Sensitive Saint Sacrifice

* 3,14159265358979323846 * В Космосе существуют планеты-сироты  Выработанный защитный механизм в темноте запертой кельи со спёртым воздухом и в пустоте-вакууме затуманенного наркотиками сознания возвращает к моментам с самыми близкими Корея — лицемерная мразь. Весь интернет кишит обвинением звёзд в курении электронок, а у самих травой провонял каждый считанный на Итэвоне бар. Этот запах чувствуется, приклеенный к внутренним стенкам носа, даже сейчас, при одном только воспоминании о приглушенном теплом свете ажурно-электрических ламп.  Джонхан сидит на высоком стуле за барной стойкой и пытается вчитаться в распечатанные досье подозреваемых, которые взял с собой. Найти хоть небольшую зацепку, чтобы понять, с чего посоветовать начать искать. И чтобы не сойти с ума, стоит только на долю секунды остаться наедине с самим собой. Буквы пляшут перед глазами.  Рука нервно тянется к холодной бутылке пива, которую откупорила для него миловидная барменша, но тонкие пальцы с длинными острыми ногтями останавливают, кокетливо перехватив за манжету на пиджаке.  — Ну привет, — говорит знакомый женский голос.  Лиз смеется, когда миловидная барменша разочарованно морщится и отворачивается от них, решив обратить внимание на других гостей. Знала бы она причину своего облома, точно бы винила в этом не Лиз.  — Ммм, — мычит Джонхан и одергивает (не агрессивно, а скорее раздраженно-игриво) руку, чтобы сделать-таки холодный глоток. И смешать запах травы с ледяным хмельным вкусом.  Это все настолько ему не идет и с ним не вяжется, что самому становится деперсонализировано и дереалистично.  — А теперь получается, ты у нас принцесса в беде, а я рыцарь, который ищет тебя по дешевым барам и отвозит домой? — спрашивает Лиз, усаживаясь на высокий стул рядом и закидывая ногу на ногу. — Вот это ты место выбрал в качестве своего нового офиса. Может, тоже сюда устроиться? Она с недоверием косится на шест для пилона, нависающий почти над ними. Благо, сегодня не выходной, и всего пакета веселья для них не предвидится.  — Нихуя себе дешевым… — Джонхан же с точно таким же недоверием косится на потрепанные жизнью разложенные по барной стойке ламинированные менюшки. — Нам все еще точно одинаково платят? Я постоянно чувствую какой-то подвох.  — Это оборот речи, — Лиз закатывает глаза. — Хотя я не удивлюсь, если процент от твоей зарплаты Джихун забирает себе на психотерапевта. А ты сюда сел, чтобы выглядеть как главный герой фильма или все столики были заняты?  — Столики были заняты, — обреченно выдыхает Джонхан и упирается локтем в столешницу, чтобы уложить на руку свою тяжелую голову.  А потом и вовсе сползает вниз и ложится щекой на стойку, смешно сморщивая лицо и пьяно-задумчиво, почему-то очень наивно, смотря на подругу. Вообще-то он готов идти куда угодно, если его туда зовут. И совсем не в его привычке шататься одному по сомнительным барам.  — Хватит придуриваться, ты даже не пьяный, — Лиз щелкает его по носу, вызывая меланхоличное и даже милое “ау”. — Ну серьезно, мне тебя из бара забирать? А потом что? — А потом отвезти домой и лечь рядом, — совершенно по-детски серьезно куксится Джонхан. — Я не хочу туда один возвращаться.  Он страдальчески поворачивает голову и бодает лбом видавшую виды столешницу. Ну вообще-то, всё правильно. Ведь у всех должен быть такой человек, который если что приедет посреди ночи (сейчас восемь вечера) и заберет тебя из бара. Ведь так в кино всегда показывают?  Лиз глубоко вздыхает и тянется уже за бутылкой, которую как игрушку жадно тянет к себе от нее Джонхан, но передумывает на полпути, отмахивается от него рукой и вежливо просит стакан колы со льдом.  — Вернись в НБР, — говорит она утверждающе, когда граненый стакан наполняется темно-коричневой пузыристой шипучкой. — Ты же с ума сойдешь без работы. И я это не к тому, что ты любишь работать, — острым ногтём она аккуратно поправляет некрасиво уложенный в стакане кубик льда. — А к тому, что необходимость по контракту ходить каждый день в Управление держит твою крышу на месте и заставляет поменьше заниматься подобной театральной херней.  Джонхан, давно выпрямивший спину, снова подпирает подбородок рукой и словно становится в два раза меньше, сжимаясь от нападения правдой.   — Джихун все равно не подписал мое увольнение. Сказал что-то типа “Заебал. Перебесишься — сам придешь”. — Это точная цитата или примерная?  — Или примерная. Интуитивная, — кивает Джонхан и делает еще один глоток. — Да ты же и так знаешь, я никуда не уйду. Он просто разрешил сделать мне перерыв, пока не так много дел. Это уже Мингю распсиховался и решил пошвыряться в меня моими значками и папками.  Ну, с кем не бывает.  От упоминания имени их коллеги Лиз закусывает ненакрашенную губу.  Их бывшего коллеги. После последней операции ее перевели в другой отдел под угрозой увольнения, а в Джонхана, вон, покидались его значками и папками.  — Слушай, я понимаю, он психует и он не прав, — говорит она спокойно, но стараясь максимально не переходить на серьезность, — но ты же знаешь, что ни в чем не виноват, правда?  Джонхан почти комично закатывает глаза. Его сейчас впору фотографировать и вырезать для жизненно необходимого пака “у меня нет слов, за меня все скажет этот стикер”. — Я слышал это пятьсот раз. Я знаю. В смысле, мне не нужна команда психологов и врачей, чтобы это объяснить, я реально знаю, что ни в чем не виноват.  Получается не слишком грубо — грубо он вообще не умеет. Мягкий от природы голос срезает любой стойкий утверждающий тон.  Сейчас вообще, в целом, плевать. Потому что Лиз, пусть и работающая в другом отделе, но в баре с ним рядом. А Мингю, пусть и швырнувший в него его же значком, живой и все еще начальник их отдела НБР.  Пусть и с выговором в Досье и с попыткой разъебать монитор Чана об стену. Все эти оговорки не имеют никакого значения, пока до них можно дотянуться, коснуться их и сказать им что-то.  Страшнее всего было смотреть на Мингю, который смотрит на рану на платье Лиз — там, где должно находиться сердце. И на Мингю, который срывает операцию, что была доверена его руководству. Из-за личных чувств, как написано теперь в рапорте.   Ну, работа такая.  Жаль, что они все тут собрались какие-то неправильные и с предназначением по жизни — иметь личные чувства. А то Джихуну и рапорту такое не очень по вкусу.  — Почему бы вам просто не поговорить? — прерывая поток воспоминаний, спрашивает Лиз.  Ох, зря.  — А почему бы вам просто не поговорить?  Джонхан напоминает себе расстроенного и обиженного на обстоятельства ребенка и ничего не может с собой поделать. Он эгоистично хотел покататься на самой высокой и яркой горке в парке аттракционов, и злится теперь на всех, кто виноват в том, что не получилось: на идущий дождь, стоимость билета, который не могут позволить себе взрослые, и на то, что на прошлой неделе там оторвалась кабинка и погибло несколько человек.  Они все тупые и закрыли ему любимую горку.  Лиз, делая глоток холодной отрезвляющей колы, снова вздыхает.  — Слушай, мы не твои родители в разводе, перестань уже.  — А мои родители и не в разводе, — пожимает безразлично плечами Джонхан. — Мои родители никогда и не были женаты, — он задумывается, поднимая пьяные глаза к потолку. — Вроде как. Хз, если честно.  На лице девушки проскакивает что-то такое, что Джонхан никогда не смог уловить бы, даже будучи в состоянии полной концентрации. Что уж говорить про сейчас. Что-то такое, как будто она что-то знает.  — Нет и не будет никаких “мы”, пока мы оба работаем в НБР, — подумав еще немного, Лиз добавляет. — А никто из нас не уйдет.  Джонхану тогда, когда перед глазами была одна только размазанная по стенам кровь и ее тонкая багровая струйка, смешавшаяся с алой помадой подруги, казалось, что в целом уже плевать: одним исчезновением больше, одним меньше. Хотелось просто быть уже наконец-то одним из исчезнувших, а не тем, кто как будто заставляет превратиться людей в ничто одной своей, походу проклятой, привязанностью. Вся операция накрылась из-за того, что Мингю не смог выждать нужный момент и сорвался. Сам же сделал всё хуже и сам же подставил их всех под огонь. Всё из-за этих личных чувств, что Джихун с радостью бы вычеркнул из всех словарей в мире.  Джонхан поджимает тонкие губы и залпом допивает оставшееся в бутылке. Какой-то интуитивный инстинкт, что-то неосязаемое но очевидное, наступает ему на пятки и шепчет на ухо, вызывая мурашки, что с нового года начнется какая-то совершенно иная история. И к ней нужно быть готовым. Именно поэтому эти пару недель отдыха необходимы ему как воздух.  Лиз поднимается с места и открывает небольшую сумочку, чтобы попробовать найти там банковскую карту, делает самые привычные движения для оплаты напитков, как будто не умирала несколько дней назад, и первая спрыгивает с барного стула.  Еще немного и их киношная атмосфера “забери меня пьяным из бара” рассеется и этого будет уже не сказать. Поэтому Джонхан набирается храбрости: — Эй. Ли Джи Ён.  Девушка поворачивается с поднятыми бровями, держа в зубах острую заколку, пока заворачивает длинные белые волосы в пучок. Джонхан смотрит на нее все еще по-детски надуто-расстроенно.  — Ты же знаешь, Мингю… — …просто идиот.  Ловко закалывая получившийся высокий хвост на голове, Лиз усмехается, не давая другу договорить.  — Ну да, — хихикает Джонхан, — твои вкусы я знаю.  — Ой, кто бы говорил, — она берет за руку и тянет на себя, заставляя тоже спрыгнуть со стула. — Но все равно… хорошо, что нам никогда не понравится один парень, правда, — Лиз, уводя Джонхана, поворачивается и за его спиной подмигивает оторопевшей барменше, одними губами шепча ей что-то вроде “я сэкономила твое время, не благодари” и показывая то же самое жестами.   *** На Сатурне — 38.34.53 Руки саднит от чистящих средств. Кожа на них как будто пузырится, потому что в своей полной дезориентации Джошуа не сразу догадывается надеть перчатки. Ленты у входной двери срезаны, обои в гостиной — переклеены. Пол вымыт на несколько ОКРных раз. Во всей квартире стоит запах клея, краски и хлорки. О чем-то в углу тихо переговариваются Тэхен и Ли Чан:  — А ты вот как думаешь, если бы страны заключали между собой договоры по принципу, какому президенту где больше нравится?.. — Чтобы узнать что тогда будет, можно построить математическую модель…  — Я купил торт!  Громкий и звонкий, голос Кая отскакивает от отмытых с мылом от нарисованного зловещего иероглифа стен, заставляя отвлечься и Джошуа, рассматривающего свои руки, и увлеченную друг другом парочку в углу.  — Торт? — удивленно переспрашивает Джису вошедшего в квартиру Джонхана техника. — Это в честь недели возрождения Квисин?  — Чего? — Ли Чан удивленно навостряет уши и уже по выверенной привычке поворачивается к Тэхену с вопросом, но на этот раз и его энциклопедия растерянно пожимает плечами.  — Понятия не имею, о чем он.  Высокий, но все еще угловатый в движениях, Кай, остановившийся на пороге, опускает уголки подвижного рта вниз, расстроенно смотря на милый торт с бантиками в своих руках.  — Что? — удивленно переспрашивает Джошуа. — Вы серьезно? Завтра 10 мая, начинается неделя возрождения Квисин, в это время духи навещают живых и для них дома всегда должны быть сладост… Он обрывает себя сам же, вдруг понимая, что говорит. Некоторые, впечатанные в нас с самого детства ритуалы, кажутся настолько привычными, что не возникает даже мысли усомниться в их логичности и обоснованности. А надо ведь было просто подумать.  — Мне не хочется тебя разочаровывать, — говорит с улыбкой Тэхен.  Джошуа растерянно заносит руку за голову. Как бы он ни старался сделать вид, что всегда жил в мире, которому принадлежит сейчас, такие моменты выбивают почву из-под его ног и напоминают, что он всё ещё не такой.  — А что в этот праздник обычно делают? — заметив его растерянность, Чан подскакивает быстро, забирает из рук Кая торт, и оставляет его на кухонной столешнице, чтобы оказаться поближе к Джошуа, который мнется, но все-таки начинает рассказывать.  — Духи любят веселье и угощения, поэтому в эти дни мы выставляли большие столы со сладостями. Настоятели устраивали целые спектакли, наряжались в богов и духов. Но все это было, когда мы были маленькие, наверное, поэтому я его так люблю… — Джошуа становится еще более неловко от уставившихся на него взглядов, и он резко переключает тему. — Торт очень красивый, — улыбается и кивает Каю. — Хотите его сейчас съесть?  — Не-ет! — тянет техник своим звонким голосом. — Это не нам и не духам. Это Джонхану на возвращение из больницы. Мингю сказал, что еще неделю не пустит его на порог НБР, — почему-то на этом моменте сбоку над ухом слышится смешок Ли Чана. — Поэтому отдай ему ты.  — Хорошо, — Джошуа продолжает немного растерянно и нервно улыбаться, думая, как бы правильно сейчас всё объяснить и не выдать себя. — Тогда мы закончили. Спасибо вам большое за помощь, я бы в жизни тут один всё не успел. Я уже вызвал такси, нужно идти.  Отходить от больничной палаты страшно теперь и на минуту. Если бы не его мама, Джошуа наверное бы вообще ни разу за всю неделю не вышел из больницы. Но привести Джонхана домой, если бы тут хоть что-то напоминало о двадцать девятом апреля, было исключено. За несколько дней у него с помощью друзей получилось справиться с уборкой и мини-ремонтом, пока Джонхан в больнице засыпал под действием сильных лекарств, стимулирующих принятие новых эритроцитов.  Вызванное Джошуа такси, пока все остальные направляются обратно в НБР, едет сначала по направлению к медицинскому центру Асан, а потом резко сворачивает на большом проспекте и останавливается недалеко от высокого здания телецентра, в котором он провел целую бессонную неделю. Хоши ждет его в уличной кофейне недалеко от своей работы, но в густоте парковых деревьев и за самым дальним из столиков. Он греет руки о холодный кофе, и, кажется, думает, что все в этом действии последовательно и закономерно.  Возможно, у всех в последнее время все не очень хорошо с концентрацией.  — Привет, — здоровается Джошуа, быстрым жестом добывая себе свободный стул от соседнего столика и усаживаясь рядом.  — Привет, — журналист не улыбается, потому мысли явно сковывают его мимику и движения. — Выглядишь… намного лучше.  Времени на любезности особо нет. Гулкая пульсация страха разрастается внутри, и нужно успеть все сказать до того, как страх этот поглотит тебя без остатка, заставит передумать и повернуть назад. Джошуа только кивает и тут же озвучивает первостепенное:  — Спасибо, что сообщил Мингю и остальным о соборе. — Что? — изумление на лице Хоши не сыграет ни один актер. Он выпрямляет до этого согнутую спину и округляет на собеседника глаза. — Я ничего не делал. И Мингю не звонил. Думал, ты об этом и хочешь поговорить…  В планах Хоши сейчас было, что на него начнут заслуженно орать, обвинять в преступлении недеяния, шантажировать сдачей полиции, и давить на все его нравственно-моральные рычаги. Или, как минимум, попросят отменить заключенную сделку за то, что в ней не было прописано, что он тщеславный мудак. И первым делом отправился совсем не в НБР, узнав о расположении одного из соборов Ордена.  Но Джошуа выглядит не менее удивленным чем он.  — Тогда… кто это был? — медленно спрашивает он, пытаясь сложить в голове дважды два. — Мингю сказал, что на канал Чана поступил анонимный сигнал.  Хоши прячет глаза, а это совсем на него не похоже.  — Я не знаю. Но я не имею к этому никакого отношения. Прости.  Джошуа быстро возвращает себе обычное выражение и тон голоса. Сейчас ему думать и говорить нужно совсем не об этом.  — Возможно, так даже лучше, — отмахивается он. Ведь все самое страшное позади, а по каким именно сложившимся друг с другом причинам — может, лучше и не знать. Джошуа наклоняется к собеседнику и начинает говорить немного тише, стараясь держаться также ровно и невозмутимо, как когда впервые появился на чужом пороге, ведомый паникой, ужасом и решительностью. — Потому что я снова пришел к тебе за помощью.  Хоши приподнимает брови, становясь еще более удивленным, хотя ему самому казалось, что это уже невозможно.  — И за какой же? Ты еще не отдал мне тот должок, помнишь?   — Помню, будем считать,что это вторая часть нашей сделки, — голос Джошуа дрогает на какое-то мгновение, и это не ускользает от сосредоточенного на его словах и мимике журналиста. — Мне нужно проникнуть в архив НБР. — Ты с ума сошел? Ты что, бессмертный?!  Хоши вскрикивает и почти вскакивает на ноги, но Джошуа показывает ему “тшшш” и заземляет жестами, умоляя не привлекать лишнее внимание.  — Успокойся, ничего криминального. Мне нужно только узнать кое-что. Это не какая-то государственная тайна, на них мне плевать. У тебя ведь точно есть там кто-то, да? Я ведь уже доказал тебе, что не подведу и не сдам тебя.  Хоши продолжает смотреть на Джошуа, кутающегося в свое пальто, изумленно и немного восхищенно.   — Что же там такого? — разводит он руками, совершенно забывая и про айс-кофе и про то, что ему было холодно. — Что важнее государственной тайны?  Джошуа молчит. А Хоши со стоном выдыхает и растирает холодными руками свое опухшее с утра лицо.  — Ну почему рядом с тобой всем вечно нужно делать какие-то жизненно важные выборы? — сокрушается он.  *** Мы привыкли, что любая планета вращается вокруг звезды Однако существуют космические тела, похожие на планеты, но странствующие в межзвездном пространстве, не привязанные к конкретному светилу Они называются планетами-сиротами Объекты эти ни от кого не греются, а потому излучают в окружающее их пространство очень мало тепла. По этой причине заметить такой объект в бесконечной темноте космоса очень тяжело — даже находясь рядом с ним Появляются эти межзвездные странники на стадии формирования галактики — тогда, под воздействием более мощных объектов, планету выкидывает от материнской звезды за пределы системы-дома, отправляя ее бесконечно блуждать по холодному космосу  После очередного лекарства, затуманивающего сознание, Джошуа ловит Джонхана в коридоре больницы, ничего не соображающего и в панике ищущего его — Это я. Я здесь, слышишь. Мне позвать кого-то другого? Мингю? Какой он глупый. Он пытается позвать, придумать того, кто был бы Джонхану ближе. И думает постоянно о том, что, с чего он вообще взял, что его присутствие может успокоить.  А Джонхан, застланный ужасом больничного запаха, даже не может сказать ему правду Сонная, вызванная больничными снотворными, кома, сопровождается пальцами Джошуа, расчесывающими его длинные спутанные волосы от колтунов, больничным светом, вызывающем тревогу на всех уровнях сознательного и бессознательного, и возвращением в мысли о моментах с самыми близкими По пути из пресловутого бара домой начинается дождь, а Лиз, выходя из такси, не спешит прятаться под козырёк. В круглосуточном магазине скучающий парень продает им бутылку красного сухого вина.  Корея — конечно, лицемерная мразь, но в этом есть и свои плюсы: купить алкоголь и выпить его здесь можно когда и где угодно.  Бутылка вина и дольки свежих яблок с хрустящими хлопьями — все, что нашлось в этом доме на закуску, оказываются на столике в гостиной перед телевизором, что стоит у большого окна. За окном этим — выход на ободочный карниз — чудо проектной фантазии архитекторов жилого здания. На Сатурне —  45.41.52 В “Меланхолии” Ларса фон Триера, которую включает Лиз, Земля погибает от столкновения со странствующей по межзвездному пространству планетой-сиротой. На экране медленно расплывается перед глазами зеленовато-голубая печаль. Кирстен Данст в свадебном платье отрешенно разглядывает белоснежные цветы, которые держит в руках. Вино бежит по венам, обгоняя кровь и первым обманчиво накачивая органы.  Джонхан почти засыпает под холодную цветокоррекцию красивой картинки без долгих диалогов, на коленях подруги.  В этом фильме все говорят о том, что погибнет населенная, кишащая людьми, земля, но никто не задумывается о судьбе врезавшейся в нее сироты Острые ногти настолько приятно массируют кожу его головы, что хочется мурлыкать, свернувшись в самый уютный клубок.  В какой-то момент Лиз наклоняется, чтобы послушать, выровнялось ли дыхание и понять, уснул ли убаюканный прикосновениями и растянутыми по хронометражу фильма действиями Джонхан. Но он тут же поворачивается и оказывается очень близко к ее лицу, выточенному четкими, ярко выраженными контурами. Зависает на них круглыми блестящими глазами, словно что-то аналитически анализируя. Как будто бы видит ее первый раз.  Женские черты вблизи совсем не похожи на мужские. В уголках, там, где от улыбки собираются игриво морщинки, скатался под вечер наложенный утром тональный крем, тушь немного осыпалась, увеличивая синяки под глазами. Но кожа все равно гладкая и тонкая. Правда, почти такая же, какую непонятно в какой лотерее выиграл себе Джонхан. И губы, наверное, куда мягче чем губы парня.  Джонхан подается вперед и совсем быстрым, невесомым касанием сталкивается губами с губами. Чмокая, тут же откидывается назад и смеется, уворачиваясь от удара.  — Придурок, — улыбается Лиз, стукая несильно по лбу. — Пойдем спать уже. Я возьму твою рубашку, ладно? А то у тебя на Венере прохладно.  — Просто хочу, чтобы Мингю мне завидовал, — хрюкает хмельно Джонхан, но тут же до него доходит смысл ею сказанного. — На Венере почти +500 градусов, ты прикалываешься?  Лиз смеется.  У них сейчас так много общего. Она чуть не умерла. Он — почти ожил.  *** Найти холодную планету-сироту можно только благодаря эффекту гравитационного микролинзирования. А для этого — нужны другие объекты космоса  — Пошел вон отсюда! — тут же говорит Мингю, как только открываются двери лифта.  За две прошедшие недели запах Управления никак не изменился, а все тот же механический женский голос на выходе из лифта сообщает прописную истину:  “двадцать третий. этаж” Джонхан протискивается в раздвижные двери, нетерпеливо не дожидаясь даже, пока они откроются до конца, и тут же пытается увернуться от надвигающегося на него начальника.  — Нифига себе, ты меня по шагам узнаешь?  — Я сказал, пошел вон. У тебя еще четыре дня выходных, — Мингю ловит его буквально за шкирку толстовки (раз официальный больничный, то можно и не запариваться с глажкой костюма), пока Джонхан мультяшно упрямо пытается шагать вперед.  — Я нормально себя чувствую. Пусти! — Не путю. Тюфу! — Мингю сам чертыхается от того, что по инерции повторяет милый мем с котенком в совсем неподходящей для этого ситуации. — Я сказал, шуруй домой. Пока никого нового не убили, ты нам не нужен.  — Не нужен?! — Джонхан разворачивается к нему, откашливаясь, чтобы ворот собственной толстовки окончательно его не придушил. — У тебя там в углу Хансоль с кристаллом разговаривает.  Хансоль вообще никак на их перепалку не реагирует, продолжая рассматривать каждую иголку выросшего уже за масштабы банки и самостоятельно обитающего теперь на их столе сапфирового Нокса.  — Так это потому что у него трупы закончились, — шипит Мингю. — Это хороший знак!  — Трупов нет, но дела-то есть, — не унимается Джонхан. — Там же Минхао опять кого-то мучает в допросной. Ну расскажи, что у вас происходит.  — Всё, дело уже закрыто, — объясняет Мингю. — У нас тут корейский Джек Унтервегер нарисовался.  — Кто?  — Журналист, поэт, серийный убийца, — уже по инерции поясняет Тэхен, когда заходит в комнату, а в этой комнате кто-то о чем-то спрашивает. — Хён!!! — заметив Джонхана, он кидается к нему, пока, на всеобщее удивление, Дино, зашедший за ним, держит себя в руках и просто широко улыбается.  Джонхан, чуть не снесенный с ног, обнимает Тэхена в ответ, стараясь не сильно морщиться от того, что тот неосторожно давит на еще не зажившие синяки. И хитро улыбается Мингю мол “ну вот, и что бы ты без меня делал”.  — Кхм-кхм, — отстраняясь, Тэхен откашливается и поправляет полы пиджака. — Простите. В смысле, прости. Я просто очень рад, что с тобой все в порядке. Дино вон, тут чуть с ума не сошел.  — Я? — все также широко улыбается Чан квадратным ртом. — Ладно, мы правда очень рады, что ты вернулся, — он кивает в сторону допросных. — А то всех только Минхао допрашивает, мне уже маньяков становится жалко.  — А что ж вы просто меня на него не поменяли? — улыбается Джонхан, подмигивая. — Они бы все вам сдались через час. — Прикинь, — Мингю разводит руками, уже с опаской косясь на реально неподвижно вперившегося в кристалл Хансоля. — Он про тебя также сказал. Так, ну всё, — он жестом прерывает пытающегося сказать еще что-то Чана. — Нравится тут тусоваться до вечера — дело ваше. Меня ждет Дахи.  — Дахи? — Джонхан резко, сам этого не осознавая, перестает улыбаться. А потом как будто взглядом обращается внутрь себя, пытаясь что-то вспомнить. — Серьезно? Та медсестра?  — Такая рыженькая? Невысокая? — встревает, любопытно развесив уши, Чан. — Я ее сейчас внизу видел, симпатичная.  — Внизу кто-то был? — Тэхен поворачивается к нему, задумчиво хмуря брови.  — Ну да, человек пятнадцать.  — Да, она, — наконец говорит Мингю, а потом поворачивается к Джонхану, кивая еще раз для закрепления. — Да. Она, — Джонхан опускает глаза. А потом опять поднимает, но как ни старайся, никуда не денешь этот снова обиженный по-детски взгляд. — Что ты на меня так смотришь, словно у тебя родители развелись? Я имею право встречаться с кем хочу.  — У меня не разводились родители, — ядовито отмахивается Джонхан.  И холод в его голосе, кажется, по воздуху долетает даже до пошевелившегося впервые Хансоля.  — В любом случае, — Мингю явно пытается быстрее поменять тему их разговора. — Будьте все осторожны, пожалуйста. Субин отправляет дежурных патрулировать возле наших домов, но свою голову на плечах никто не отменял. Подожди… — он вынужденно вновь обращает внимание на лучшего друга и заглядывает за него, словно там мог кто-то спрятаться. — А где Джису?  Джонхан начинает также глупо и озадаченно оглядываться по сторонам.  — Так мы же вместе… — он хлопает глазами, даже не договаривая фразу “в лифте приехали”.  *** На Сатурне — 42.34.53. Планета-сирота, покидая навсегда родительскую систему, все еще может, при этом, сохранять при себе свой верный спутник  И спутник этот продолжает ее разогревать В гостиной тепло и светло.  Новые обои — светло-желтого цвета, но Джонхан, кажется, даже не заметил, что что-то изменилось. Мебель стоит на своих обычных местах. Он стукнулся своей привычной ногой о привычную ножку дивана, когда зашел — настолько ровно Джошуа расставил здесь все обратно после уборки.  Заново привыкать к собственному дому — ощущение странное и волнующее. Будто даешь ему второй шанс: всегда он был холодным и неприветливым, а теперь так непривычно возвращаешься в созданное здесь кем-то тепло.  Джонхан копошится у плиты, ругаясь о чем-то себе под нос. С момента возвращения из больницы его стали приводить в восторг самые обычные вещи. И вот сейчас он с воодушевлением хочет попробовать сам заварить рамен по посоветоному в рекламе на ютубе рецепту.  А Джошуа, с этим ютубом в обнимку (они, вообще-то, смотрели один из фильмов-расследований Хоши), лежа подбородком на спинке дивана, рассматривает его тонкую спину.  Страшнее всего кидать взгляд на стену — туда, где был нарисован багровый, преследующий его иероглиф. Чтобы успокоиться и избавиться от навязчивых мыслей о нависшей над ними опасности, нужно перевести взгляд на Джонхана и закрепить еще раз: он их опять победил, забрал у них то, что ему принадлежит, и не собирается сдаваться.  Джонхан сосредоточенно вычитывает рецепты на упаковке измельченного чеснока, чтобы не выдать и свою все еще копошащуюся в теле нервозность. Последнее чего хочется, — это пугать Джошуа, которому досталось в больнице, еще больше.  И как бы вообще стереть ему память о каких-то моментах.  Понимая, что быстро энтузиазм Джонхана не иссякнет (пока он не испортит всю пару обитающих в этом доме кастрюль), Джису подходит к нему сзади и аккуратно оплетает руками совсем тонкую талию. После больницы на него было страшно смотреть, но всего несколько дней на домашней пасте, заготовках его мамы и тортиках Кая позволили ощущать в руках хоть что-то живое и теплое.  Закрывая глаза, Джошуа прижимается грудью к спине и ухом льнет к шее, чтобы услышать как бьется пульс. Как течет по венам теплая кровь. И как все живет и колокочет под тонкой кожей.  Удаётся увидеть и зафиксировать только самые теплые из одиночных планет  — Всё, мне надоело, — улыбается мягко Джонхан.  Он даже не успел включить плиту. Надежды на его упрямство было куда больше.  Вместо борьбы с непонятно как открывающейся упаковкой чеснока, он разворачивается в кольце и обнимает в ответ, оплетая руками шею. Все это время пытается реже смотреть в глаза, чтобы не показать то и дело нападающий на него, преследующий страх воспоминаний, но Джошуа, слушающий каждый удар его сердца, тут же ловит любое изменение в настроении. И, воспользовавшись одолевшей их искренностью, делает очередную попытку:  — Джонхан, расскажи мне, — смуглые пальцы сжимаются на хлопковой домашней футболке.  — Нет.  Приходится снова разочарованно выдохнуть.  — Но я хочу знать.  — Ну хватит уже, — Джонхан продолжает обнимать за шею, почти повисая на ней всем своим весом, и просит уставше, но без намека на злость. — Клянусь, я рассказал уже все что знаю. Они постоянно накачивали меня, и я приходил в себя всего пару раз. Я почти ничего не помню.  Джошуа сжимает руки чуть сильнее. Он бы мог отметить на чужом теле как на карте, расположение синяков, что до сих пор причудливыми рисунками расползаются по бледной коже. Каждый порез и царапину, за которую хочется отомстить.  — Но почему они делали это, если готовили тебя для ритуала? — Джошуа заставляет убрать одну руку от своей шеи и прикасается губами к порезу на запястье, давая понять, о чем говорит.  — Ну, — тянет Джонхан и вдруг хихикает, — допустим, я пару раз поговорил с ними на японском.  Джошуа отстраняется резко и расширяет глаза:  — Ты что, идиот?!  — Я просто на Новый год пообещал себе практиковаться каждый день, и что никакие отговорки не сработают, — Джонхан виновато, но хитро пожимает плечами. — Не предусмотрел, что отговорки эти могут быть разные по степени тяжести.  С таким рвением к изучению японского он бы и с Хароном здоровался “Коничева” — Вообще, я не про Храм хотел спросить, — делает Джошуа очередную отчаянную попытку, пока Джонхан говорит хоть что-то. — Тогда, в больнице…  Но Джонхан отстраняется от него уже куда более раздраженно. — Ты опять за свое? Что ты хочешь от меня услышать?! Это был просто бред, я был под наркозом. — Но Мингю, когда я спросил…  — А Мингю просто ведет себя как моя мамаша, ты не заметил? Тут много желающих, целая очередь. Может быть, тоже хочешь? Почему нет, давайте, сделайте из меня пятилетку…  — Я просто хочу понять, — не уступает Джошуа, но и из рук начавшее брыкаться тело не выпускает.    — Просто и пойми, — Джонхан сдается очень быстро и не пытается больше вырваться. Наоборот укладывает свою голову на чужое плечо, — что нечего понимать. Всё, что могло бы помочь расследованию, я уже рассказал Мингю и своей команде. А в больнице… тебе просто не нужно воспринимать это всерьез. Прости, мне правда жаль, что я тебя напугал.  Может показаться смешным, но это первый раз, когда Джонхан хотя бы ответил на вопрос, а не разозлился или не хлопнул дверью в ответ. И это можно назвать своеобразным прогрессом.  Джошуа даже вздохнуть страшно, чтобы не спугнуть жалкие крупицы этого рассказа. Ему приходится делать выводы не по словам и смыслам, а по эмоциям и реакциям. И по тому, на каких моментах сразу начинают мелко дрожать пальцы Джонхана и как начинают бегать от него карие сонные глаза, ему становится понятно куда больше.  Хочется сделать всё что угодно, лишь бы он рассказал. И Джонхан вдруг говорит, хоть и не о больнице:    — Я помню двоих, — он утыкается лбом в плечо и прячется там, чтобы не смотреть на Джошуа. — Твоего отца.  “ты и мой сын? что ты делал с моим сыном?” — проскальзывает в голове голос с концентрированной ненавистью.  — И его, — говорит Джонхан, имея в виду пойманного Мингю настоятеля. — Это он приходил, чтобы проверить, жив ли я, и вколоть дозу наркотиков. Он отвечал за то, чтобы держать меня на грани сознания.  И тогда, после очередного укола, мир вновь разъезжался на разноцветные осколки воспоминаний и физической боли.  — Я пытался запомнить, когда слышал разговоры, но мне было очень плохо. Пожалуйста, хватит спрашивать.  В голосе Джонхана начинает проскальзывать интонации, намекающие на то, что он вот-вот может сорваться на непрошеные и непростительные слезы. Тут же это отмечая, Джошуа прижимает к себе его голову и повторяет извинения, пока сорванное по его вине дыхание не восстанавливается.  Близость и доверительность, с какой к нему льнут, даже обвиняя его в чем-то в этот же самый момент, заводит несколько клокочущих моторчиков внутри, о существовании которых Джошуа раньше и не догадывался.  С момента возвращения из больницы он Джонхана почти не касался. Только укладывал на свою руку головой и обнимал несмело перед сном, чтобы быстрее убаюкать. Боялся сделать лишний жест, хоть и видел, как тянулись к нему навстречу.  Было вовсе не до сенсорно-физической информации.  И только сейчас в мозгу вспыхивает какой-то новый очаг. Совсем не пламенного возбуждения или желания — скорее первозданной нежности. Джонхан больше ничего не говорит — иначе Джошуа не посмел бы его прервать. Огромная футболка спадает с плеча, на котором еще виднеется ставший уже багровым синяк. Всё в Джонхане так удивительно просто и замысловато одновременно. Все то же самое, что есть во всех людях: две ноги, что футболка закрывает до бедер, две тонких руки, немного искривленная, совсем по-обычному, спина, длинные блестящие волосы уже почти ниже плеч.  Почему именно эта, такая же как у многих других, комбинация, вызывает в Джошуа такой всплеск неудержимой цепочки эмоций, чувств и желаний?  От одного взгляда на длинные ресницы заходится сердце.  Джошуа аккуратно кладет большие ладони на узкую талию. Джонхан вздрагивает, но размягчается и поддается.  — Я хочу тебя поцеловать, — шепчет Джису в синяк на плече и тут же прикасается к нему губами. — Все что произошло и происходит… мы совсем забыли о том, что есть мы.  Джонхан выдыхает в ответ и сам поднимает навстречу голову.  — Тебя чуть у меня не забрали, — Джошуа трется носом о шею, замечая как Джонхан чуть сильнее впивается пальцами в его плечи. — Но у них никогда бы не получилось. Ты такой мягкий, — слова начинают литься сплошным потоком, пока с каждым из них Джошуа поднимается губами вытянутой вверх шее и задранному подбородку. Джонхан начинает поскуливать от его поцелуев и тяжелее дышать. — И такой теплый.  Не давая ответить, Джошуа наконец добирается до тонкой нижней губы. Рот тут же приоткрывается навстречу, пуская его глубже.  Как приятно вернуться в родную галактику. Джонхан оказывается поясницей мягко прижат к столешнице. Широкая ладонь с задней части шеи заползает в длинные влажные после душа волосы и направляет его голову удобно направлению медленного глубокого поцелуя. Они целуются впервые с той ночи, после проведенного вместе целого дня, похода к парикмахеру и в круглосуточный супермаркет у дома.  — Я так соскучился, — шепчет Джошуа, перебирая вслух все, что только всплывает в мыслях, когда отрывается, чтобы взять немного воздуха. — Иногда мне казалось, что ты меня зовешь.  — Я тебя звал.   Квантовая запутанность – доказательство того, что частицы, которые однажды переплелись, влияют теперь друг на друга, где бы ни находились Джонхан только успевает отвечать с закрытыми глазами на поцелуй, уже вообще не соображая где находится в пространстве. Только когда Джошуа спускается размашистыми поцелуями снова к его шее, берет его руку в свою и рассматривает длинную зашитую рану — ту самую, что Джошуа получил, упав в лесу по дороге в Собор.  Но выпускает ее со звонким стоном, когда по венке на шее проводят теплым языком.  — Ммм, — хочется промычать что-то предостерегающее, хотя давно уже поздно.   Джошуа снова целует в губы. Сначала несколькими короткими поцелуями, но потом задерживается все дольше и дольше, и наконец раскрывает своими.  Джонхан как будто бы тает — вся чувствительность выворачивается кожей наизнанку. Нервы теперь защищают собой кожу, а не наоборот. Все их окончания встают дыбом и тянутся к одним только рукам и губам, электризуются и посылают эти импульсы по всему телу, заставляя колени подкашиваться, а мышцы сжиматься и сокращаться.  Краснея от собственной реакции, Джонхан пытается уйти от лобового, слишком близкого прикосновения, развернуться и отстраниться, но Джошуа тут же ловит каждую тонкую интонацию его действий. Он шепчет в исцелованные влажные губы, когда своим телом вжимается в чужое:  — Ты возбужден. Это из-за меня?  Джонхан издает звук, похожий на высокий стон и нервный смешок одновременно.  — Нет, это… вон те конфетки в вазе на меня так действуют, — пытается саркастично ответить он, понимая, конечно, что вопрос ему задали просто чтобы услышать очевидный ответ.  Становится тесно в самом пространстве и нечем дышать. Разум затмевается одним только острым желанием давления.  Джошуа дышит горячим шепотом на ухо:  — Я хочу тебе помочь. Можно к тебе прикоснуться? Он опускает ладонь и гладит само электрическое напряжение. Джонхан с неконтролируемо громким стоном подается вперед и толкается в его руки.   Он даже не успевает понять, как, хаотично целуясь, они оказываются на диване, как его пальцы впиваются в возбуждающие его еще больше  светло-русые волосы, как на этот раз Джошуа смелеет и делает еще один шаг: расстегивает брюки, медлит пару секунд, но прикасается теплыми пальцами к  возбужденной натянутой коже.  Джонхан вскрикивает, обнимая снова за шею и вжимаясь сильнее. Ему кажется, что температура на Сатурне нагрелась до температуры Венеры и стремится к рекорду Солнца.  Джошуа выверяет каждое свое следующее движение. Любопытно и настороженно сначала облизывает указательный палец, а потом проводит им по возбужденной красной головке. Джонхан выгибается в спине.  — Так? — спрашивает неуверенно Джису, стараясь ориентироваться только на чужие реакции.  — Как угодно, — хнычет Джонхан, сам поправляя одежду так, чтобы открыть больше себя для него.  Лишь бы как-то Джошуа улыбается слабо и уже смелее обхватывает широкой ладонью, пытаясь поймать темп, при котором ему на ухо будут раздаваться самые просящие всхлипы.  Нет ничего приятнее чем делать ему приятно И видеть, что его неопытность Джонхана только возбуждает сильнее, заставляя биться в его руках и бессвязно просить о трении.  Если бы он только мог представить, что ему доверят что-то такое.  Джонхан вдруг отстраняется и, тяжело и быстро дыша, тянется к ширинке на его джинсах.  — Я тоже… можно я тоже… — задыхается он, но совсем не ожидает резкой реакции. Джошуа почти заламывает ему руку, переворачивая на бок и не давая коснуться себя. — Джису, — Джонхан начинает извиваться, пытаясь что-то сказать или извиниться, но и так практически настигнувший его оргазм бьется барабанами в ушах, когда Джошуа не дает сделать ничего, только обхватывает член рукой, оплетая со спины и двигается не грубо, но быстро и резко. — Стой, — напряжение грозится взорваться внутри искрящимся давлением. Как бы Джонхан ни извивался, из горла вырываются только стоны. Быстро двигающаяся большая и теплая ладонь доводит его до пика второй раз и на этот раз не останавливается. С гортанными хрипами он изливается в горячую руку, обмякая и продолжая мелко подрагивать, как от внезапного контрастного холода.  Джошуа обнимает его со спины, прижимается близко, давая почувствовать и своё возбуждение, шепчет комплименты вперемешку с извинениями, пока Джонхан пытается прийти в себя, отдышаться хоть немного и понять, что вообще с ним сделали.  Когда мир перестает кружиться, он кое-как поворачивается и укладывает ладонь на смуглую щеку. Взгляд из-под пушистых ресниц — затуманенный пеленой накрывшего пережитого удовольствия.  — Давай попробуем, — шепчет Джонхан и целует в уголок губ. — Постепенно. Я так тебя хочу, — он почти ноет, трется носом о щеку и боязливо просовывает руку между ними, чувствуя как каменеют мышцы чужого пресса. — Я не могу больше. Джошуа напрягается всем телом, зажмуривается, но поддается. Хаотичный поток слов на ухо немного его успокаивает.  — Подожди, стой, — он останавливает чужую руку, и Джонхан замирает послушно, — давай сначала я сам.  Джонхан кивает и принимается медленно исследовать губами сильную шею, пока Джошуа опускает ладонь и начинает неторопливо гладить себя через ткань.  Поднимающееся давление и поцелуи приятные до одури. Лишь бы только чужой властный голос снова не начал звучать в голове  “так ты искупишь грехи, дай мне свою руку” Вперемешку с вопросами Джонхана что они с тобой делали, что они делали, что они делали  — Вот так, — когда сквозь стиснутые зубы из Джошуа вырывается слабый стон, Джонхан радуется маленькой победе и хочет уже потянуться за поцелуем, но его отталкивают, нажимая на плечи.  “это грех” “все вы здесь умрете как грешники” Пытаясь сориентироваться в ставшим резко холодным без объятий пространстве, Джонхан чувствует как по всей поверхности оголенной кожи пробегает холодок дорвавшегося до него воздуха.  Сатурн снова становится Сатурном.  Приподнимаясь на локтях, пытаясь успокоить круговорот мира и прийти в себя, он видит только уже захлопывающуюся дверь в ванную. На телефон, валяющийся на столике рядом, приходит смс.  Оказывается, Мингю пытается дописаться до него уже 10 минут:  «Ты нужен на допросе. Приезжайте вместе» *** Джошуа выпускает холодную руку из своей, только когда механический женский голос сообщает: “двадцать третий. этаж”.  Напоследок он прикасается невесомо губами к чужому виску сквозь смольные волосы. В машине они не сказали друг другу ни слова, но сидели, вжавшись друг в друга и переплетя между собой пальцы рук. Остаточная дезориентация все еще давит на голову и образует в ней мешающий думать вакуум.   — Стол со сладостями? — удивленно спрашивает Джонхан, у которого почти получается играть невозмутимость и скрывать то, как подрагивают все еще ноги. — У вас тут Хэллоуин?  — Мы решили отпраздновать неделю Квисин! — гордо сообщает Ли Чан, широко улыбаясь Джошуа, но вдруг резко грустнеет. — Я подумал, что это классно сейчас: найти повод хоть что-то отпраздновать.  В этот момент на пороге появляется слишком озадаченный Мингю. Взгляд Джонхана невольно цепляется за непрофессиональный красный след на его шее, который начальник тут же закрывает, застегивая черную рубашку на предпоследнюю пуговицу.  — Его выписали из больницы. — чеканит Мингю, когда вся команда и стоящий чуть позади экрана допросной Джихун собирается в общей зале. — Личность установили. Он был профессором Университета в Тэгу, пока не уволился десять лет назад. Мы все можем следить за допросом, но внутри будет только Минхао.  На экране видно идеально ровную спину психолога в изумрудной атласной рубашке, по краям воротника которой висят такие же атласные ленты. В его волосы вплетена тонкая золотая цепочка. Даже если видеть его со спины, легко представить сосредоточенный орлиный взгляд поверх прямоугольных очков.  Человек, что сидит напротив Минхао, совсем не похож на их постоянных клиентов. Он на первый взгляд приятной, опрятной внешности, гладко выбритый, в чистой и выглаженной одежде. На вид ему около пятидесяти, что подтверждает, зачитывая досье, Мингю, а в глазах отражается опыт, знания и еще что-то — то, что заставляет всех находящихся даже за стеклом невольно поежиться.  Но не Минхао, сидящего прям перед ним.  Джонхан оборачивается на Джошуа и видит ужас, буквально плещущийся в больших глазах, при встрече со своим долгосрочным кошмаром. Он сжимает кулаки, но снова поворачивается в сторону экрана, транслирующего происходящее в допросной.  — Ваше настоящее имя — Пак Кёныль, — говорит Минхао за стенкой. — Вы обвиняетесь в причастности к организации преступной религиозной группировки, которая под видом учения распространяет человеконенавистнические идеи, держит взаперти людей и совершает акты насилия по отношению к гражданам Республики Корея и Японии, повлекшие за собой смерть. Что вы скажете в свое оправдание?  Настоятель молчит. Словно выжидает драматичную паузу. Ждет, пока все внимательно будут следить за ним и не посмеют отвлечься. И только спустя пару минут, говорит, прекрасно понимая, что его слышат и остальные: — Дорогие друзья. Слышали ли вы такое выражение, что человек состоит из воды на 78%?  Его голос звучит как голос лектора университета — поставлено, четко и абсолютно уверенно в своей правоте.  — А знаете ли вы, как люди это поняли?  Мингю рефлекторно при подобном вопросе поворачивается к Тэхену, который почему-то закрывает глаза и отворачивается — будто заранее боится столкнуться с тем, что услышит.  Минхао продолжает многозначительно молчать с поднятой головой, ожидая дальнейшего рассказа.  И возомнивший себя вновь профессором лектор не дает усомниться в себе. Он, свободной от наручников рукой, рисует на металлическом столе большой круг и указывает в нем пальцем две точки.  — Просто однажды. Один японский солдат. Посадил на стул корейца в специальной камере. И 15 часов его высушивали разными способами. Когда от человека осталась одна иссохшая мумия, японцы его взвесили, и его тело весило 22% от первоначального веса. А теперь мы весело используем это во всех детских учебниках. Удивительно, правда? — рассказывая это все, мужчина опускает голову то на одну, то на другую сторону, словно собирается славно повеселиться.  — Блять, — Мингю опускает глаза, глубоко втягивая в легкие воздух.    — Это неправда, — говорит Тэхен. — Точнее, неправда только то, что человек состоит на 78% из воды, все зависит от массы тела, возраста, здоровья и еще кучи факторов. Но про отряд 731 он прав.  — Отряд 731?  — Отряд 731, — как будто слышит их мужчина. — Что вы на меня не смотрите? — улыбается он интеллигентно Минхао. — Думаете, так высушили только одного человека? О нееет, их было сотни, ведь эксперимент должен быть точным. Хотите знать, что еще японцы делали с пленными корейцами в своих лабораториях? Сиро Исии и его верные шавки во время Второй Мировой войны, знаете, что еще они делали с китайцами, корейцами и русскими? Как люди узнали, сколько именно они не выживут без еды, воды и воздуха? Как быстро умрут от сибирской язвы и чумы? Как быстро обмораживаются конечности без возможности восстановить кровоток? — Минхао становится похож на окаменевшую статую, но настоятель Ордена продолжает свою лекцию, не обращая на него внимания и обращаясь ко всем своим слушателям.  — Итак, — вскидывает он руками, насколько это возможно. — Собрались как-то великие японские умы и подумали, какой вклад они могли бы внести в науку? Самый умный из них, Сиро Исии, — при одном только упоминании этого имени его лицо кривится в зловещую гримасу, — был инициатором специального лагеря, который открыли на территории Северного Китая. Пленных людей, что привозили туда, работники лагеря называли бревнами, — он делает особенный акцент на этом слове. — Бревнами, понимаете, да? Потому что в момент попадания в отряд 731 они переставали быть людьми, — шипит он почти на нечеловеческом языке, одолеваемый злостью, ненавистью и желанием мести.  — Это правда, — снова подтверждает Тэхен, когда на него смотрят сразу несколько пар глаз. — Все, что он говорит — правда.  — Так вот, — продолжает Кёныль, — отряд этот был открыт японцами для разработки биологического оружия. А для этого нужны были тесты на людях. Простите, — усмехается он, — на бревнах. Ох, они много чего успели узнать. Ставили людей в цепочку друг за другом и смотрели, сколько тел навылет продырявят их пули. Смотрели, как ведет себя чума в определенных условиях: что, если человека, больного чумой, заставить таскать тяжести, пока он не умрет? Знаете, что такое вивисекция? — в его глазах проскальзывает настоящий дьявольский огонёк. — Это их любимая практика, — сам отвечает на свой же вопрос. — Что будет с человеком, если без наркоза вырезать ему печень? Почку? Отрезать руку? А ногу? А что если поменять правую и левую руку местами? Приживутся ли они? А приживется ли пришитая рука другого человека? Подходит ли человеку кровь свиньи? А лошади? Что будет, если зашить рот? — он качает головой из стороны в сторону, продолжая перечислять эксперименты, проводимые японцами на живых людях во время войны и разгоняя темп с каждым фактом. — Что, думаете это всё? А что такое станции утешения вы знаете? А что произошло со всеми этими учеными после войны? Так я вам отвечу, — он кривит губы в страшной ухмылке и наклоняется молниеносно к замеревшему Минхао. — Ни-че-го, — чеканит по слогам. — Со всеми, кто отрезал живым людям руки и замораживал их конечности во льду, кто проверял сколько проживут трехлетние дети без одежды на холоде, ни-че-го не случилось. Они все вернулись к себе на родину и стали профессорами, именитыми учеными, гениями. А Сиро Исии согласился поделиться приобретенными бесценными знаниями с США в обмен на собственную неприкосновенность. Он умер в своей постели, в шестьдесят семь лет. А японцы… все эти твари до сих пор праздную день рождения императора Хирохито как своего бога. Думаете, японцы достойны жить на этой земле? Я вас спрашиваю! — Джонхан вздрагивает от резкого вскрика и только сейчас осознает, что неморгающие все это время глаза застилает влажная пелена. — Сиро Исии и все они — это дьявол в обличии людей, — трясясь от ненависти, выплевывает мужчина Минхао в лицо. — Вся их фабрика смерти — была создана самим Сатаной. И вонгви — духи невинно убиенных — восстанут и отомстят.  Повисает молчание. Судорожно всхлипывающий вздох Ли Чана слышится откуда-то из-за угла. Больше никто не произносит ни слова. Джихун стоит позади всех, потупив взгляд.  Вся допросная превращается в какой-то момент в лекторий с дьявольски харизматичным лектором.  Но Минхао первый берет себя в руки и говорит, пытаясь заставить голос не дрогнуть и на мгновение:  — Отвечать злостью на злость — это не выход.  — У каждого, — улыбается ему мужчина, присаживаясь обратно на свой стул и откидываясь на его спинку, — свой выход.  — У меня есть еще один вопрос, — говорит спокойно Минхао. — Дети, которых вы забираете на воспитание в Храм. Что вы делаете с ними? Расскажите подробно.  Джонхан чувствует как падает вниз резко остановившееся сердце. Всего этого для сегодня — уже слишком, перегруз в организме жмет все красные кнопки, угрожая не выдержать. Он оборачивается на Джошуа и видит уже вообще никак не скрываемую панику. Тот пальцами держится за ворот своей рубашки и пытается выровнять частое дыхание, подгоняемое страхом при одном только виде лица настоятеля.  Перспектива обсуждать сейчас заданную Минхао тему грозит сорвать все демаркационные линии внешнего спокойствия.  Джонхан уже видел такую реакцию.  И это была реакция на его вопрос  “что они делали”  — Мы нашли маленькую девочку в кельях Собора, — объясняет Минхао. — Там, где наша команда сорвала ваш ритуал. Ее расспросили, когда она пришла в себя, и взяли анализы, — теперь он наконец вызывает реакцию и на него поднимаются злые, уже совсем не такие умно-спокойные глаза. — Что вы делаете с детьми, которые попали в Храм? — снова спрашивает Минхао высокомерным тоном зачитывания приговора (своей же защитной реакцией). Джонхан хочет сорваться к Джошуа, но тот останавливает его рукой, прося не привлекать внимание. А сам вцепляется в кольцо на указательном пальце. Тогда Джонхан снова поворачивается в сторону допросной.   — То же что и все священники делают с детьми, — спокойно отвечает мужчина в повисшей мертвой тишине. — Воспитываем. А ту девочку… в нее вошел дух моей невесты вонгви, я имел на нее право. И мог ее брать.  У Дино расширяются заплаканные зрачки. Мингю закрывает рукой рот. Тэхен столбенеет, направляя в пол взгляд огромных как никогда глаз.   Настоятель, сказав это, ухмыляется.  И это последняя капля.  Планеты, не имеющие родительской звезды, блуждают по космосу в ее поиске Но, несмотря на то, что их некому греть и несмотря на холод межзвездного пространства, они удивительным образом, способны подпитывать теплом сами себя — беря очаги из своих внутренних источников  Рука Мингю на миллиметр расходится с тонким запястьем, которое пытается успеть перехватить.  Распахивая дверь в допросную и минуя быстрыми шагами Минхао, Джонхан кулаком врезается в чужую скулу, сам же шипя от боли. Успевает замахнуться еще раз, прежде чем психолог подскакивает со стула и перехватывает его, блокируя за локти.  — Джонхан, успокойся!  Удивленный мужчина вытирает рукавом выступившую на губе кровь и ухмыляется снова, провожая их довольным взглядом.  Источник одного из не расшифрованных сигналов из космоса — принадлежит именно блуждающей планете-изгою Между неугасаемой яркостью ее внутреннего ядра и холодом поверхности, существует слой, пригодный для зарождения живых организмов 

Самые одинокие планеты во Вселенной — могут быть единственными источниками жизни помимо Земли  

— Ты же понимаешь, что теперь его адвокат будет в восторге, да?  Когда Джонхан отряхивает руки и вылетает из допросной, его останавливает Джихун. В тоне начальника нет обычного металлического холода и даже раздражительной злости.  Джонхан кивает. Ему бы хотелось виновато опустить глаза, но они заняты тем, что пытаются найти исчезнувшего куда-то Джису.  Он и так знает, что за признание в таком преступлении никакой адвокат не отмажет, в голове нет и намека на сожаление о содеянном.  — Иди, — ничего больше не говоря, Джихун его отпускает, а сам подходит к Дино, который рукавом вытирает щеки и пытается придать голосу всю имеющуюся у него храбрость.  — И что мне делать? — растерянно спрашивает связист, рассматривая монитор перед собой.  Джихун сжимает зубы друг с другом и оглядывается по сторонам, чтобы убедиться в том, что их не подслушивает никто посторонний:  — Сотри концовку записи. Чтобы у нее не было никакой, слышишь, ни единой возможности всплыть.  Большинство объектов, подобных планетам-странникам, ждет путь длиной в миллиарды лет сквозь бескрайнее космическое пространство и необратимое медленное остывание В конце концов, они будут поглощены черными дырами или уничтожены в результате космических катаклизмов, так и не раскрыв нам свои секреты Но существует крохотный шанс на то, что планета-сирота, что в одиночестве странствует в темных глубинах вселенной, будет захвачена гравитационным полем звезды и станет частью своего нового дома — своей новой галактики.