищевод идёт прямиком в кишечник. Она перевела взгляд с лица Рауэля на изображение в Книге. Потом обратно. — Как ты позволил этому… жить? — спросила Она, и в голосе сквозило искреннее, неподдельное изумление. Рауэль моргнул и улыбка сползла с его лица, сменившись неуверенностью. Он махнул рукой, и Книга Жизни закрылась, исчезла, растворившись в воздухе. Ангел сжал пальцы на древке Косы и опустил взгляд. — Рауэль, — мягко позвала Она, — ты ничего не хочешь мне рассказать? Он молчал несколько долгих секунд. Потом поднял голову, и в его глазах Она увидела то, чего никогда не видела раньше: сомнение. Страх. — Как я могу заставить что-то исчезнуть? — спросил он. — Я даровал этому жизнь. Я чувствую их всех. Я был там, когда они открыли глаза в первый раз. И я просто… не могу вырвать страницу из Книги. Не могу. Он замолчал, тяжело дыша. Коса в его руках слегка вибрировала то ли от напряжения, то ли от его странных чувств, Она не поняла. — Ничего страшного, — сказала Она, и в голосе зазвучала мягкость, которую Она редко позволяла себе с другими. — Думаю, в утконосах есть свой шарм. — Ты позволишь ему остаться?! — Рауэль вскинул голову, глаза загорелись. — Правда? Спасибо! Спасибо, спасибо, спасибо! Они правда замечательные, ты просто не видела их вживую! Они смешные и неуклюжие на суше, но в воде они великолепны! — Как я и сказала, Рауэль, — Она поднялась с места и сделала шаг к нему, — только тебе решать, как управлять Книгой. Без неё даже я не могу заставить что-то исчезнуть. — Даже ты? — изумился он. Она кивнула. На самом деле это было не совсем правдой. Она могла заставить что-либо исчезнуть, просто пока не знала, как. Способ существовал где-то в глубине Её сознания, зарытый под слоями знаний, которые Она ещё не успела распаковать. Она найдёт его позже. Когда придёт время. Сейчас это не имело значения. Важно было другое. Рауэль заставил Её задуматься. Она доверяла своему сыну, правда доверяла, но утконосы… они были странными, нелепыми, даже ужасными, если смотреть на них с точки зрения гармонии и порядка. Но это были ещё цветы. Не самое критичное, что могло появиться на свет. А что если однажды ангелы создадут что-то по-настоящему отвратительное? Что-то, что будет причинять боль? Что-то, от чего у Неё самой сожмётся сердце? Сможет ли тогда Рауэль вырвать страницу? Или оно останется жить навсегда — неправильное, опасное, чужеродное — и ни Она, ни кто-либо другой не смогут его остановить? Она задумалась. Может, концепция вечной жизни не лучшая идея? Может, стоит придумать что-то, что будет останавливать все? Закономерный финал. Точку, после которой не будет продолжения. Что-то, что даст миру право на передышку и на обновление. Но Она не могла придумать этого. Не сейчас. Смерть оставалась единственной вещью, недоступной Её пониманию. Она была бессмертна. Кроме Неё и Её созданий, во вселенной не существовало ничего. Смерть не приходила ни к кому, никто не умирал, не исчезал, не заканчивался. И поэтому Она не знала, как это выглядит, не чувствовала, не понимала. Но это было ненадолго. Она ещё узнает. И очень скоро. А пока существовали только Она, вечная жизнь и Её любимый ребёнок, который сидел напротив, жестикулировал, сверкал глазами и с жаром объяснял, почему единороги — это прекрасная идея, а Люцифер отказывается их создавать лишь потому, что не сам их придумал. — Понимаешь, они же идеальны! — Рауэль вскочил с места и принялся расхаживать взад-вперёд. Его крылья чуть дрожали от возбуждения. — У них грация лошади, сила быка и чистота снега! Он говорил быстро, перескакивая с мысли на мысль, иногда возвращаясь назад и уточняя детали. Она слушала, склонив голову к плечу, и улыбалась. Но внутри, где-то глубоко ворочалась печаль. Рауэль был прекрасен. Она не сомневалась в этом ни секунды. Добрый до такой степени, что не мог уничтожить даже утконоса. Сияющий той теплотой от которой хотелось закрыть глаза и улыбнуться. Вечно в движении, вечно в полёте, вечно живой. Самый яркий из всех Её созданий. Но такой… одинокий. Она смотрела, как он оживлённо жестикулирует, как смеётся над собственной шуткой, и думала о том, что у него есть все ангелы. Все до единого. Они любили его, как могут любить творения творца, который вдохнул в них жизнь. Они тянулись к нему, задавали вопросы, просили совета, но ни один из них не понимал его до конца. Не понимал его ответственности — этой тяжёлой ноши, которую Рауэль носил в одиночку. Книга Жизни, висящая у пояса, была доступна только ему. Решения, которые он принимал, касались всех, но обсуждать их было не с кем. Его заботы никто не разделял. Его идеи вызывали у других лишь вежливое недоумение. Она хотела бы даровать ему товарища. Кого-то, кто был бы равен ему. Кого-то, кто понимал бы Жизнь так же остро, как он. Кого-то, с кем можно было бы не объяснять каждую мысль с самого начала. Но Она не могла. И эта невозможность дать сыну то, в чём он больше всего нуждался заставляла Её тосковать. — …а ещё они могут светиться в темноте! — Рауэль остановился, тяжело дыша после своей речи, и посмотрел на Неё сияющими глазами. — Ты только представь: ночь, лес, и вдруг мягкое серебристое сияние. — Звучит красиво, — тихо сказала Она. — Да! — он сжал кулаки в жесте победителя. — Я убедил тебя! Ты разрешишь их создать? Она помолчала секунду, разглядывая его и кивнула. — Разрешаю. Рауэль радостно вскрикнул, подпрыгнул и, забыв про всякий этикет, бросился к Ней обниматься. Она позволила. Она всегда позволяла ему чуть больше, чем другим. — Спасибо, мама! — выдохнул он в Её плечо. — Иди уже, твори, — Она мягко отстранила его, и в голосе прозвучала тёплая усмешка. — А то Люцифер придумает новые аргументы для отказа, пока ты здесь рассиживаешься. Рауэль рассмеялся, взметнул крыльями и исчез быстрее, чем Она успела моргнуть. Она смотрела на пустое место, где только что сидел Её сын, и печаль внутри стала чуть тяжелее. Она подарила ему единорогов. Она не могла создать ему друга. Но возможно Она могла найти кого-то среди уже созданных творений. Кого-то особенного.

***

Кроули коротал время, катаясь на Бентли. Без маршрута, без цели, просто ездил туда-сюда по Лондону, потом выруливал на шоссе, потом снова возвращался в город. Он давно не получал такого простого удовольствия — вести машину, чувствовать, как покрышки шелестят по мокрому асфальту, как двигатель ровно поёт на средней скорости, как мир за окном плавно сменяет одну картину другой. Голова постепенно очищалась от мыслей и оставалось только дорога, ритм, движение. Он уже начал думать, что сегодняшняя ночь пройдёт спокойно. Как вдруг внутри что-то сжалось. Сначала едва заметно, как если бы кто-то лёгким движением сдавил его сердце. Кроули нахмурился, но не сбавил скорости. Мало ли. Машина, кофе, нервы — тысячи причин. Но за несколько секунд жжение расползлось по груди, заняло всё пространство между рёбрами и превратилось в настоящий пожар. Кроули резко вывернул руль, направив машину на обочину и вдавил педаль тормоза в пол. Бентли жалобно взвизгнула и замерла. Он схватился за грудь обеими руками, сжал пальцами ткань куртки, будто пытался вырвать из себя источник боли. Дышать стало трудно. Каждый вдох отдавался в рёбрах ударом молота. Он попытался дёрнуть ручку двери, но пальцы скользили, не слушались. Со второй попытки справился, толкнул дверь плечом и буквально вывалился наружу, упал на колени прямо на холодный асфальт. Мелкий дождь тут же начал сечь лицо. Он жадно хватал ртом воздух, широко раскрыв глаза. Ничего не помогало. Боль не уходила, она пульсировала, перекатывалась от центра груди к плечам, от плеч к позвоночнику. Кроули сжал зубы так сильно, что заныла челюсть. Вкус крови появился на языке — то ли прикусил щеку изнутри, то ли ещё что. Он горел изнутри. Чистое, белое, беспощадное пламя, которое пожирало его там, куда не дотягивались ни адские наказания, ни чудеса. Он хотел закричать, но из горла вырвался только хриплый выдох. Сколько это продолжалось, он не понял. Время рассыпалось на осколки. Может, минута. Может, час. Дождь успел намочить его волосы и вода стекала за шиворот холодными струйками, но Кроули этого почти не замечал. Сквозь жар, который разрывал его изнутри, капли казались тёплыми. А потом боль начала отпускать. Так же, как и пришла: медленно, нехотя, волна за волной отступая. В груди осталось тупое, ноющее ощущение, словно после долгой болезни. Кроули опустил голову, упёрся лбом в мокрый асфальт и несколько раз глубоко, судорожно вдохнул. Дождь барабанил по спине. Бентли стояла рядом, приоткрытая дверца горестно поскрипывала на ветру. Он упал на землю и перевернулся на спину, глядя в чёрное небо. Сердце всё ещё колотилось где-то в горле. — Что это было? — прошептал он хрипло. Никто не ответил. Кроули закрыл глаза и долго лежал так, пока дыхание не выровнялось, пока руки не перестали дрожать. Потом, с трудом поднявшись, он забрался обратно в салон, с силой захлопнул дверцу и уставился в лобовое стекло. Пальцы все еще подрагивали. Он знал - что-то изменилось. Что-то большое, непоправимое, катастрофа вселенского масштаба. Но что именно это было - понять пока не мог.