And His Name Was Life

Библия — это ложь. Ну… не совсем. Всё, что в ней написано — чистая правда, но слегка причёсанная и подстриженная под нужную форму. Видите ли, архангел Гавриил решил, что людям незачем знать всю подноготную Великой войны Небес. Он не хотел говорить о произошедшем и в особенности про падших ангелов. Поэтому человечество так и не узнало, что Сатана когда-то был самым прекрасным архангелом из всех. Конечно, потом какой-то особенно говорливый служащий Рая проболтался, причем настолько весомо, что слух дошел до небесной канцелярии, болтуна тут же понизили в должности, но было поздно. Один пророк услышал, записал, и история ушла в народ. Впрочем, это детали. Главное — Гавриил солгал, и люди не получили правды. Но правда в том, что первым соврал вовсе не он, а Она. После войны, после Падения Она решила, что ангелы должны забыть несколько вещей. Первое — падших. Ангелы не имеют права знать, кто из демонов кем был раньше. Она понимала: они были дружны, составляли одну семью, никому не хотелось воевать с братом. И Она боялась, что если знание о прошлых личностях демонов всплывёт, война вспыхнет снова. Поэтому Она выскребла эти сведения из голов ангелов и демонов, словно сорную траву с грядки. Демоны знали свои старые имена, как напоминание о потерянном, помнили свои прежние роли, но не помнили других ангелов. Ангелы же забыли демонов. Они помнили, что некоторые из них пали, помнили, что среди врагов есть старые друзья, но кто именно… эта мысль обрывалась, проваливалась в пустоту. Второе и последнее, что Она изменила: одно единственное имя. Всего одну историю, одну жизнь, которую попросту стёрла. Нет, не подумайте, Она никого не убивала. Не смогла заставить себя поднять руку на собственное дитя, особенно на это. Она просто… сделала так, будто его никогда не существовало. Не вырвала память с корнем, а бережно, почти нежно, отодвинула её куда-то глубоко-глубоко, в такой уголок сознания, откуда никто не достанет. Она не желала, чтобы его забыли навсегда, но не была уверена, что воспоминания о нём не породят новых сомнений и восстаний. И Она заставила забыть. В итоге ангелы знали: до войны архангелов насчитывалось девять, и Люцифер пал. Люцифер превратился в пример и назидание — любой, даже самый любимый первенец Богини, может быть наказан. Люди же верили, что архангелов всего четверо. Старшим считали Михаила, а Люцифера — вторым по счёту. Люди думали, что у всех архангелов одна роль: управлять небесами, помогать Ей, ну или Ему, следить за порядком. Все это тоже ложь. Правда выглядит совсем иначе. А правда в том, что однажды Богине стало скучно. Она существовала в пустоте уже… Она сама не знала, сколько ведь времени ещё не существовало. И когда это безмолвие и отсутствие всякого движения утомили её до зевоты, Она решила сотворить нечто. Но у Неё был лишь один пример для подражания — Она сама. И Она срисовала себя, однако копия показалась Ей скучной. Тогда Она принялась добавлять детали: осветлила кожу, ещё раз, и ещё, пока та почти не стала белой. Тёмные волосы не гармонировали с такой бледностью и Она высветлила их, почти добела. Черты первого создания сделала грубее, прибавила мелочей: тут чуть острее, там чуть шире. И любовалась. Он был прекрасен… но пуст. Сосуд без единой искры внутри, просто оболочка — красивая, изящная и мёртвая. Она нахмурилась, закрыла глаза и заглянула глубоко в себя, в самую свою сущность, туда, куда даже Она не любила смотреть без нужды. И забрала оттуда кое-что. Немного. Каплю из бескрайнего моря. Это была Жизнь. Самая настоящая, первозданная, дикая Жизнь, какой её никто никогда не видел. И Она начала творить. Она перекраивала эту каплю, добавляла узоры, расплетала и свивала заново, делала её больше, сильнее, ярче. Она хотела настоящую Жизнь, такую, какой ей положено быть. Хотя сама ещё толком не знала, что такое «жизнь». Она просто хотела. Когда сущность была готова — пылающая, горячая, неудержимая, — Она поместила её в пустой сосуд и он… ожил. Это случилось мгновенно, но ощущалось как долгий, тягучий вздох. Волосы сосуда вспыхнули ярким рыжим цветом, словно загорелись, потому что жизни положено гореть. Он распахнул глаза, и те засветились беспокойным золотом, совсем не похожим на Её собственный взгляд. А за спиной, ломая пустоту вокруг, расправились два огромных белоснежных крыла, они рвались наружу, тянулись к чему-то, чего он ещё не понимал. Он дышал, он был живым, прекрасным. Он был, как новый рассвет над миром, которого ещё нет. И он начал оглядываться. Быстро, жадно, поворачивая голову во все стороны, и уголки его губ сами собой поползли вверх. Он улыбался. В нём горел огонь, и этот огонь заставлял улыбаться Ее. — Руаэль, — произнесла Она. Ангел с интересом уставился на Неё. Слово прозвучало мягко, но он пока не понимал, что это его имя. Просто звук, который приятно отозвался в груди. — Ты будешь зваться Руаэль. Она мягко улыбнулась ему и снова сосредоточилась на своей энергии. На этот раз Она взяла гораздо больше — целую горсть, почти щедро — и начала превращать это в… косу. Коса вышла огромной, серебряной с золотом, с длинным, уходящим в никуда лезвием. Она протянула предмет своему ангелу. — Это твой помощник. Этой Косой ты поможешь мне создавать жизнь. Бери же, и начнём. Руаэль послушно протянул руку. Когда пальцы коснулись древка, по телу пробежал жаркий, почти болезненный разряд, и тут же превратился в удовольствие. Коса будто узнала его. Он крепко сжал её и улыбнулся уже шире, увереннее. Он пока не знал, что значит «жизнь». Не понимал, кто он такой и что значит «творить». Ему хотелось спросить, но он не знал, что такое вопрос. Внутри уже зарождалось смутное, щекочущее чувство: любопытство. Скоро он научится задавать вопросы; скоро приспособится, адаптируется, начнёт меняться, потому что он и есть Жизнь, а жизнь никогда не стоит на месте. Жизнь — это перемены, движение, развитие, а значит — сомнения, поиски, ошибки и новые вопросы. Но это придёт позже. Сейчас Руаэль только учился. И тогда Богиня принялась создавать свой первый мир. Потом Она сделает это ещё много раз и допустит меньше ошибок, сотворит более совершенные и интересные вселенные. Но в тот раз… в тот раз она делала это впервые. Этот мир выйдет прекрасным, но Она не признает этого. Он Ей не понравится. Она всегда будет думать, что ошиблась в самом начале, ведь на самом деле Ей нужен был ангел — послушный помощник. А она создала Жизнь в её чистейшем, опасном, неукротимом виде.

***

Первое, что сделал Кроули после ухода Азирафеля — сел в Бентли и нажал на газ. Он ехал без цели, просто вперёд. Ему нужно было успокоить нервы, которые вибрировали под кожей, а быстрая езда всегда помогала ему забыться. Но не в этот раз… Машина словно рехнулась. Стрелка спидометра застревала на сорока, сколько бы он ни давил на педаль, Бентли плелась по трассе, как примерный ученик на экзамене по правилам дорожного движения. Она просто отказалась разгоняться. Салон тоже сошёл с ума. Чёрные кожаные сиденья вдруг стали белыми. Кроули моргнул, подумал, что это галлюцинация, но нет, они сияли девственной белизной, словно ждали кого-то другого. А музыка… Он крутил ручку магнитолы, но та игнорировала весь рок — ни Дэвида Боуи, ни Rammstein, ни даже чертового Queen — ничего. Вместо этого из динамиков лились симфонии Чайковского. Щипковые и струнные заползали под кожу, заставляя челюсть сжиматься до скрежета. «Лебединое озеро» звучало в сотый раз, и Кроули казалось, что он слышит каждую проклятую ноту отдельно. Он остановился далеко за Лондоном, там, где фонари кончались и начиналась пустота. Заглушил мотор, откинулся на сиденье и прижался лбом к холодному стеклу. Поза была ужасной — шея вывернута, ноги не помещаются, — но когда он наконец провалится в сон, ему будет всё равно. Он планировал спать века. Два. Три. Пять, если получится. Но Бентли решила иначе. Машина заморгала фарами. Раз, второй. Потом включила сигнализацию и противный вой разрезал тишину. Кроули зарычал, но она не унималась. Снова завёлся мотор. Она делала всё, только бы не дать ему уснуть. Кроули отчаянно сжал руль, уткнулся в него лицом и хрипло, почти шёпотом заговорил: — Он не вернётся. Бросил. Ушёл. Даже не оглянулся. Бентли моргнула фарами. Тихо, будто вопросительно. — Не реагируй так, — прошипел Кроули. — Ты железяка, чёрт тебя дери. Она всё равно не слушалась. Каждый раз, когда он уезжал подальше от Лондона, она разворачивалась и тащила его обратно. К книжному она не подъезжала, видимо, понимала границы дозволенного, но кружила по Сохо, пока у Кроули не начинали дёргаться пальцы на руле. Он знал, чего она добивается. Знал и не мог. Ни через год. Ни через два. Ни через сто. Шесть тысяч лет он любил, и чтобы забыть такое, нужно в четыре раза больше времени. Хотя может, не хватит и всей вечности. В какой-то момент ему надоело бороться. Он припарковался в случайном районе, щёлкнул пальцами — возник ноутбук и бутылка виски — и начал смотреть сериалы. Глупые, пустые, те, которые Нетфликс подсовывает тем, кому уже всё равно и Бентли наконец затихла. Она позволила ему погрязнуть в странной, липкой жалости к себе, будто потеряв всякую надежду на то, что ее хозяин одумается. Но это приелось с пугающей скоростью. Несмотря на то, что нод для бессмертного — ничто, Кроули все равно чувствовал себя так, будто протащил на плечах весь Лондон до Эдинбурга. Суставы ныли от безделья. В голове шумело от постоянных сериалов. Тогда он выбрался наружу и пошёл. Он бродил по улицам медленно, смотрел только под ноги на трещины в асфальте, на окурки, на грязь. Иногда заворачивал в парк, но никогда не садился на лавку. Просто ходил. Час. Два. Несколько дней подряд. Раньше он параллельно творил мелкие пакости — срывал знаки, подкидывал людям кошмары, — но сейчас на это не осталось сил. Даже пальцем шевельнуть ради зла было выше его возможностей. Бентли восприняла это как разрешение действовать. Теперь каждый раз, стоило ему оказаться внутри, она везла его в Сохо к одному конкретному книжному. Он, рыча, проклиная всё на свете, сжимая руль так, что костяшки белели, а потом каждый раз разворачивался и уезжал. Но сегодня игра надоела. Он стоял у закрытой двери машины, плечи его были опущены, а взгляд рассеяно бегал по улице. — Ну вот мы и тут, — прорычал он, наклонившись к водительскому окну. — Довольна? Тупой кусок металла. Что дальше? Бентли моргнула фарами. Тихо. Почему-то умоляюще. — Нет, — прошипел Кроули, отшатнувшись. — Я не пойду туда. Там Мюриэль. Что мне там делать? Машина мигнула снова и щёлкнули замки. Кроули дёрнул ручку, но это было бесполезно — Бентли заперла двери. Он мог бы развернуться и уйти ночевать в парк на лавку, как бездомный. Но бросить Бентли здесь не смог. Как бы она его ни бесила, как бы ни заливала салон симфониями и ни красила сиденья в белый, она оставалась его домом. Последним чёртовым другом из металла и стекла. Он поднялся по ступеням, сжал зубы и замер перед дверью, так и не подняв руку. На двери висела табличка «ЗАКРЫТО». Он толкнул дверь — заперто. Обогнул здание, заглянул в окна: шторы задёрнуты, ни проблеска света. Внутри было темно и тихо, как в склепе. Странно. Очень странно. Кроули щёлкнул пальцами — замок послушно открылся и он вошёл, чиркнул пальцами, зажигая свет, и замер на пороге. Книги валялись везде: на столах, на полу, на диване. На корешках толстым серым слоем, словно никто не прикасался к ним месяцами, лежала пыль. О книжном давно никто не заботился. Мюриэль ушла. Кроули медленно прошёл вперёд, наступил на какой-то потрёпанный томик, поднял его. Открыл наугад и внутри, меж страниц, зашевелился книжный червь. Мелкий, белесый, он методично прогрызал буквы, строчку за строчкой, оставляя за собой дырявый след. У Кроули перехватило горло. Он щёлкнул пальцами — червь и все его сородичи в радиусе сотни метров испарились. Второй щелчок сорвал пыль со всех поверхностей, сдул её в небытие. Третий — выставил по периметру невидимую защиту от грызунов, моли и прочей мерзости. Он опустился на корточки, провёл пальцем по корешку ближайшей книги, проверяя, чтобы она была чистая. Но на душе легче не стало. Мюриэль должна была следить за магазином. Она обязана была заботиться о нём, раз уж Азирафель… раз уж его нет. Но она ушла. И Кроули знал: сама по себе она бы не бросила пост. Её позвали наверх? Дали другое задание? Это Азирафель велел ей уйти? Не мог же ангел бросить свои книги, свою коллекцию, свой единственный настоящий дом на Земле… — Её нет уже почти восемь месяцев, — раздался за спиной знакомый голос. Кроули резко обернулся. На пороге стояла Нина, скрестив руки на груди. За её плечом горел тусклый фонарь улицы. — Первое время она была здесь, — продолжила Нина спокойно, без лишних эмоций. — Потом просто исчезла. Я полагаю, она в Раю? — Да… наверное, — Кроули выпрямился, чувствуя, как затекли ноги. Он мысленно поблагодарил себя за то, что после ухода Азирафеля сразу объяснил Нине и Мэгги правду. Всё как есть: кто он, что случилось на самом деле, про Рай и Ад — все. Сейчас он бы не смог произнести ни слова правды — язык бы прилип к нёбу. Да и тогда врать не вышло бы. — Я рада тебя видеть, — сказала Нина. — Ага, — буркнул Кроули, не глядя на неё. — Я видела твою Бентли тут пару раз, но ты всё время уезжал, прежде чем я успевала выбежать. — Это не я приезжал, — фыркнул демон, проведя рукой по чистому прилавку. — Всё эта тупая машина. Никак не может понять, что Азирафеля больше нет. Она ждёт. Понимаешь? Ждёт, как собака, которую хозяин бросил у вокзала. — Да. Живая машина. Точно, — Нина помолчала, потом шагнула ближе. — Как ты, Кроули? Он резко вскинул голову: — Что? — Как ты? — повторила она мягко, но настойчиво. — Я знаю, тебе было нелегко. Но… как ты сейчас? Кроули открыл рот. Закрыл. Никто — слышите, никто веками — не задавал ему этого вопроса. Никогда. Кроули всегда выглядел так, что сразу становилось ясно — он в порядке. Так было всегда и так должно быть сейчас. Он привычно дёрнул уголком губ, попытался натянуть маску ленивой, расслабленной ухмылки. Получилось криво. — Я в порядке, — сказал он, сунув руки в карманы брюк. И добавил уже менее развязно, почти сдавленно: — В полном порядке. Он развернулся к выходу, но Нина перехватила его за локоть. Не сильно, но твёрдо. — Кроули, — Она вздохнула так, как вздыхают люди, которые знают, что сейчас их пошлют, но всё равно пытаются. — Я понимаю, что говорить о чувствах ужасно. Я сама из таких. Но когда выскажешься… становится легче. Поверь, мне помогало. Не сразу, но помогало. Кроули горько усмехнулся. «Становится легче». Именно это ему твердили все эти тысячелетия. «Поговорите с Азирафаэлем, обсудите, найдите компромисс». И к чему это привело? К пустоте в книжном, к пыли на полу, к белым сиденьям в любимой машине. Азирафель отвернулся от него, бросил, выбрал Небеса. Выбрал архангелов, правила, чёртов порядок, а не падшего демона, который так и не научился быть достаточно хорошим. — Я в порядке, — с нажимом, почти по слогам, повторил он. — Кроули… — в голосе Нины прозвучала мольба. — Я в порядке! — закричал он, вырывая руку. Голос сорвался, отразился от стеллажей, заметался между книг. — Ясно?! В полном, мать его, порядке! Да, Азирафель ушёл и скатертью дорога! Да, он бросил меня! Выбрал Рай! А кто бы поступил иначе? Кто бы выбрал демона? Непрощаемого, никчёмного, проклятого с самого начала? Никто! Он не выбрал меня у стены, не выбрал в Риме, не выбрал в Германии, не выбрал в этом дурацком Колизее! Так почему должен был выбирать сейчас? Почему?! Он замолчал так же внезапно, как и начал кричать. Грудь ходила ходуном, пальцы дрожали, но Нина молчала. Не отшатнулась, не сделала шаг назад. Просто смотрела. И тогда Кроули сломался. Не заплакал, нет, слёзы придут позже, может быть, через десять лет, а может, никогда, но из него полезло всё. Слова полились сплошным потоком, без остановки, без воздуха. Он говорил, говорил, говорил — про первую встречу, про сад, про договор, про глупые обеды, про то, как привык поворачивать голову и видеть рядом белые кудряшки. Про то, как пусто, когда не на кого посмотреть. Им пришлось сесть на диван. Потом наступила ночь, а Кроули всё не умолкал. Нина принесла кофе, который успел остыть, но Кроули все равно пил, не чувствуя вкуса. За окнами забрезжил рассвет, когда последняя фраза застряла в горле. Одна горькая слеза скатилась по щеке. Кроули вытер её тыльной стороной ладони и уставился в потолок. Стало легче. Ненамного, но легче. Боль отступила, не исчезла, конечно, куда там, но притупилась. Словно воспалённую рану промыли холодной водой. Возможно, Нина была права. Разговоры и правда помогают. Возможно, они с Азирафаэлем просто никогда не умели разговаривать правильно. Не на том языке, не в то время, не теми словами. Возможно, надо было не договариваться, а кричать. Не спорить, а признаваться. Кроули закрыл глаза и впервые за долгие месяцы позволил себе просто дышать. Рядом тихо шуршала книгами Нина. За окном начиналось утро. Бентли терпеливо ждала у тротуара.

***

Во второй раз Она решила действовать иначе. Все создания должны быть разными: у каждого своё лицо, своя суть, своё место в ещё пустом мире. Поэтому Она взяла энергию бесконечной пустоты — холодной, тягучей, пахнущей ничем — и добавила туда всего лишь каплю своего собственного света. Эту смесь Она сплела в нечто прекрасное, в нового архангела, а следом принялась за сосуд. Он получился не таким худым и гибким, как Руаэль. Более мощным, крепким, как скала, которая встанет на пути любого ветра. Закончив, Она отошла в сторону и жестом указала на неподвижное творение. — Давай, Руаэль, — голос Её звучал ровно, но в уголках губ пряталось что-то тёплое. — Вдохни в него жизнь. Руаэль сделал шаг вперёд, затем ещё один. Коса в его руках дрогнула. Он впервые с момента своего существования произнёс вопрос, и сам вздрогнул от того, как странно слова выходят наружу. — А что, если я сделаю что-то не так? Богиня улыбнулась. Не снисходительно, скорее ласково, как мать, которая видит первые шаги своего ребёнка. — Не сделаешь, Руаэль, — Она приблизилась, и пустота вокруг, казалось, потеплела. — Ты — воплощение самой Жизни. Только ты понимаешь её до конца. Только ты можешь ею управлять. Он сжал древко Косы сильнее. В груди зашевелилось что-то новое… ответственность. Впервые он осознал, что его руки могут даровать. Что его прикосновение — это не просто жест. — Только я? — переспросил он и поднял на Неё золотые глаза. — А как же Ты? Она мягко улыбнулась, но ничего не ответила. Только перевела взгляд на новое существо, застывшее в пустоте. На самом деле Она могла бы заставить его жить сама. Так же, как сделала когда-то с Руаэлем. Щелчок пальцев и сосуд наполнится движением. Но это была бы не настоящая Жизнь. Подделка, пародия, кукла, которая шевелится, но не дышит изнутри. Она могла бы добавить больше своего света, но тогда получилась бы вторая копия Руаэля, рыжая и пламенная, а Ей хотелось иного. Существовал и третий способ — тот, что дал бы новому творению подлинную жизнь без участия первого ангела. Но до этого способа Она ещё не додумалась. Не подумайте плохо: Она всеведуща, это правда. Ответ хранился где-то в глубинах Её сознания, свёрнутый в узел, который Она развяжет позже… может быть, на пятнадцатом мире. Тогда Она научится творить иначе. Но сейчас, в это самое первое утро творения, Ей был нужен Руаэль. Она мягко положила ладонь на плечо ангела. — Я верю в тебя. Руаэль глубоко вздохнул — движение, которому он научился сам, без подсказок, потому что жизнь любит впускать в себя воздух. Он крепче стиснул Косу, ощутив, как внутри отзывается знакомая сила. Закрыл глаза, сосредоточился и в голове больше не было вопросов — осталось только чистое намерение. Он потянулся к энергии, что клокотала в его собственном нутре, и к той, что пульсировала в лезвии Косы. Обе они были одной природы, одной крови, одной песни. Он шагнул к неподвижному сосуду, вытянул руку и кончиком косы — легко, почти невесомо — коснулся чужой груди. Там, где должно биться сердце. Глаза Руаэля вспыхнули ярким, обжигающим золотом, похожим на маленькое солнце. И в тот же миг сосуд вздохнул. Вначале расправились крылья — огромные, белоснежные, они ударили по пустоте с такой силой, что по несотворённому пространству пошли круги, похожие на рябь по воде. Потом грудь поднялась в первом настоящем вдохе. И только после этого новый ангел открыл глаза. Он не был похож на Руаэля. Волосы остались тёмными, без огненного отлива, а глаза… Глаза пылали белым. Чистым, слепящим, не знающим полутонов. Это был Свет в его первозданном, абсолютном виде. Некоторое время он будет даровать этот Свет другим. Пока не устанет. Пока не начнёт искать чего-то ещё. — Люцифер, — произнесла Богиня с гордостью, от которой дрогнула пустота. — Ты будешь зваться Люцифером. Новый архангел опустил голову в поклоне — неторопливо, величаво, как подобает тому, кто только что родился, но уже знает своё место. — Да, мама, — сказал он. И в его голосе было только благоговение. Руаэль отступил на шаг, опустил Косу и долго смотрел на брата. Внутри у него всё трепетало от странного, щемящего чувства, которому он ещё не знал названия. Он только что сотворил жизнь. Он передал искру. И теперь этот огромный, мощный ангел стоял перед ним, дышал, смотрел белыми глазами. — Привет, — тихо сказал Руаэль. Люцифер медленно повернул голову, посмотрел на брата и уголок его губ чуть дрогнул. А Богиня смотрела на них обоих и молчала. В её взгляде мешалось счастье и что-то ещё — очень далёкое, очень грустное, о чём Она сама пока не хотела думать. Но это будет потом. Очень не скоро. А сейчас Она просто любовалась своими детьми.