Крылья для Сорокопута. ПРИКВЕЛ

      Две недели — срок, который отец назвал, когда объявил о побеге сразу после своего возвращения. Тогда, в тот вечер в мастерской, Айка поверила, что у них есть время. Но дед вмешался раньше, чем они успели подготовиться. С того дня, как он заговорил о помолвке с сыном Верховного Сизара, время сжалось до размеров спичечного коробка. В нём едва хватало места для дыхания.       Она проснулась за час до рассвета, как всегда в последние дни. Осень вступила в свои права, и утренний воздух пах сыростью и гниющими листьями. За окном сад почти облетел — несколько упрямых жёлтых листьев ещё держались на ветках, трепеща на ветру, как последние солдаты, отказавшиеся сдаваться. Айка зябко повела плечами, но не стала укутываться. Она хотела чувствовать этот холод. Он напоминал ей, что она жива, что она ещё здесь, что скоро всё изменится.       Она села на кровати и, не глядя, загнула пальцы на левой руке: большой, указательный, средний, безымянный, мизинец. Пять. Через пять ночей — бал. Через пять ночей — свобода. Мысль была твёрдой, как клятва. Она встала, накинула халат и подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Где-то там, за стенами усадьбы, за серыми крышами и узкими улочками, спал Абель. Он ещё не знал, что время пришло. Но говорить ему об этом сегодня она не станет. Слова слишком хрупки. Лучше она просто придёт к нему с картой и покажет пальцем. — Мисс Камерон?       Голос мисс Кейн раздался из-за двери. Айка вздрогнула — она не слышала шагов гувернантки. Или это она сама стала острее чувствовать всё вокруг? В последние дни каждый звук казался громче, каждый запах — насыщеннее. — Входите, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Мисс Кейн вошла с подносом, поставила его на столик и, как всегда, поправила скатерть. Но Айка заметила, что губы гувернантки сжаты чуть плотнее обычного, а взгляд скользит мимо, не встречаясь с её глазами. На подносе дымился чай и лежал ещё горячий круассан. Айка вдруг остро осознала, что этот завтрак — может быть, один из последних здесь. Она взяла круассан, но есть не стала — просто держала в руке, чувствуя тепло через салфетку. — Сегодня у вас уроки до обеда. Мадам Виалет ждёт вас в малой гостиной в девять. Затем обед, а после обеда — прогулка с дедушкой. Он хочет поговорить с вами.       Айка нахмурилась. Дед редко приглашал её на прогулки. И никогда — после того разговора о помолвке. Она почувствовала, как в груди разрастается холод, будто она глотнула ледяной воды. Но она не подала виду. — О чём? — спросила она, и голос прозвучал почти небрежно. — Я не знаю, мисс. Но вам стоит быть готовой.       Гувернантка вышла, оставив после себя запах лаванды и тревоги. Айка поставила круассан обратно на тарелку. Есть не хотелось.       Урок этикета прошёл как в тумане. Мадам Виалет, полная женщина с седыми волосами, уложенными в высокую причёску, водила Айку по комнате, заставляя повторять поклоны и жесты, полагающиеся при встрече с высокопоставленными лицами. — Глубже, мисс Камерон. Вы должны казаться смиренной, но не раболепной. Чистокровная женщина не кланяется, она лишь склоняет голову, как будто уступает собеседнику, но в то же время даёт понять, что её род древнее. Вы понимаете разницу? — Да, мадам, — кивнула Айка, хотя на самом деле не понимала. Как можно кланяться и при этом давать понять, что ты выше?       Она смотрела на портреты предков на стенах — такие же светлые волосы, такие же бледные лица, такие же холодные глаза — и думала: я не хочу быть такой. Я не хочу играть в их игры. Пальцы её сами собой сжались в кулаки, и она с усилием разжала их, чтобы мадам не заметила.       После обеда она переоделась в тёплое платье и накинула пальто. Дед ждал её в холле. Он стоял у высокого окна, заложив руки за спину, и его фигура казалась особенно массивной в сером осеннем свете. Айка подошла, и они вместе вышли в сад. Ветер шевелил сухие листья на дорожках, они шуршали под ногами, как старые письма.       Они прошли мимо оранжереи, мимо фонтана, который уже не работал, и остановились у старой скамьи под большим дубом. Дед сел, указав ей на место рядом. Айка опустилась на скамью, стараясь держать спину прямой. Она заметила, что у деда на вороте сюртука прилип сухой лист — мелочь, но она вцепилась в это наблюдение, чтобы не думать о том, что сейчас скажут. — Ты становишься взрослой, Айка, — начал он. Голос его звучал мягко, но в этой мягкости чувствовалась сталь. — Тебе уже семь, и пришло время задуматься о будущем.       Айка сглотнула. Она знала этот тон. Он никогда не спрашивал, только требовал. Пальцы под пальто сжались в кулак, ногти впились в ладони. Она заставила себя дышать ровно. —Я часто размышляю о будущем, дедушка, — осторожно ответила она. —Хорошо, — кивнул он. — Семья Верховного Сизара Фредерика Лира ищет невесту для своего сына, Каспара. Ему двенадцать, он воспитан в лучших традициях. Этот брак укрепит наши позиции в Совете.       Айка почувствовала, как внутри всё оборвалось. Сердце забилось быстрее, в ушах зашумело, как будто она оказалась под водой. Ей стало трудно дышать — в груди разрастался ком, мешающий вдохнуть. — Но я ещё маленькая, — сказала она, и голос дрогнул. — Мне всего семь. — Это не имеет значения. Помолвка состоится через два года. Ты переедешь в дом Лиров, чтобы изучить их традиции. Каспар — хороший мальчик, он будет с тобой добр.       Айка опустила голову, чувствуя, как слёзы подступают к глазам. Она не хотела плакать при нём, не хотела показывать слабость. Она снова сжала руки в кулаки — так сильно, что пальцы онемели. Холод разливался по телу, но она не дрожала. Она злилась. — Я не хочу выходить замуж, — сказала она, и в голосе появилась сталь, которой она не ожидала от себя.— Я хочу сама выбирать свою судьбу.       Дед нахмурился. Его лицо стало жёстким.       — Ты ещё ребёнок, Айка, и не понимаешь, как устроен мир. Твой долг — продолжать наш род. Это не обсуждается. — А если я откажусь?       Он посмотрел на неё холодно, и в его взгляде не было ни капли тепла. — Тогда ты навлечёшь позор на нашу семью. И я не позволю тебе разрушить то, что строилось поколениями. Ты сделаешь так, как я скажу. Это приказ.       Он встал и ушёл по дорожке. Листья кружились за его спиной, как стая серых птиц. Айка осталась сидеть на скамье, глядя ему вслед, и ветер пробирался под пальто, но она не чувствовала холода — только пустоту внутри и звенящую тишину в ушах. Она сидела, глядя на свои руки, и видела, что пальцы дрожат мелкой дрожью. Она сжала их в замок, чтобы унять тремор.       Она сидела в саду до заката. А потом вспомнила о карте, о плане, об отце и матери, и о том, что через пять дней они уедут. И она больше никогда не увидит этот сад, этого деда, эту жизнь.       Айка встала и пошла в дом. Сегодня она не станет говорить Абелю вслух. Она покажет ему. Карта скажет всё за неё.       Она проскользнула через служебный коридор и вышла через калитку, которую садовник Том оставил приоткрытым — тот самый, что, как знала теперь Айка, работал на отца. Запретные земли встретили её осенним холодом. Она бежала, не чувствуя усталости, и когда добралась до их убежища — старого подвала в заброшенном доме, — Абель уже ждал её.       Он сидел на ящике, грея руки над керосиновой лампой. Увидев её, сразу понял, что случилось что-то важное. Он встал, подошёл ближе, и его лицо стало мрачным — он видел её бледность, запёкшиеся губы, красные глаза. — Что произошло? — спросил он, и голос его был тих.       Айка не стала рассказывать. Вместо этого она вытащила из кармана карту, ту самую, с пометками на японском, которую отец дал ей в ночь своего возвращения. Развернула её на полу, прижав углы камнями, и ткнула пальцем в южную окраину. Затем подняла глаза и сказала только три слова: — Бал. Через пять ночей. Там. — Она постучала пальцем по мосту. — Отец будет ждать. Мама уже собрала вещи. Мы должны взять документы из сейфа деда. Ключ у меня.       Она не произносила вслух ничего лишнего — ни про помолвку, ни про страх. Но Абель понял всё. Он смотрел на неё и кивал, и в его глазах была та же сталь, что и у неё.       Они проговорили маршрут, но почти шёпотом, обрывками. Айка показала путь к служебному выходу, где будет ждать автомобиль. Они обсудили, что делать, если кто-то заметит. Но главное — она не сказала «если что-то пойдёт не так». Она просто нарисовала крестик на мосту и сказала: «Здесь». Всё остальное было лишним.       И только когда карта была свёрнута, Абель заговорил о другом. — Есть кое-что, Айка. Я не могу уйти без одного человека.       Она подняла на него глаза. Он выглядел виноватым, и это её насторожило. Она почувствовала, как внутри что-то сжалось — не злость, а тревога. — В интернат недавно привезли мальчика. Его зовут Джером. Ему девять лет, но он… он как маленький, Айка. Ментально он младше нас. Он боится темноты и громких звуков. Его уже бьют другие старшие, и если я уйду, его будут бить ещё сильнее. Я не могу его бросить.       Айка замерла. Она была так сосредоточена на их побеге, что забыла о том, что Абель не один в этом мире. Она смотрела на него и видела в его глазах ту же решимость, с которой он смотрел на неё, когда они только познакомились. Но внутри неё боролись две силы: инстинкт выживания, кричавший «не бери лишнего», и что-то другое, более тёплое. Она закусила губу. Пальцы её сами собой начали теребить край карты — она мяла его, не замечая.       Она хотела сказать «нет». Слова уже вертелись на языке: «это слишком опасно», «он нас задержит», «мы не можем». Но она посмотрела в глаза Абелю — и увидела там тот же страх, что был у неё самой, когда дед объявил о помолвке. —Ты хочешь взять его с собой? — спросила она, хотя ответ уже знала. —Я должен.       Айка медленно выдохнула. Она снова посмотрела на карту, на крестик у моста, потом перевела взгляд на лампу. Пламя качнулось, тени заплясали. —Мы возьмём его. — Слова дались ей с трудом, но она произнесла их твёрдо. — Я поговорю с папой. Он поймёт.       Абель облегчённо выдохнул, и в его глазах появилась благодарность. Он хотел что-то сказать, но Айка подняла руку, останавливая его. —Но ты должен быть готов, что если он не сможет бежать быстро — мы не бросим его, но нам придётся тащить его на себе. Это риск. Ты понимаешь?       Абель кивнул. — Понимаю. Я понесу его, если придётся.       Они пожали друг другу руки — твёрдое, мужское рукопожатие, хотя обоим было по семь. И в этом жесте было больше обещаний, чем в любых словах.       На следующее утро она снова отправилась на Запретные земли. На этот раз Абель ждал её у калитки интерната с мальчиком, который держал его за руку.       Джером был худым и бледным, с тёмными кругами под глазами. Волосы падали на лицо неровными прядями, одежда — старой и потёртой, но чистой. В руках он сжимал маленького деревянного коня — игрушку, которую, казалось, никогда не выпускал. Он смотрел на Айку с настороженностью и любопытством, и его пальцы дрожали на руке Абеля. —Айка, это Джером. Джером, это Айка. Она моя подруга, и она поможет нам.       Мальчик робко улыбнулся и спрятался за спину Абеля. Айка присела на корточки, оказавшись с ним на одном уровне. Она заметила, что деревянный конь был стёрт до блеска — видимо, мальчик гладил его постоянно, успокаивая себя. —Привет, Джером. Не бойся. Мы будем заботиться о тебе.       Она протянула руку. Мальчик, поколебавшись, взял её. Пальцы были холодными и тонкими, как спички, и Айка почувствовала, как сильно они дрожат. Она сжала их чуть крепче. —Вы правда возьмёте меня с собой? — спросил он тихо. — Я не хочу здесь оставаться. Там страшно. —Правда. Мы не оставим тебя.       Джером посмотрел на неё своими огромными тёмными глазами, и в них блеснули слёзы. Он прижал коня к груди и прошептал: — Я буду хорошим. Я не буду мешать. Я умею молчать.       У Айки сжалось сердце. Она обняла его — такого маленького и беззащитного. В этот момент она поняла, что не пожалеет о своём решении. Никогда. —Ты не будешь мешать. Ты будешь с нами.       Они пошли в убежище, и по дороге Айка не стала рассказывать план. Она просто показала Джерому карту — лишь на несколько секунд, чтобы он запомнил дорогу к мосту. Но больше ничего не говорила. Меньше слов — меньше шансов, что кто-то услышит. Она заметила, что Джером постоянно оглядывается, и его дыхание сбивается от каждого шороха. Абель шёл рядом, положив руку ему на плечо — успокаивал.       В подвале Айка разложила карту и пальцем обвела маршрут. Она не говорила «в ночь бала», она просто показала дату — пять зарубок на доске, которые они вырезали в прошлый раз. Джером понял. Он кивнул, теребя гриву деревянного коня. — Ноэль вчера видел меня с Джеромом, — сказал Абель, когда они собрались уходить. — Спрашивал, куда я его веду. Я солгал, что мы просто играем. Но он не выглядел убеждённым. Сказал, что проследит за мной.       Айка нахмурилась. Она уже замечала, что Ноэль слишком часто оказывается рядом в последнее время. Слишком часто задаёт вопросы. Слишком пристально смотрит. Тогда она не придала этому значения — списала на его обычную агрессивность. Но теперь слова Абеля сложились в тревожную картину. Она почувствовала, как пальцы снова онемели — от страха. Она сжала их в кулак, чтобы вернуть чувствительбудешьсэ — Он может быть осведомителем деда, — сказала она медленно. — Я скажу отцу. А ты будь осторожен. Не показывай, что мы знаем. И не встречайся здесь завтра — вдруг он следит. Если нужно, передай записку через Тома. — Понял. — Абель кивнул, и в его глазах мелькнула тревога, которую он тут же спрятал.       Вернувшись домой, Айка первым делом пошла в мастерскую матери. Мито сидела за столом, перебирая кисти, но руки её дрожали — она тоже чувствовала приближение опасности. — Мама, нам нужно поговорить.       Мама подняла глаза, и в них была та же тревога. — Я знаю. Я чувствую, что время пришло.       Айка подошла ближе и, не говоря ни слова, показала матери свою ладонь с пятью загнутыми пальцами. Затем убрала два — осталось три. Мито побледнела. — Папа сказал две недели, но я думаю, нужно раньше. Дед предложил мне помолвку с сыном Лира.       Мито опустила кисть и приложила руку к груди. Её дыхание перехватило. — Он что? Как он мог? Ты же ещё ребёнок! — Он не спросил моего мнения. Он просто сказал, что так будет.       Мама встала, подошла и обняла её. В этом объятии было столько защиты, сколько Айка не чувствовала за последние дни. И в этом тепле она позволила себе на секунду закрыть глаза и выдохнуть. — Мы не допустим этого. Мы уедем раньше. Я поговорю с твоим отцом сегодня же. — Мама, — сказала Айка, отстраняясь, — я должна тебе кое-что сказать. Абель хочет взять с собой одного мальчика из интерната. Его зовут Джером. Он сирота, он ментально младше нас. Абель боится, что после его побега мальчика будут бить. Я согласилась.       Мито нахмурилась, но затем посмотрела в глаза дочери и увидела там сталь. Она кивнула. — Ты правильно сделала. Мы не можем оставлять слабых за спиной. Я скажу отцу. И ещё — что насчёт Ноэля? — Абель сказал, Ноэль следит за ними. Он подозревает.       Мито сжала губы и посмотрела в окно, где уже сгущались сумерки. — Тогда мы будем действовать быстрее. Сегодня же пересмотрим план.       Вечером, когда дом погрузился в тишину, в комнату Айки вошёл отец. Он выглядел уставшим — под глазами залегли тени, а на лбу блестела испарина, хотя в комнате было прохладно. Но глаза горели. — Я знаю о помолвке. И о Ноэле. Твоя мама мне рассказала. Ты права — он почти наверняка работает на деда. Мы уедем через пять дней, в ночь бала. Но нам нужно изменить план. — Почему? — Потому что если Ноэль следит за Абелем, он знает о вас. Возможно, он уже доложил деду. Нам нужно уйти тихо, но быстро, и у нас не будет времени на долгие сборы. Ты должна быть готова бежать в любую секунду.       Айка кивнула, чувствуя, как напряжение сжимает грудь. Она машинально потрогала булавку-птицу, которую носила на воротнике — отец отдал её накануне. Холод металла был как обещание. — Папа, Ноэль видел, как Абель гулял с Джеромом. Он не знает про наш план, но он подозревает.       Отец подошёл к окну, посмотрел в темноту. Он стоял так долго, что Айка уже хотела спросить, что он видит, но он заговорил сам: — Если он подозревает, но не знает точно — у нас есть преимущество. Но мы должны быть готовы к тому, что в ночь побега он попытается нас остановить. Ты готова? — Да, папа.       Он повернулся и протянул ей маленькую коробочку. Внутри лежал ключ — старый, бронзовый, с гербом Камеронов. Она взяла его, и он показался ей тяжелее, чем был на самом деле. — Это дополнение к нашему плану, — сказал он, и Айка поняла, что он имеет в виду тот ночной разговор, когда он впервые открыл ей правду. — Ключ от сейфа деда. Там компромат. Если мы его заберём, дед потеряет рычаги давления на старейшин. Нам будет легче скрыться. Но достать его сможешь только ты — никто не заподозрит ребёнка в кабинете. Ты справишься?       Айка сжала ключ в ладони, ощутив холод, проникающий в кожу. — Справлюсь.       Она помнила, как отец учил её не только драться, но и действовать в темноте, полагаясь на пальцы и память. Тогда, год назад, в Запретных землях, эти навыки уже спасли её. Теперь они пригодятся снова.       На следующий день произошло неожиданное. Айка сидела в мастерской, помогая матери разбирать старые эскизы, когда дверь приоткрылась, и на пороге появилась бабушка Агнес.       Это было так неожиданно, что Айка замерла. Бабушка редко заходила в мастерскую — она считала это «чуждым занятием». Мито медленно опустила кисть. Бабушка вошла, прикрыла за собой дверь и остановилась у стола. Айка заметила, что её руки, обычно безупречно чистые, сегодня были в каких-то тёмных пятнах — похоже на землю или сажу. И она странно оглянулась на дверь, прежде чем заговорить, как будто проверяла, не подслушивает ли кто. — Я знаю, что вы задумали, — сказала она тихо.       Айка почувствовала, как земля уходит из-под ног. Мама побледнела и встала. — Матушка, я могу объяснить…       Но бабушка подняла руку, останавливая её. Её пальцы дрожали — Айка никогда не видела её такой. — Я не слепая. Я знаю, что мой муж — жестокий человек. Я знаю, что он хочет использовать Айку как пешку. И я знаю, что вы собираетесь бежать.       Она подошла к Айке и взяла её за руки. Её пальцы были сухими и горячими, и в этом прикосновении было столько нежности, сколько Айка никогда не чувствовала от неё раньше. Но Айка всё же заметила, как бабушка снова бросила взгляд на дверь — нервный, быстрый. Внутри у Айки шевельнулось сомнение. «Не ловушка ли это?» — мелькнула мысль. Она вспомнила, что говорил отец: «Никому не доверяй». Но бабушка сжала её пальцы так крепко, что сомнение растаяло. — Я всю жизнь была связана этим домом, этими правилами. У меня никогда не было выбора. Меня выдали замуж в шестнадцать лет за человека, которого я не любила. Я смотрела, как он унижает твою мать только за то, что она японка. Я видела, как он ломает твоего отца. И я ничего не могла сделать. Но я могу помочь тебе.       Она вытащила из кармана маленький бронзовый ключ — точно такой же, как тот, что дал отец. Айка опешила. Два ключа? — Это ключ от сейфа твоего деда. Там хранятся документы, которые он собирал годами — компромат на старейшин, финансовые махинации. Если вы заберёте их, он не сможет вас преследовать. У него не будет власти. — Она вложила ключ в ладонь Айки, и он был тёплым от её тепла. — Бабушка… спасибо. — Не благодари меня. Просто будь осторожна. Он опасен. Если он узнает, что вы планируете, он не остановится ни перед чем.       Она обняла Айку — впервые за многие годы — и Айка почувствовала, как бабушкины руки дрожат. А ещё она ощутила резкий запах — как будто от бабушки пахло дымом. Странно. Агнес никогда не курила. Но Айка не стала спрашивать — не было времени. — Я хочу, чтобы ты знала: я всегда гордилась тобой. Ты не такая, как мы. Ты сильнее.       Она отстранилась, вытерла глаза и вышла. Айка стояла, сжимая два ключа — один от отца, другой от бабушки — и чувствовала, как слёзы текут по щекам. Но где-то в глубине души остался червячок сомнения. Почему у бабушки был второй ключ? Почему она так нервно оглядывалась? Она решила спросить у отца, но потом забыла — навалились другие заботы.       Четыре дня до бала. Айка готовилась, как солдат перед битвой. Каждый вечер она тайком спускалась в подвал и тренировалась открывать старый замок, который нашёл отец — такой же механизм, как в сейфе деда. Она отрабатывала движения до автоматизма, чтобы в темноте действовать на ощупь. Отец когда-то научил её базовым приёмам самозащиты — подсечкам, уклонениям, рывкам, — но в семь лет силы всё ещё не хватало для настоящего боя. Поэтому он сделал упор на другое: на умение не паниковать, на быстрые решения, на использование окружения. Айка помнила его слова: «Если враг сильнее — не дай ему застать тебя врасплох. Используй всё, что под рукой». Эти уроки уже спасали её год назад, когда она впервые столкнулась с хулиганами на Запретных землях. Теперь они должны были спасти её снова.       Она продолжала встречаться с Абелем и Джеромом, но теперь не в подвале, а в укромном месте за старой оранжереей — так безопаснее. Она приносила еду, тёплую одежду, книги. Джером постепенно привыкал к ней, перестал прятаться, иногда даже улыбался, когда Айка читала ему вслух. Но он всё ещё крепко сжимал деревянного коня и вздрагивал от каждого резкого звука. Однажды, когда они сидели в зарослях, Айка заметила, что Абель грустен. — Я боюсь, — признался он. — Боюсь, что что-то пойдёт не так.       Айка взяла его за руку. Пальцы были холодными, и она сжала их — так же, как сжимала свои, когда боялась. — Мы справимся. Мы вместе.       Джером, сидевший рядом, вдруг сказал тихо: — А если Ноэль придёт? Он страшный. Он бьёт.       Айка посмотрела на него и твёрдо ответила: — Если Ноэль придёт, я закрою тебя собой. Я не дам ему тебя тронуть.       И она сама удивилась, как легко эти слова сорвались с губ.       Ночь бала. Особняк гудел, как потревоженный улей. Гости в дорогих платьях и сюртуках заполняли бальные залы, музыка лилась из всех дверей, смех и звон бокалов заглушали шаги. Айка стояла перед зеркалом в белом платье с серебряной вышивкой. Она чувствовала себя фарфоровой куклой. В потайном кармане, пришитом матерью к подкладке, лежали два ключа и булавка-птица. Она поправила булавку — и она уколола палец. Капелька крови выступила на белой ткани, но Айка не обратила внимания. Это было хорошим знаком: кровь означала, что она жива.       В дверь постучали, и вошла мама. На ней было тёмно-синее платье, подчёркивающее глаза, но выглядела она уставшей, хотя в глазах горел огонь. — Всё готово. Твой отец ждёт у чёрного хода. Через час мы уедем. — Мама, я боюсь.       Мито подошла и обняла её. Айка почувствовала запах её духов — лаванда и ваниль — и на миг ей показалось, что всё будет хорошо. — Я тоже. Но мы должны быть сильными. Ради друг друга. Ради Абеля и Джерома.       Айка глубоко вдохнула и кивнула. Она выпрямила спину, расправила плечи и вышла из комнаты.       Она нашла деда в бальном зале. Он стоял у камина с бокалом в руке, разговаривая с каким-то старейшиной. Айка подошла, сделала реверанс и улыбнулась — той самой улыбкой, которую отрепетировала за последние дни. Она чувствовала, как булавка-птица жжёт кожу у ворота, но держала лицо. — Дедушка, я хочу поблагодарить вас за этот вечер. Я никогда его не забуду.       Дед посмотрел на неё с лёгким удивлением, но улыбнулся в ответ. В его глазах мелькнуло что-то похожее на гордость. — Ты очень красива сегодня, Айка. Ты гордость нашей семьи.       Айка улыбнулась, но в этой улыбке не было тепла. Это был последний раз, когда она его видела.       Она выскользнула из зала и побежала по коридору. В кармане — два ключа. Она проскользнула в кабинет деда, на ощупь в темноте нашла сейф. Сердце колотилось так сильно, что казалось, его слышно во всём доме. Она вставила первый ключ — не подошёл. Второй — щёлкнул, и дверца открылась. Она вытащила папку с документами, сунула за пазуху, закрыла сейф. Руки дрожали, но она не останавливалась.       Когда она вышла из кабинета, в коридоре раздались шаги. Из тени появился Ноэль. Он держал в руках нож — не игрушечный, настоящий, с длинным лезвием. И ухмылялся. На лбу у него красовался свежий шрам — видимо, от какой-то драки. Айка похолодела. Её пальцы свело судорогой, она не могла пошевелить ими. — Думала, я просто так тебя не трогал? Дед обещал мне свободу и деньги, если я приведу тебя к нему. Ты даже не представляешь, сколько ты стоишь, маленькая принцесса.       Айка не паниковала. Она вспомнила уроки отца: «Используй всё, что под рукой». Она заставила свои онемевшие пальцы сжаться, схватила тяжёлую чернильницу со стола и метнула её в Ноэля. Она попала ему в плечо — не в лицо, но он пошатнулся, и этого мгновения хватило, чтобы она рванула к двери. Она знала, что в прямой драке с ножом у неё нет шансов, но она могла выиграть время.       Но из-за угла выскочила охрана — четверо вооружённых людей. Айка замерла на секунду, но затем в голове пронеслась мысль: «Не стой». Она нырнула в боковой проход, ведущий на кухню, и выскочила через служебную дверь в сад.       Сзади раздались крики. Она бежала, не разбирая дороги, ветки хлестали по лицу, подол платья разорвался о шиповник. Она чувствовала, как воздух рвёт лёгкие, как сердце готово выскочить из груди. Но она не останавливалась.       И тут она увидела Абеля. Он стоял у калитки, держа за руку Джерома, который прижимал к груди коня. Рядом с ними был отец — с каким-то прибором в руке, похожим на старый фонарь. Мама уже сидела в автомобиле, который стоял с заглушённым двигателем в тени деревьев. — Бегите! — крикнула мама, распахивая дверцу.       Они запрыгнули внутрь. Айка — на заднее сиденье, сжимая папку с документами. Джером оказался у неё на коленях, дрожа, но молча. Абель сел за руль, повернул ключ — двигатель ожил с тихим урчанием. — Держитесь! — крикнул он и вдавил педаль газа.       Машина рванула с места. Из-за поворота выскочили мотоциклы охраны с зажжёнными фарами. — Они настигают! — крикнул отец, выглядывая назад.       Он откинул заднее сиденье, достал второй прибор — маленький цилиндр с мигающей лампочкой. Он нажал на кнопку — ничего. Лампочка моргнула и погасла. Отец выругался и начал трясти прибор, стучать по нему кулаком. — Не работает! — закричал он.       Айка почувствовала, как холодный пот заливает спину. Она видела в зеркало заднего вида, как мотоциклы приближаются, их фары разрезают темноту. Она сжала Джерома сильнее, прижала его голову к себе, чтобы он не видел. В груди разрастался страх, такой плотный, что нельзя было вздохнуть. — Папа, что нам делать? — крикнула она.       Отец в отчаянии ещё раз ударил прибор о сиденье — и вдруг лампочка загорелась ярко-фиолетовым светом. — Закройте глаза! — заорал он и швырнул цилиндр в открытое окно.       Яркая фиолетовая вспышка озарила ночь. Все фары на мотоциклах погасли, двигатели заглохли, мотоциклисты, ослеплённые, заметались по дороге. Айка почувствовала лёгкое жжение на коже — побочный эффект импульса. На её запястье остался бледный фиолетовый ожог, который будет саднить ещё несколько дней, но это было лучше, чем пуля.       Они мчались по ночным улицам Октавии. Ветер свистел в ушах, мелькали огни, сзади стихал рёв заглохших моторов.       Отец тяжело дышал, опираясь на сиденье — активация устройства отняла слишком много сил. Он повернулся к Айке, и она увидела его бледное лицо, покрытое потом. — Мы сделали это, — прошептал он.       Абель повернул на южную окраину, к старому мосту. Там, за рекой, начиналась новая жизнь.       Они пересекли границу на закате следующего дня. Айка стояла на берегу реки, глядя на воду. Солнце клонилось к горизонту, окрашивая небо в золото и розовый. Вода была холодной, но она не чувствовала холода. Она смотрела на свою ладонь — на ней всё ещё был фиолетовый ожог, но он уже почти не болел. Булавка-птица всё ещё была приколота к воротнику — она потеряла одну камею, но это не имело значения. — Посмотри, — сказала она, показывая в небо. — Птицы.       Там, в вышине, летела стая птиц, направляясь на юг. Их полёт был уверенным и правильным. Они знали, куда летят.       Айка посмотрела на своих спутников. Мама стояла рядом с отцом, обнимая его. Джером сидел на траве и гладил деревянного коня, его лицо впервые было спокойным. Абель стоял рядом с Айкой, и их руки переплелись. — Мы тоже птицы, — сказала она тихо. — И мы летим на юг.       Абель улыбнулся. — Мы летим домой.       Айка поняла, что дом — это не место. Дом — это те, кто рядом. И где бы они ни оказались, они будут вместе. Всегда.       Они пошли вперёд, по тропе, ведущей через долину — к побережью, где, как обещал отец, их должен был ждать корабль до Японии. Где-то далеко позади осталась Октавия. Остались стены, которые душили, и правила, которые ломали. Всё осталось позади, как старый сон.       Айка шла вперёд, и рядом шли те, кого она любила. Мама и папа, рискнувшие всем. Абель и Джером, ставшие её семьёй. Она не знала, что ждёт их за поворотом, но чувствовала землю под ногами — твёрже, чем раньше. И знала, что никогда не оглянется назад.       Впереди было новое утро. Впереди была новая жизнь.       И впереди был дом.