Sensitive Saint Sacrifice

* 3,1415926535897932384626 * «Только попробуй не вернуться» * 15 июня. 15:34. Холл станции Баласан фиолетовой ветки Сеульского метрополитена.  Бомгю облизывает обветренные губы, прежде чем потянуть за ручку тяжелой двери входа на станцию.  Сегодня такой обычный день. Девушка на эскалаторе спотыкается о собственную ногу, и Бомгю по-рыцарски придерживает ее за локоть. Все как в дораме, которую они уже оба нарисовали в своей голове.  Конечно, она тут же в него влюбляется. 

Внимание всем постам 

Очень обычный день. В который Бомгю никак не может решить, главным героем сериала какого жанра он хочет быть сегодня. Закрывается от массовки большими наушниками и черной тряпочной маской для лица, устраивается на жестком сидении вагона метро и поворачивается к большому окну. На дальних станциях пятой ветки поезд едет не под землей, а значит можно рассмотреть как сменяют друг друга пейзажи мчащихся куда-то и сливающихся от этого в один человейников.  Представлять себе как оживают и убегают дома, пока Бомгю остается на месте.  И пытается выгнать из мыслей дурацкие розовые волосы, которые так по-панковски классно вписались бы в любой городской пейзаж. И которые обламывают ему тут всю дораму с красивыми девушками.  Если бы у Бомгю спросили как выглядит его споткнувшаяся о собственную ногу принцесса в беде, с которой судьба столкнула их пятью минутами раньше, он бы в жизни не вспомнил.  И почему он тогда помнит каждый цвет дурацкой попугайской кофты Ёнджуна с последних посиделок в их с Субином квартире? 

Срочный сбор

Бомгю укладывает голову на не самую удобную спинку сидения, пока в вагоне еще достаточно места, и продолжает пялиться в окно.  Поезда — завораживающее явление.  Они похожи на города — мечту путешественников. На то, что дарит тепло и уют как от вечерней лампы и является домом, но то, что при этом вечно в движении. Вечно в пути.  Засматриваясь на пейзаж за большими пыльными окнами, Бомгю не обращает внимания на то, как вагон постепенно, двигаясь к центру города, набивается людьми. Закон о том, что после полудня все лишь разъезжаются по окраинам, давно не работает.  Как и многие законы в этой стране.  Увлеченный своим представлением поезда-аки-летящего-за-сокровищем-Мории-дракона, не замечает Бомгю и того, как на станции Омокгё в вагон заходит взрослый мужчина, немного нервно озирающийся по сторонам своим холодным взглядом. Мужчина этот словно раскладывает каждого своего случайного попутчика по каким-то одному ему известным критериям.  Но думать о дурацких розовых волосах и драконах почему-то волнительнее. 

Угроза теракта в Сеульском метро. Пятая ветка. Между станциями Йоидо и Мапо

16:12. Станция метро Йоидо.   Поезд останавливается резко, с характерным и очень противным звуком скрежета колес на металлических рельсах. Бомгю не успевает ухватиться за поручень и улетает в угол вагона, больно приложившись позвонками о край сидушки. Наушники и маска слетают с его головы и остаются лежать в стороне.  

Отдел НБР подключен к консультированию операции

Потирая ушибленное место, Бомгю поднимает глаза на сидевшего рядом с ним еще несколько мгновений назад мужчину. Того самого, осматривающего до этого внимательным взглядом вагон. Тот стоит, протянув руку к рычагу экстренного торможения, который явно только что опустил.  Оглядываясь, Бомгю понимает, что они остановились прямо на мосту. Из больших окон открывается вид на переливающийся огнями, уже готовящийся к вечеру, Сеул. Но вокруг них — только тонкие рельсы, прокинутые по мосту на большой высоте и со всех сторон окруженные обрывом.  — Вспомнил, что не выключил утюг? — Бомгю саркастично изгибает бровь, обращаясь к мужчине, который все еще держится за рычаг. А потом переводит взгляд на пузырёк у него в руках и замирает. 

Внимание всем постам

*** 16:10. Торговый центр напротив Каннамского Управления НБР.  — А эта тебе как?  Сынчоль крутится возле зеркала, пытаясь привыкнуть к собственному отражению.  Надо сказать, он быстро вошел во вкус для человека, отрицающего слово “мода” всем своим естеством.  — Она слишком… — тянет своим тоновым акцентом Минхао, думая как бы так выбрать из всех эпитетов, пришедших ему в голову, наименее оскорбительный. — Как у гопника.  Сынчоль фыркает от смеха, продолжая рассматривать как сидит на нем спортивная куртка, но поворачивается, когда Минхао с надеждой протягивает ему притащенный из зала пиджак. Психолог с ироничной просьбой сжимает тонкие губы, но Сынчоль только начинает хохотать, просто представив себя в этом безобразии:  — Да если дедушка увидит меня в таком, он вспомнит все приемы войны за независимость, — он смеется открыто, но все-таки забирает у Минхао расшитый непонятно чем кусок ткани и накидывает его на свои широкие плечи.  — О боже, нет, забудь, — теперь ржать начинает уже сам психолог, тут же понимая, насколько нелепая это была идея. — Дай сюда.  Сынчоль легко расстается с вещью, но вместо того, чтобы отдать в руки, накидывает ее теперь уже бурчащему что-то недовольно Минхао на квадратные худые плечи и расправляет лацканы.  Такое ощущение, что сегодня все пытаются от чего-то отвлечься. Как будто сама фраза “что-то не так”, витает в воздухе и грозится прилипнуть к любому прохожему. От этого хочется забиваться в шумные кофейни или торговые центры, лишь бы обезопасить от нее себя и своих близких.  Как будто что-то должно произойти или уже произошло.  — В любом случае, нам нужно, чтобы на слушании ты выглядел прилично, а не как будто пришел забить стрелку судье…  Причитания Минхао останавливает громкий звонок его телефона. Сынчоля это удивляет, потому что почти всегда этот телефон остается в беззвучном режиме. Его товарищ по шопингу обеспокоенно смотрит на пришедшее от Мингю сообщение:  — Что-то случилось в Управлении, — говорит он, — мне нужно срочно вернуться.  Сынчоль моментально щурится от пробежавших в груди мурашек волнительного предчувствия: — Можно с тобой?  Минхао поднимает на него сбитый с толку взгляд:  — Кажется, нужно. 

Внимание всем постам

*** 16:10. Первый этаж полицейского участка.  — Ты совсем помешался на работе! Ты хотя бы помнишь, когда у меня день рождения? Или, может, хотя бы как меня зовут?! — И ты это мне говоришь? О помешательстве?! — тут уже даже демонстрирующий до этого тибетское терпение Субин не выдерживает. — Знаешь что? — он разворачивается и делает шаг, нависая из-за своего роста над Сынкваном, который пытается довести его до белого каления всё и так нервное утро, а потом весь нервный день. — Знаешь куда засунь себе свои претензии? Я вам с Бомгю не нянька, чтобы это все слушать. Мне надоели твои психи из-за того, что тебе просто нечем заняться. Ты закрываешь рот и возвращаешься на смену, и это прямой приказ лейтенанта.  — Ах вот как ты…  Сынкван набирает в легкие воздух для ответа, но их отвлекает обеспокоенный голос сбежавшего по лестнице дежурного:  — Лейтенант Чхве, срочный выезд. Поезд метро резко затормозил на мосту, есть угроза очередного теракта.   Субин смотрит на часы, прикидывает что-то в своей голове и поднимает на Сынквана круглые глаза, в которых не остается и капли недавней злости. 

Внимание всем постам 

*** 16:24. Станция метро Йоидо. — Никому не двигаться! — повелительно вскрикивает мужчина, отпуская наконец рычаг экстренного торможения, расположенный внутри вагона.  Следом за его повелительным возгласом следует испуганный вскрик молодой девушки, на которую обеспокоенно косится Бомгю. Окинув взглядом тех пассажиров, которых видит с пола, он замечает, что кто-то держится за ушибленные при торможении конечности, кто-то очень испуган, но все находятся в сознании и не нуждаются в экстренной помощи. Во всяком случае, пока.   — Прости, — нарочито вежливо окликает потенциального преступника Бомгю, когда тот отворачивается проверить вагон, чтобы вернуть к себе его внимание.  — Я сказал заткнись! — рыкает мужчина. Каждое движение ампулы в его пальцах заставляет Бомгю почувствовать неприятный холодок, пробегающий по спине. Но он понимает, что если оружие не пошло в ход сразу, у него есть и другая цель. — Если увижу кого-то с телефоном… — предупреждает нарушитель спокойствия, оглядывая пассажиров.  Будь он с пистолетом, все было бы куда понятнее.  Мужчина при близком рассмотрении оказывается куда моложе, чем на первый взгляд. Как будто это печать тревоги и решительности прибавила ему десяток лет. У него короткостриженные черные волосы и довольно обычное, как специально ничем не примечательное, азиатское лицо: идеальное для актера массовки какого-нибудь второстепенного боевика. Только нездоровый блеск в глазах отличает его от остальных.  Помимо них в вагоне находится с три десятка людей. И все замирают в ожидании. Вряд ли в Сеуле остался еще хоть один человек, не знающий о том, что творится с городом вот уже полгода и не боящийся попасть в руки тайно и умело действующей организации.  Здесь пожилая пара, компания из подростков, вероятно прогуливающих школу, молодой человек с букетом цветов в военной форме (видимо, в увольнении) в противоположном углу и еще десяток сливающихся в один портрет людей.   Бомгю хмыкает, смотря на то, как у срочника дрожат коленки. Действовать, видимо, придется самому, скрывая дрожь в собственных.  — Можно я просто сяду? — спрашивает полицейский, вспоминая что о его работе в нем сейчас ничего не говорит, и это единственное, что может сыграть ему на руку. Вновь незаметно пробегая глазами по вагону, Бомгю отмечает, в каких углах стоят камеры наблюдения. — На полу капец неудобно.   — Это последнее, что тебя сейчас должно волновать, — цедит мужчина сквозь зубы.  — Догадываюсь, — кривится Бомгю, снова глядя на большую стеклянную ампулу. *** 15:33. Управление Национального Бюро расследований. Двадцать третий этаж.  — Сегодня, сегодня, сегодня, — подпрыгивает на месте Чан, пытаясь достать до лица начальника, чтобы тот наконец обратил на него внимание.  — Да знаю я, что сегодня, — Мингю пытается отмахнуться от него, а большой рукой защищает свой кофе, чтобы не дай бог не пролить дневную дозу душевного равновесия.  — Бруно Марс уже сегодня! — не унимается Дино. — Ты вообще понимаешь, сколько я ждал этого дня!!!  — Да, поверь, я считал их вместе с тобой. Мы все. Ты же не оставил нам выбора.  — Семьдесят семь, — говорит откуда-то, как будто отовсюду сразу, голос, поразительно напоминающий голос Тэхена.  Это звучит так странно, что заставляет даже Чана остановиться и замолчать.  — Чего? — Мингю, переспрашивая, даже не может понять, в какую сторону обратиться. Вертится на месте, оглядываясь по сторонам. — Кто здесь?  — Чан купил билеты на концерт 30 марта, — поясняет Тэхеновский, но явно механический голос из ниоткуда. — А сегодня 15 июня. Прошло семьдесят семь дней.  Мингю и Дино недоуменно переглядываются.  — Ты завел себе портативную копию? — разводит руками Мингю, вскидывая голову к потолку, но тут же снова прижимает к себе заветный стаканчик, боясь расплескать святую жидкость. — Заменил себя на робота? Вопрос “и что поменялось” остается предусмотрительно неозвученным.   — Почти.  А это им отвечает уже вывернувший из-за угла, а по виду как будто вылезший из склепа древней пирамиды, долговязый техник. Кай отряхивает волосы от пыли и закашливается, одновременно размахивая руками и пытаясь пояснить своими размашистыми жестами и интонациями:  — Мы с Тэхеном поставили эксперимент. Я знал, что система оповещения Управления была заменена на общую по зданию, и подумал, а что если настроить канал связи чисто между нами. И получилось!  — Ура, — говорит спокойный механический голос Тэхена из колонок по четырем сторонам большого помещения. Ему, кажется, нравится как это звучит, поэтому он повторяет еще пару раз. — Ура. Ура.  Механическое эхо прокатывается по холлу двадцать третьего этажа.  — Я бы предпочёл живого Тэхена, — бурчит Ли Чан, жмущийся к Мингю. — Но не потому что в нем больше эмоций. И откуда он это вещает? — спрашивает связист у Кая.  — Да отсюда, — разносится наконец не механический, а живой (ну, насколько это возможно) и настоящий голос коллеги. Тэхен выруливает из кабинета, в котором была открыта дверь. — Ты думал, как я иначе бы услышал, о чем вы говорите?  Пока Чан недоуменно хлопает глазами, а Мингю спасается большим глотком горячего кофе, Кай щелкает пальцами в подтверждение слов друга и снова называет один из ходов бессмертной партии.  Игра в интуитивные шахматы продолжается до тех пор, пока через холл на кухню не пытается прошмыгнуть незаметно фигура, которая, правда, тут же оказывается спаленной.  — Джонхан!  Джонхан останавливается, прикрывает разочарованно глаза и разворачивается на пятках со своей привычной приторной улыбкой. На нем узкие джинсы и черный пиджак, накинутый на светлую футболку, волосы как обычно торчат в разные стороны, как будто он только проснулся, несмотря на то, что шатается в Управлении и отлынивает от рутинных дел с самого утра.  — Господин начальник, — тянет он на крик Мингю, — так рад вас видеть.  — Ну раз рад видеть, иди сюда.  Дабы не тратить время на уговоры, Мингю пользуются своим любимым методом: в пару своих двухметровых шагов преодолевает расстояние между ними с лучшим другим и почти за шкирку тащит его в круг коллег.  Уже несколько дней Мингю отгоняет от себя странные мысли, что что-то не так. Казалось бы, самое страшное позади, они близко к ответу, все живы и работают вместе, но не замечать, что Джонхана явно что-то беспокоит, не получается.  А спросить в его случае — не вариант. Мингю прекрасно знает, какой начнет разыгрываться цирк вместо ответа.  — Вы все смотрите на меня так, как будто я пытался стащить хансолевский пончик, — цокает Джонхан, раздраженно скидывая лапу Мингю со своего плеча. — А ты пытался? — чисто для статистики уточняет Тэхен.  — Ну да, — Джонхан разводит руками. — Но вы-то не могли этого знать.  Он удивленно опускает голову, когда к его плечу с заискивающей улыбкой прилабунивается Ли Чан.  — Хён, представляешь, а я сегодня на Бруно Марса иду после работы.   — Ладно, хватит, — обрывает Мингю весь тарантиновский диалог, игнорируя и обиженный взгляд Чана и испепеляющий лучшего друга. — Я тебя не просто так от свидания с пончиком дернул. Есть новости по поводу нашего единственного свидетеля.  — Раскололся? — влезает нетерпеливо Джонхан, не дав договорить. Он усаживается на ручку большого кресла, в котором сидит игнорирующий их разговор и пытающийся раскопать что-то в настройках компьютера Кай. — Давай резче, я очень сильно хочу свой пончик.  — Черта с два. Пытался покончить с собой в камере, ожидая суда. Надзиратели вовремя его нашли.  Джонхан присвистывает и кривит тонкие губы.  — А разве самоубийство это не грех в его случае? — Для тех, кто поклоняется духам, скорее наоборот, — все оборачиваются на мягкий голос и только сейчас замечают стоящего в дверях на пути из кухни в холл Джошуа, — ведь это честь: стать одной из воинствующих душ, которые будут мстить за жестокость и убийства, — видя небольшой смятение всех вокруг он тушуется и обращается явно уже только к Джонхану. — Прости, я задолбался на кухне ждать.  — Кай, знакомься, — с приторной улыбкой говорит теперь уже Мингю. — Пончик.  Джонхан изображает трагикомичный фейспалм, а Джошуа недоуменно оглядывает себя, пытаясь понять, что в нем могло вызвать такие странные ассоциации.  Но возразить против сомнительного прозвища он не успевает. Вдруг включается знакомая им уже сирена оповещения безопасности, разносящаяся по всему зданию.  

Внимание всем постам 

— Надеюсь, это Кай с Тэхеном в своих экспериментах нечаянно не туда ткнули? — взмаливается Чан. — Мой концерт через четыре часа, можно без ритуальных жертвоприношений?  Но появившийся на пороге Джихун одним своим видом пресекает все дальнейшие шутки.   Он за секунду понимает, кто находится в помещении, и кивает Мингю. Молниеносно приближается ко всем собравшимся.  — Где Минхао? Вызывай его. Подключайте сервера к камерам метрополитена, — говорит он уже, обращаясь напрямую к сидящему в кресле технику. —  У нас заложники.  * 16:24. Станция метро Йоидо. — Здесь, — говорит мужчина, голос которого то и дело срывается на ноты выше, кивая на большую ампулу в своей руке, — смертельный вирус. Один из тех, что разрабатывали японские отряды смерти. Я разобью его, если кто-то из вас пошевелится, возьмет телефон или если поезд тронется с места, всем ясно? — Биологическое оружие запрещено законом, — говорит Бомгю, пытаясь звучать спокойно и отвлечь на себя как можно больше внимания. И добавляет на всякий случай. — Или я что-то пропустил? Давно не читал новости.  — Они! — громко вскрикивает мужчина, вытягивая руку с ампулой перед собой и заставляя всех испуганно вздрогнуть. — Они безжалостно убивали людей, испытывая на них смертоносные вирусы. Им было мало простых издевательств. Перед тем как отрезать людям руки и ноги, они заражали их болезнями, чтобы было еще интереснее отслеживать результаты.  — И ты планируешь сделать то же самое? В чем смысл? — видя, что мужчина замахивается, Бомгю выставляет руки вперед в примирительном жесте. — Я просто спросил.  — Я не разобью ее, если наши условия будут выполнены, — говорит мужчина, вновь отпуская руку с бактериологической бомбой. — Я знаю, что вы слышите меня, — мужчина поворачивается к рации связи с машинистом, расположенной в каждом вагоне. — Передайте своим политикам, чтобы немедленно начали депортацию из страны всех лиц японской национальности. Процесс разрыва дипломатических отношений с Японией должен начаться немедленно. Иначе Сеул утонет в крови.  Бомгю цокает языком:  — Чел, ты в курсе, что это расизм?  Чтобы набраться смелости сказать каждое свое следующее слово, он прикрывает на секунду глаза и возвращается воспоминаниями на продуваемую крышу, где от ветра его закрывают ласковые прикосновения.  Одно только желание вернуться в кольцо этих рук заставляет его не опускать собственные.  16:19. Управление Национального Бюро расследований.  — Будете управлять операцией отсюда, отряды полиции уже на местах на обеих станциях, с двух сторон от моста. Минхао за координатора. Сынчоль и Джошуа нам понадобятся, вдруг узнают кого-то из толпы. Что, если террорист не один? Перенесите сюда все экраны. Камеры в метро записывают звук?  — Нет, — сидящий за настройками Кай быстро перебирает клавиши клавиатуры, пытаясь настроить четкость переданного ему техниками метрополитена изображения. Постепенно на экранах появляются несколько тормозящих картинок вагона новенького поезда.  — Я умею читать по губам, помнишь, — тихо говорит Ли Чан, косясь на начальника.  Джихун зависает на секунду, словно что-то вспоминая: — Ах да. Твои навыки любви к болтовне поражают на всех уровнях.  — Он даже сейчас меня обижает, — вздыхает Дино, косясь с обидой на Джонхана, пока тот умиленно ему улыбается.  Связист вообще весь день внимательно наблюдает за коллегой и не может понять, откуда в Джонхане в последнее время взялась та нервозность, которой в нем не было даже первые дни после похищения Сектой. Сейчас, пусть он и старается этого не показывать, все его жесты выглядят отчаянными и дергаными.  — Стойте, — прерывает их Кай, — машинист включил канал, преступник сам вышел с ним на связь из вагона. Звук плохой, но я попробую вытащить максимум.  — Хорошо, — кивает Джихун. — Субин и другие с двух сторон от моста. Ждут наших команд. — Из-за того, что поезд на мосту, спецотряды ничего не могут сделать. Не взрывать же нам мост. К вагону не подойти и не подъехать, — голос Тэхена меняется со своей обычно размеренной интонации на более скачущую от того, что даже ему в голову не приходит ни единая идея что делать и как вытащить оттуда людей.  — Подождите, — прерывает Джонхан тихим голосом, но его все слышат. Он наклоняется над не самой четкой картинкой и прищуривается. — Это что, Бомгю?  Все, находящиеся в комнате, склоняются к экрану, чуть не стукаясь носами и пытаясь рассмотреть пиксельное изображение, но мелированные пряди сразу же привлекают внимание.  — Пытается втереть что-то террористу? — закатывает Джихун глаза. — Походу. С одной стороны, хорошо, что там сотрудник полиции. А с другой, что он сделает без оружия и связи с нами?  — Нужно предупредить Субина, — Мингю поднимает уже телефон, но Джихун останавливает его руку.  — Это сейчас неважно. Только собьешь его, если он сам еще не догадался. Смотрите, у него видимо нет оружия.  — С оружием бы он и не прошел в метро, спасибо металлоискателям, — пожимает Мингю плечами. — Они всегда придумывают что-то другое. Смотрите, у него что-то в руках.  — Что-то вроде… ампулы? Тоже с фосгеном?  Сынчоль опускает воспаленные глаза, когда на него обращаются взгляды всех находящихся в комнате.  — Ну, — не церемонится Джихун, — ты можешь хотя бы определить, что в пробирке?  Сынчоль только отрицательно ведет головой, не поднимая глаз.  16:36. Станция метро Йоидо. — Модифицированный вирус бубонной чумы, — объясняет мужчина, с удовольствием раскручивая пузырек в узловатых пальцах. — Летальный исход за считанные часы. Как только ампула разобьется, начнется молниеносная эпидемия. Конечно, врачи быстро вычленят нужный штамп для противоядия, но как минимум вы все здесь — умрете и станете сосудами для духов вонгви во имя возмездия. Станете частью нашей армии. Бомгю, слушая весь этот бред, остается только мысленно умолять людей не паниковать раньше времени.  — Ты собираешься умереть вместе с нами? — он продолжает задавать вопросы и отвлекать внимание преступника лишь на себя.  — Я под защитой духов, — гордо, но явно обеспокоенно, говорит мужчина. Каждая крупица его сомнения — накопленные баллы для Бомгю и тех, кто ждет его за границами захлопнувшихся дверей вагона. Даже в этой ситуации, Бомгю в шаге от того, чтобы не закатить глаза от этого заявления.  16:40. Управление Национального Бюро расследований.  — Политики ответили? — спрашивает Кай, нервно стуча пальцами рядом с клавиатурой.  — Что им, по вашему, делать? — злится Джихун. — Выселять из Кореи всех японцев? Это исключено. Как и иметь жертвы среди людей. И вот не допустить этого — уже наша задача. — Что можно сделать отсюда… — бормочет Ли Чан, с внимательной морщиной между бровей наблюдая за тем, как говорит с преступником Бомгю в вагоне поезда. Полицейский находится далеко от динамик и его слова почти невозможно разобрать.  — Там под окнами тьма журналистов… А этого сюда кто пустил?! — вскрикивает Мингю, оборачиваясь и видя в холле того, кого ожидал увидеть здесь последним.  Когда Джошуа оборачивается следом за всеми, его сердце ухает вниз.  Квон Сунён стоит, с довольной ухмылкой опираясь на косяк дверной арки, что ведет к лифту. — Я пустил, — говорит спокойно Джихун.  — Начальник решил довериться мне, если уж все равно пришлось хоть кому-то, — подмигивает Хоши, избегая прожигающего взгляда Джису. — Должен же кто-то сделать заявление от вашего имени на тв. Заодно буду транслировать все напрямую художнику.  — Художнику чего? — переспрашивает Мингю ошарашенно.  — Mister Policeman. — отвечает Чан за журналиста. — Это комикс про наш отдел, я в интернете видел.  — Ммм, — откуда-то из-за угла поддакивает не особо довольно Минхао, который нарезает круги по комнате, пытаясь придумать, как связаться с террористом в вагоне, — я тоже видел. Они меня совершенно безвкусно рисуют.  — Возможно это я виноват, — хихикает Хоши, — не запомнил во всех подробностях, что у тебя с изумрудами, а что с сапфирами, и все напутал.  — Я там похож на расфуфыренного павлина! — вскрикивает Минхао высоким тоном.  У Джонхана загораются совсем потухшие до этого глаза: — А в чем в таком случае несоответствие?  — Ой, — ядовито выплевывает Минхао, фокусируя на нем орлиный взгляд, — в том, что ты там такой весь из себя в белых блузках с жабо, а не в своих дырявых футболках с пятнами из-под пива.  — Вот поэтому я и не женюсь, — вздыхает Джихун, думая, что его никто не услышит, — драматичных разборок мне и здесь хватает. — Не поэтому, — бурчит Чан, и тут же прижимает уши, боясь по ним получить.  Пока Джонхан и Минхао строят друг другу передразнивающие рожицы, Джошуа вымученно улыбается. С появлением Сунёна он инстинктивно протягивает ладонь и незаметно берет Джонхана за холодную руку.  — А теперь заткнитесь наконец! — обрывает их все это время не отрывающийся от экрана Мингю. — Забыли, что у нас тут небольшая проблемка в виде угрозы применения бактериологического оружия?   Наступает мгновенная тишина.  Джошуа смотрит на Хоши, прищурившись. И только сильнее сдавливает прохладную руку, которую держит. От едкого взгляда журналиста не ускользает даже этот незаметный жест. Но он вскидывает брови и достает блокнот и ручку, демонстративно игнорируя направленный на него взгляд. Джихун разрешил присутствовать ему только без техники, чтобы потом первым выступить с заявлением от лица НБР.  Настолько сам ненавидит выступать перед людьми, что продал душу журналисту.  16:49. Станция метро Йоидо. — Не беспокойтесь, — пластмассовым голосом просит мужчина всех в вагоне. — Мы поедем дальше, как только власти Кореи приступят к выполнению требований.  Никакие власти ради тридцати человек в этом вагоне ни к какому выполнению не приступят, и Бомгю прекрасно это понимает. Даже жаль, что сегодня жанр серии своего сериала выбирал не он сам. Потому что он предпочел бы милую мелодраму с дурацкими свитерами, сережками в виде булавок и розовыми волосами, а не этот абсурдный недобоевик с поехавшим дядькой, угрожающим заразить всех чумой.  Личность мужчины все никак не может осесть у него в голове. Даже в те моменты, когда Бомгю в упор на него смотрит. Складывается ощущение, что Секта лишила его вообще каких-либо отличительных, выдающихся черт.  А Бомгю был уверен, что по-настоящему удачливые преступники должны быть чертовски харизматичны.  Наступает момент, где на решение у него остается только пара секунд. Бомгю замечает, что в середине поезда начинает тошнить (вероятно, от страха) ту самую девушку. И он, на последнее мгновение зажмурившись и вспомнив ощущения от поцелуя на крыше, вскрикивает:  — О нет! Она больна! Пробка! Я видел, как ты повредил пробку! В вагоне поднимается испуганный гул. Мужчина, держащий ампулу, теряется на какие-то доли секунды. Но Бомгю и этого достаточно, он продолжает намеренно кричать:  — Они тебя обманули! Вирус просачивается. В закрытом помещении нам всем конец!  Он сам оседает на пол и очень натурально закашливается, держась за горло.  — Этого не может быть, — говорит мужчина, рассматривая закупоренный сосуд.  Главное — действовать быстро. В таких условиях и так не особо развитая у человечества способность к критическому мышлению отключается окончательно.  — Внимание! — объявляет Бомгю, — в вагоне распылен смертельный вирус. Всем вам станет плохо в течение нескольких минут, смерть наступит в течение считанных часов, — он зажмуривается, слыша испуганные крики, но продолжает. — Сначала начнется кашель. Вас будет тошнить. Начнут трястись пальцы. Подскочет температура. И быстро появится сыпь.  — Ты врёшь! — кричит мужчина. Он подходит к ставшему цвета побелки Бомгю и резко за шиворот поднимает его, приближая к своему лицу.  — Хочешь проверить? — Бомгю знает, что тот чувствует его учащенное сердцебиение, начавшийся жар и покрасневшие вдруг белки глаз. — Иди проверь у них температуру. Думаешь, они все вдруг резко простудились? Мужчина кидает Бомгю обратно на пол, а сам также небрежно поднимает с пола бедную девушку. В вагоне раздается кашель и звуки рвоты. Он проверяет сначала ее, обнаруживая зашкаливающий жар. А после еще нескольких позеленевших людей, скатившихся на пол. И только потом ошарашенно поворачивается обратно к Бомгю.  — Я же говорил, — сгибаясь пополам от начавшей ломить кости боли, хрипит Бомгю. — Они не дали тебе задание. Они лишь хотели избавиться от тебя.  16:55. Управление Национального Бюро расследований.  — Какого черта происходит… — озадаченно, почти по слогам, озвучивает Мингю висящий в воздухе вопрос.  — Это неправда, — спокойно, даже заинтересованно, говорит Тэхен сбоку. Всеобщее внимание переключается на него. — Он назвал симптомы неверно.  — Ошибся? — недоуменно переспрашивает начальник. — Откуда ему знать верные симптомы? Или… — но затем он снова обращает внимание на экран, где закашливается и на пол опускается уже и сам преступник. — Что Бомгю делает?!  — Вызывает массовую истерию, — догадывается наконец Тэхен. — Пытается выиграть время. Людей очень просто напугать смертельной болезнью.  — Объясни, — взмаливается в панике Чан, видя как начинают задыхаться и падать на пол люди в вагоне, один за другим. — Что с ними?  — Коллективный психоз. Слышали же про 1518 год? — нарываясь на саркастичные взгляды, Тэхен терпеливо вздыхает. —  Что-то вроде обратного эффекта плацебо, — объясняет он. — Массовое социогенное заболевание без реальных медицинских причин. Человек настолько убеждает себя в том, что он болен, что появляются реальные симптомы. Это очень быстро распространяется в замкнутом кругу лиц — в семье или закрытой общине, в салоне самолета или… в вагоне, — он пожимает плечами. — Если вам кажется это абсурдным, увы. История знает огромное количество примеров. В 1892 году началась эпидемия письменного тремора в немецком колледже. А однажды все монахини одного английского монастыря начали кусать всех подряд, уверенные, что были заражены вирусом с таким симптомом. В небольшом городе США в середине прошлого века кто-то пустил слух о таинственном газе, и у людей начались массовые признаки отравления: у них стали отниматься руки и ноги, блокироваться дыхательные пути. А еще была эпидемия смеха, из-за которой пришлось закрыть целый пансианат…  — Ахереть, — по слогам проговаривает Хоши, огромными глазами уставившись на то, что происходит в вагоне.  — Только вот сам Бомгю… он каким-то образом смог вызвать в себе первом симптомы, чтобы ему все поверили, — резюмирует Тэхен главное, с восхищением смотря на экран.  — Откуда ему все это знать? — недоумевает Мингю.  — Возможно, он знает побольше нас.  — Он обезврежен! — резко вскрикивает Мингю, хватая рацию. — Субин, запускайте поезд, берите его!  17:11. Станция метро Йоидо. — Видишь, весь вагон умирает. Из-за тебя. Граждане, среди вас есть японцы? — закашливаясь и вытирая пот, градом катящийся по лицу, спрашивает Бомгю. — Черт, смотри, ни одного. Этого добивались ты и твой храм?   Мужчину начинает тошнить и он сгибается пополам, ослабевая хватку. Резким движением, готовый к этому с самого начала, Бомгю подается вперед и ловит пробирку, а потом в камеру показывает быстрее двигаться с места.   — Субин! — тут же кричит Мингю в рацию, находясь в Управлении.  Все за экранами видят как Бомгю прячет в карман пробирку, а сам, вдруг куда более оживший, чем выглядел еще минуту назад, садится на спину своего нового приятеля и заламывает ему руки.  17:12. Управление Национального Бюро расследований.  — Он не болен, — восторженно вопит Кай. Тэхен только кивает:  — Никто из них не болен. Ампула не разбивалась, с чего бы взяться симптомам? Но все так боялись, что это случится, что их было очень легко убедить.  Наблюдая за тем, как поезд открывает двери, в которые тут же врывается отряд полиции и медики, начавшие объяснять все напуганным людям, Джихун и все собравшиеся облегченно вздыхают.  17:12. Станция метро Мапо. Субин придерживает Сынквана за руку, давая Ёнджуну первому подлететь к машине скорой помощи. Того не пускали в оцепление до самого конца, пока Субин наконец не дал приказ-разрешение.  До этого совершенно сосредоточенное и ничего не выражающее лицо Бомгю кривится в самую несчастную гримасу на свете, стоит ему только почувствовать едкий запах одеколона от плеча в теплом дебильном разноцветном свитере, к которому прижимается его щека.  Ему даже не хотелось плакать до этого. Но стоило коснуться мягкой ткани, как горячие слезы потекли по щекам, и пришлось зарыться еще глубже в плечо.  — Прекрати реветь, ты некрасивый, — смеется Ёнджун куда-то в макушку.  Бомгю чувствует ухом как бешено колотится его сердце. И чувствует невероятное облегчение, сравнимое с тем, что чувствует гора, когда с нее лавиной сходит непосильный груз снега.   — А ты некрасивый, даже если не ревешь, — бурчит он.  — Это все розовые волосы, — отмахивается Ёнджун, касаясь губами пробора на длинных прядях. — На самом деле, я красавчик. Бомгю то ли возмущенно, то ли одобрительно крякает.  — Вау. Покажешь как-нибудь? — немного помолчав и успокоившись, Бомгю жмется еще ближе, потому что Ёнджун кутает его сильнее в плед скорой помощи. — Ты что, сразу сюда приехал?  — Да нет, я просто мимо шел. Должен был ехать, но метро-то ты стопанул.  — Очень смешно, — Бомгю корчит передразнивающую рожицу.  Но Ёнджун становится серьезным как по щелчку и опускается перед ним на корточки, заглядывая в лицо с покрасневшими глазами.  — Последняя шутка: знал, что то, что ты ипохондрик, когда-нибудь пригодится полиции, — он улыбается мягко и убирает прядь длинных волос на ухо. —  Что я могу для тебя сделать?  Бомгю вздыхает, не зная куда деть себя от внезапной искренности такого вопроса.  — У тебя случайно нет такой работы, на которой бы я зарабатывал достаточно, чтобы передвигаться на такси?  К тому моменту как его почти сбивает с ног Сынкван, он уже в своей манере самодовольно смеется, сжимая в руках чашку с принесенным ему горячем чаем.  — Ты молодец, — говорит подошедший к ним последним Субин, мягко улыбаясь и продолжая делать вид, что не замечает совершенно ничего странного в поведении друзей.  17:44. Управление Национального Бюро расследований.  — Может, возьмем Бомгю к нам в отдел? — предлагает Ли Чан, раскручиваясь на стуле, счастливый от облегчения.  — Ну. Уж. Нет, — чеканит Джихун по слогам. — Тогда я в отставку.  — Нужно будет узнать как он попал в Секту, — Минхао как будто заранее уже накидывает для себя план допроса арестованного преступника, игнорируя разговоры не по делу вокруг.  — Террористы часто вербуют людей в соц сетях, — кивает Тэхен. — Нужно будет проверить сайты, вдруг найдем какой-то след?  — Так, ладно, — Джихун хлопает рукой по столу, призывая к вниманию. — На дежурстве остается я, Мингю и Чан. Нужно связаться со всеми родственниками пострадавших и взять показания. Остальные идите, можете отдыхать.  — Я… — мямлит Чан.  — Какие-то проблемы? — изгибает Джихун бровь.  — Нет, — говорит связист, отчего-то понурившись, — нет, конечно.  — Я отойду на минуту, — с горящими глазами вклинивается Хоши в их разговор. — Пожалуйста, не сритесь, пока я в туалете, я должен все записать, — сегодня он, к сожалению, оказался не в том месте, в котором происходил настоящий героизм, но вряд ли ему захочется уйти отсюда без материала.   — Еще слово, — шипит Джихун, — и ты больше не получишь ни одного эксклюзивного репортажа.  Джошуа, оглядываясь на увлеченно спорящего о чем-то с Мингю Джонхана, выскальзывает в длинный коридор следом за журналистом.  Он нагоняет его возле большого окна и зовет по всем известному прозвищу, призывая остановиться и развернуться.  — И ты так спокойно здесь появляешься?! — внутри вскипает клокочущее, почти неконтролируемое, раздражение от бессилия защититься.  Сунён вздыхает так, как будто Джошуа — достающий его с рекламными листовками школьник.   — И что ты сделаешь? Нажалуешься им и расскажешь о том, что с помощью журналиста и паренька из архива НБР, который ему помогал, выкрал засекреченные документы про своего парня? О да, я точно останусь крайним в этой ситуации, кто ж еще, да? — злорадно улыбается Хоши. — Понимаешь. Я журналист. То, что я мудак, никого не удивит. А вот насчет их любимого Джошушушушу, — он складывает губы трубочкой, как в поцелуе, специально отвратительно сладко коверкая имя, — все очень расстроятся. Особенно Джонхан будет в восторге, ты ведь так ему ничего и не сказал, да?  *** Хорошая концовка напряженной истории заставляет скованные до этого мышцы резко разжаться. Окутывающее тело облегчение лишает всякой воли шевелиться, хотя на Сатурне — еще совсем не поздно.  В этом вечере появляется что-то томно-завораживающее, но при этом все еще нервозно-постпаническое.  Зайдя домой, Джонхан валится на диван и закрывает глаза, пока Джошуа продолжает шебуршать вокруг него. Под тихий звон посуды и шелест книжных страниц Джонхан проваливается в беспокойную дрёму — единственный вид сна, который достается ему в последние дни. А когда открывает глаза, в гостиной горит только теплый свет настольной лампы и пахнет чем-то, похожим на выпечку.  Ему показалось, что прошло буквально несколько минут, но оказывается, счет шел на часы.  Медленно хлопая длинными ресницами, Джонхан пытается открыть сонные глаза. Взгляд его постепенно фокусируется на широкой спине Джошуа, сидящего за столом с кипой учебников и тетрадей. От ноутбука к нему протянуты шнуры проводных наушников, а на экране идет какая-то лекция.  Из-за того, что Джошуа сидит спиной, он не замечает, что Джонхан проснулся.  Уставшими глазами Джонхан рассматривает его и пытается разгадать на узоре рубашки ответы на свои вопросы.  Его не покидает отвратительное, накатывающее с каждым разом чувство того, что что-то случилось.  Пользуясь тем, что остается незамеченным, Джонхан медленно сползает с дивана и аккуратной поступью подходит сзади, в какой раз удивляясь прямой осанке и расправленным плечам. Он путается все еще сонным взглядом в отросших русых волосах и хочет улыбнуться, но беспокойство сковывает лицевые мышцы. Чем ближе к Джошуа, тем сильнее он чувствует, что что-то не так, но не может понять, что.  И это сводит с ума.  Ведь Джошуа здесь. Рядом с ним, дома. Он никуда не уходит, но почему вдруг внутри начинает клокотать мысль о том, что он вот-вот испарится? Кажется ли Джонхану, что от него отстраняются? Или это всего лишь нормальное человеческое поведение? Он никогда не знал, что такое нормально, пытаясь вцепиться в людей мертвой хваткой, и именно поэтому всегда их терял.  Дать Джошуа больше свободы, это ему сейчас нужно?  Джонхан аккуратно касается ладонями напряженных плеч, вопреки всем своим тревожным мыслям. Настолько мягко, что Джошуа вздрагивает лишь совсем чуть-чуть. И тут же, даже не поворачиваясь, откладывает ручку и накрывает своими теплыми руками чужие. Один из наушников выпадает из его уха, но он и так ставит видео с лекцией на паузу.  Вместо того, чтобы что-то говорить, Джошуа склоняет голову набок и прижимается щекой к прохладной руке. Джонхан от этого жеста инстинктивно сжимает пальцы на плечах крепче.  А после и вовсе делает шаг и перекидывает одну ногу через чужие колени, чтобы сесть сверху и вжаться всем телом. Джошуа на мгновение теряется, но быстро обвивает руками хрупкие спину и плечи.  — Что случилось? — спрашивает он, инстинктивно прижимая к себе замеревшего Джонхана.  — Ничего, — Джонхан шмыгает носом и утыкается им же в теплую шею. — Ты делай что делал, можно я так посижу.  Он повисает как коала и не шевелится, вжимается всем телом и, кажется, боится даже громко вздохнуть, чтобы не потревожить лишний раз и не оказаться выгнанным.  Привыкая к тяжести и теплу тела сверху, Джошуа чуть ерзает, усаживаясь удобнее. Продолжая держать одну руку на талии, второй он снова берется за ручку и включает лекцию. Джонхан под бормотание преподавателя медленно обмякает, а хватка, сначала от чего-то чересчур отчаянно вцепившаяся в Джошуа, постепенно ослабевает. Становится чуть сложнее держать его, но Джошуа улыбается слабо, чувствуя запах от длинных волос, которые лезут в лицо и мешаются полному обзору. Он не просто чувствует, что что-то не так. Он это знает.  Тревожность отбивает барабанную дробь в их висках в унисон друг другу.  От этого цепляться получается только отчаяннее.  Когда Джису понимает, что Джонхан окончательно проваливается в сон и его становится страшно уронить, он зовет аккуратно: — Эй, — касается губами уха сквозь длинные волосы. — Пойдем, я могу дослушать в кровати.   На Юпитере — 27.18.36 По пути в спальню Джонхан сонно перебирает ногами и укладывается под чужим боком, пока на его кинутом на полу матрасе Джошуа предоставляет ему свое плечо, а сам включает оставшийся кусочек видео на смартфоне.  Но Джонхан больше не засыпает. Тревога и иррациональное беспокойство вспениваются изнутри. Все это стучит в висках и отдается электрическими разрядами в кончики пальцев. Спокойно лежать не получается. Горячее тело рядом клинит желанием, голову забивают хаотичные мысли.  Джонхан весь как будто полыхает изнутри от этой уже должной стать привычной близости. Ластится как котенок к плечу, бодает макушкой, чтобы после прильнуть, ласково водит руками по телу и сам весь напрягается, с каждой секундой все сильнее, закусывая губу и начиная тихо мурлыкть.  Джошуа совсем перестает следить за происходящем на видео. Он закрывает глаза, чтобы не выдать ими ничего лишнего. Откладывает телефон и просто прислушивается к гладящим его ощущениям и звукам.  Джонхана так хочется — до сводящих кончиков пальцев. Такого разнеженного, игривого и принадлежащего только ему. Такого сфокусированного на нем и просящего каждым жестом, что можно прямо сейчас разложить его на постели и наслаждаться протяжными и высокими, надрывными стонами.  Но как же Джошуа этого не заслуживает. И одна мысль об этом уносит его далеко отсюда — от прижимающегося к нему теплого и нежного тела и от ладоней, которые гладят живот под футболкой к черной папке со страшной правдой.  Какой же он трус, что не может прямо сейчас во всем признаться. Каждый раз пытается заставить себя, но каждый раз себе же проигрывает. И только становится каждый день холоднее и отстранённее, пугая этим, но совсем не понимая, что делать. Джонхан мычит что-то недовольно и ластится каплю настойчивее — на грубость и требовательность он не способен.  — Потрогай меня, — шепчет он, когда окончательно распаляет себя. И Джошуа пробивает током, когда тонкую ногу закидывают на его бедро, а твердое возбуждение упирается в него. Он выдыхает со стоном от неожиданности и закидывает голову.   В этом влечении Джонхана есть что-то не совсем здоровое, до боли отчаянное. Как попытка последний раз схватиться за то, что у тебя отбирают.  Он чуть двигает бедрами, притираясь и тихо постанывает. Боязливо и вопросительно поднимает затуманенный взгляд. Джошуа прекрасно чувствует эту нервозность, и сам отказывается признаваться себе в том, что Джонхан может все чувствовать. Он берет чужое лицо в свои ладони и пытается сначала обратить на себя взгляд с поволокой: — Почему ты так нервничаешь? Все же закончилось.  — Да, — Джонхан кивает, бегая взглядом по комнате, но не смотря прямо в глаза. — Ты прав, все закончилось, и все живы.  И тут же ведет чужую руку к своему паху. Джошуа выдыхает резко, когда его ладонь просяще прижимают к себе.   Они как будто тут оба уговаривают сами себя, что единственная причина для их беспокойства, — остановившийся днем на мосту поезд.  Джонхан отвечает реакцией на каждое самое короткое прикосновение. И настолько чувствительным Джошуа его еще не видел, хотя казалось, что пределы и так были пересечены. Стоит ему только провести тыльной стороной ладони по бледной шее, как он слышит пронзительный стон и еще больше теряет рассудок от трущегося об него через грубоватую ткань возбуждения.  Движения становятся уже совсем нервными, беспорядочными и хаотичными. Комнату наполняют жалобные стоны, за которыми становится сложно уследить и поймать в них хоть какую-то закономерность. Джонхан приоткрывает рот в немом вскрике, прижимаясь им к таким же раскрытым губам Джошуа. Тот увеличивает амплитуду движений, прерывисто дыша. Но воздух снова разочарованно вырывается из легких:  — Я хочу кончить, — скулит Джонхан прерывисто. — Почему не получается.  Обычно ему нужно только прикосновение, взгляд и мысль.   — Джонхан, – Джошуа пытается поймать чужое лицо пальцами, но Джонхан, ведомый напавшей на него истерией, вырывается и начинает опускаться ниже. Мышцы становятся каменными от осознания, когда он расстегивает ширинку на джинсах Джошуа и тянет одежду немного вниз.  Глаза у него блестят таким нездоровым блеском, что становится не по себе.  — Джонхан, не надо. Он послушно останавливается, но поднимает затуманенный и бегающий взгляд расширенных по-наркомански зрачков. Стесняется смотреть прямо в глаза, поэтому шепчет сбивчиво:  — Я хочу. Разреши мне. Только… — он краснеет совсем и закрывается длинными ресницами, чувствуя, как Джошуа расслабляется немного и подпускает его к себе. — Волосы… — тихо говорит он.  Джошуа сглатывает от очередной волны, прокатившейся по телу, потому что все понимает сразу. Обеими руками он зачесывает длинные волосы Джонхана назад, сжимает их аккуратно одной, собирая в хвосте, а второй гладит по мягкой, налившейся ярким румянцем, щеке. Джонхан приоткрывает рот и не шевелится, без слов давая понять что подчинится движениям. Джошуа, пытаясь не сойти с ума за одно лишь мгновение, аккуратно нажимает на его затылок. А потом — темнота. Становится невыносимо жарко. Громко и так хорошо, что теряется граница между болью и удовольствием. Голова кружится и перед глазами пляшут черные пятна, поэтому как Джошуа ни старается, он срывается, надавливая слишком сильно. А потом шепчет извинения как в бреду, прочесывает блестящие волосы и гладит по голове. Лишь бы у всего что происходит, не было и следа неравенства или подчинения кого-то кому-то.  Происходит что-то такое тягуче интимное и по-новому жаркое, связывающее их почти физически крепкой шелковой нитью, что мышцы на ногах сводит волнообразная судорога. Даже взглянуть вниз опасно, потому что страшно не выдержать от одного только взгляда.  Джошуа гладит по мягкой щеке как только умеет нежно и успокаивающе. А потом цепляет пальцами подбородок и заставляет-таки взглянуть на себя, облизывая пересохшие губы:  — Можешь, пожалуйста, взять чуть глубже…  Сам не узнает свой голос, больше похожий на сорванный хрип.  Времени на стыд нет, потому что у Джонхана внутри вспыхивает очаг костра от того, с каким стоном Джошуа откидывает голову назад, стоит ему задержать дыхание и опуститься еще ниже и взять еще глубже. Совершенно теряя контроль, Джошуа начинает управлять чужой головой, все равно сохраняя плавность и аккуратность своих движений, но наращивая амплитуду.  Становится совсем нечем дышать.  На секунду останавливаясь, Джошуа гладит сам себя через натянутую кожу щеки, и от этого Джонхан закатывает глаза с тихим поскуливанием. А потом они снова срываются на быстрые толчки.  За собственными вскриками, попытками не порвать простынь и не вырвать Джонхану волосы, сложно нащупать хоть какую-то ориентацию в пространстве. Хорошо, жарко и скользяще-влажно настолько, что в ощущении взрыва остается только раствориться, без сил заставить ноги дрожать не так сильно. Даже чувствуя, как обмягкает сильное тело под ним, Джонхан делает еще несколько педантично глубоких движений, и только потом нетерпеливо валится рядом и хватает чужую ладонь, принимаясь облизывать смуглые пальцы.  Сквозь затуманенность разжавшегося удовольствия Джошуа чувствует натянутость нервов, частое дыхание и каменный член, к которому ведут его руку. Джонхан начинают об нее нетерпеливо, почти истерично, тереться.  — Я хочу кончить, — повторяет он, утыкаясь носом в горячую шею и часто-часто дыша.  На этот раз его чувствительность выкручена до зашкаливающего предела, и Джошуа хватает только несколько рваных движений, чтобы мир в глазах напротив потрескался на блестящие стекляшки калейдоскопов.    Ему настолько страшно, что он даже не дожидается, пока Джонхан придет в себя. Встряхивает его за плечи и пытается посмотреть в лицо, пока глаза прикрыты ресницами.  — Что случилось?  — Что я сделал не так? — спрашивает Джонхан сбивчиво, все еще пытаясь отдышаться и не смотря вперед. — Что-то изменилось, я не понимаю что. Что я сделал? Почему ты такой холодный?  — Эй, — Джошуа целует в кончик носа, пытаясь натянуто улыбнуться. — Что за чушь? Ты ничего не делал. — Что тогда с тобой такое?  Пытаясь уйти от ответа Джошуа сжирает себя ненавистью, но рука сама тянется к тонкой линии талии и ниже, чтобы выбить из Джонхана вопросы с каждым его высоким всхлипом. Комната нагревается снова. Но не только возбуждением, но и нервозностью, повисшей в воздухе. И все это совсем не так, как ему бы хотелось.  Останавливая себя, он возвращается к скулящему недовольно Джонхану и ложится на подушку так, чтобы они смотрели глаза в глаза. Обхватывает большими ладонями бледные щеки и начинает говорить только тогда, когда становится уверен, что Джонхан его не только слушает, но и слышит:  — Я тебя люблю, — какая-либо поверхность под ними, кажется, испаряется, от трех таких простых и, казалось бы, очевидных слов. Джонхан замирает, расширяя большие и чуть косящие от усталости глаза. — Слышишь? Я думал сказать что-то еще, но больше ничего не подходит. Только это. Просто никогда не забывай это, ладно? — Что-то не так, — кривится Джонхан в панике, пытаясь вырваться, но Джошуа сжимает его щеки сильнее, не давая никуда деться.  — Послушай. Послушай меня. Я люблю тебя. Умоляю, что бы ни случилось, просто помни об этом, ладно? Что бы ни произошло, пообещай, что не забудешь этого.  У Джонхана глаза влажные и совсем ничего не понимающие. Но он кивает, и только тогда Джошуа отпускает его лицо из захвата.  Только больше часа спустя они обнаружат пропущенные от Тэхена на обоих своих телефонах.  *** Ли Чан лежит на своих сложенных на столе руках и грустно рассматривает кристалл, переливающийся глубоким синим цветом.  — Это ничего, — вздыхает он, адресуя свой монолог Ноксу, — правда ведь? Главное, что все остались живы. Я люблю свою работу за то, что здесь мы помогаем людям.  — И что, вот совсем не обидно?  — Ну только если совсем чуть-чуть, — отвечает с очередным вздохом Чан, и только через пару секунд подскакивает от осознания, что кристалл задал ему вопрос… голосом Тэхена?! И даже не механического.  Он оборачивается ко входу и думает, что, вероятно, заснул на дежурстве… и надо скорее прийти в себя, пока не пришло начальство.  — Разбуди меня пожалуйста, — просит в панике Чан. — Срочно! — Что? — недоуменно переспрашивает Тэхен, остановившийся в дверях. — Я очень хотел тебе позвонить и поговорить, но было уже очень поздно, и я не стал. Вот ты мне и снишься, — абсолютно серьезно отвечает связист. — Я вижу тебя в праздничном колпаке в Управлении, а это значит, что я заснул на работе, и вот-вот придет Джихун и даст мне пи…  — Чего-чего даст?  Дино еще больше вытаращивает глаза, когда за Тэхеном появляется невысокая фигура его начальника. И тоже в глупом колпаке.  Ладно, может он не заснул, а просто ебнулся? Он хочет сказать уже что-то про то, что сейчас его выход (в окно), но за двумя коллегами появляются и остальные.  Больше всего вытаращиться от удивления его заставляет Джунхви, затаскивающий в холл Управления диджейскую аппаратуру.  — Ну напиться до такого состояния на работе я точно не мог, — хлопает глазами уже окончательно сбитый с толку связист.  С сонной, но счастливой и заискивающей улыбкой первым к нему подходит Джонхан, кутающийся в огромную вязаную накидку.  — Это идея Тэхена, — объясняет он. — Он заставил нас всех собраться на ночь глядя и устроить для тебя вечеринку из подручных средств круглосуточного супермаркета, раз уж ты не попал на концерт.  Чан все еще удивленно хлопает большими глазами, отказываясь перерабатывать информацию и наблюдая за тем, как Джун вкатывает в дверь дискошар.  — Он умеет диджееть? — единственный вопрос, который у него вырывается.  — То есть, глядя на них всех, то, что Джун умеет диджееть, удивило тебя больше, чем то, что Джихун разрешил ему делать это здесь? — хихикает Джонхан. — Вечеринка, к сожалению, безалкогольная, мы все-таки на работе.  — А тебя-то тогда сюда как заманили?  Дино поднимает глаза на коллегу и прищуривается, считывая сразу и плещущуюся там последние несколько дней тревогу, и сегодняшнее утешение, и привычную ему игривую хитрость. В глазах Джонхана сейчас столько всего, что удивительно, как Джошуа вообще умудряется смотреть куда-то кроме них.  — Объявляю открытой! — вдруг, заставляя всех вздрогнуть, кричит Джун в микрофон. — Ночь! Бруно Марса!!  Под всеобщее улюлюкание начинает играть The Lazy Song, а подбежавший Тэхен выкрадывает Чана у друга. Хватая за руку, вытаскивает на середину холла и подпевает голосам Джунхви и Бруно Марса: — I'll be lounging on the couch. Just chillin in my Snuggie. Click to MTV so they can. Teach me how to dougie. Cus in my castle I'm the freakin man! Дино, пытаясь попадать в такт движениям и все еще сбитый с толку, смеется в голос. Сначала закрывает рукой рот, но видя, как пускается в пляс Джихун, уже перестает стесняться и умирает громче играющей музыки.  А потом улыбается танцующему с ним Тэхену и говорит беззвучно, надеясь, что такой умный Тэхен тоже умеет читать по губам: — Спасибо.  Мимо них походкой Майкла Джексона проскальзывает к столику с чипсами и вчерашними онигири (все что было в круглосуточном) Мингю.  Общий хаос заражает ритмичным движением весь отдел и специально приглашенных гостей.  Среди начавшейся суматохи подходя к Джонхану, оставшемуся возле стола с кристаллом, Джошуа ласково улыбается, берет его запястья в свои руки и начинает немного раскачиваться. Зависая наконец на глазах, в которых столько всего и которые не видел уже несколько минут, он шепотом спрашивает:  — Еще не забыл?  Джонхан отрицательно мотает головой.  А потом, поднимая руку и прокручивая пару раз вокруг своей оси, Джошуа тянет его на себя и обнимает. Закрывает глаза и прижимает к себе, укладывая большую ладонь на длинные волосы. Пряча Джонхана в своем плече, он прижимается губами к его виску, поднимает взгляд и натыкается на наблюдающего за ними Хоши, без которого, конечно же, не обошелся праздник жизни его любимого отдела.  Тот рассматривает их внимательно и точечно, совершенно нечитаемым взглядом, отпивая детское шампанское из дурацкой одноразовой кружки.