Сердце, дышащее мечтой

      В комнате сухо и боязливо отражалось от стен тиканье напольных часов, тревожно качающих маятник в стеклянном ящике. Стрелка циферблата дрожала, пробуя каждый новый шаг по давно протоптанной и годами изученной дорожке, не решаясь следовать строгому утекающему контролёру — неминуемому потоку жизни. Опасливо оборачиваясь, тонкая железная девушка робко перепрыгивала на новое деление, подчиняясь убегающим сквозь пальцы мгновениям. За её спиной обрушивались ступени, пока секунды превращались в минуты, а те преобразовывались в часы, мыльными пузырями лопаясь и каплями спадая в единую призрачную реку — время. Время, что одновременно ощущалось застывшим и бесконечным, ледяным спутником жизни, покинувшей комнату, но так же бесконечно спешащим, опаздывающим, истёкшим, гудящим уносившимся поездом сожалений и истраченных впустую шансов. На вокзале жизни, проносящейся шумной волной, у проходящих мимо людей не было лиц, ведь шли они слишком быстро, чтобы их разглядеть, сливаясь в одну цветную палитру художника-судьбы. Но, подняв глаза, девушка внезапно осознала: сам состав, куда так торопились незнакомцы, стоял, даже не мигая светом новых ламп в вагонах. Его труба всё гудела и источала новые клубы пара, окунавшие вокзальные платформы в молочное непроглядное облако, но тут же рассеивалось, оставаясь робкими дуновениями, словно напоминаниями уносящихся секунд где-то в ногах. Непрерывно в карманных часах бежала стрелка, не давая отдохнуть звенящим молоточкам колокола внутри металлического корпуса. Но стоило взглянуть на открытые двери купе поезда — в нём даже не летали пылинки, навеки оставшись в застывшем восковом слепке столь живого и вечно дышащего места. На грудь давила общая суматоха, но разум оставался чист. Руки тянулись к ладоням масляных пятен — то есть бывшим людям — но ноги не отнимались от стальной платформы. Сердце накатывало слёзы на глаза, болезненно сжимаясь и не разжимаясь вовсе, но горло держало бивший ручьём поток невысказанных опасений внутри, разливаясь штилем по телу.       Тревога. Отчаяние. Злость. Ощущения смешались в один рвущийся наружу вихрь, но тут же гасли от нового вдоха, распаляясь с новой силой на выдохе.       Внутри Фокалорс бушевали волны бедствия, которые терзали как душу, так и тело. Она будто бы кружилась волчком, как балерина на сцене, исполняя бесконечные фуэте, не отнимая рук от лица. Она будто бы летала над землёй вечным пламенным потоком рассыпающихся бабочек, сгибаясь и разгибаясь, словно ветвь под порывом ветра, больно ударяясь об углы комнаты, рассыпаясь языками потухшего пищащего огня и собираясь вновь, чтобы снова оттолкнуться от стены и начать кружить по спальне. Она не чувствовала собственных ног, как и собственного лица — лишь накатывающие круговые волны, разливающиеся где-то в груди. Её сердце беспокойно било по вискам, в ушах стоял гул собственного пульса, голова кружилась, а тело содрогалось, повинуясь порыву дрожи.

«Ваш самый внимательный слушатель»

      Нёвиллетт. Это точно Лорд Нёвиллетт. Это он написал это письмо. Это он скрепил его сургучной печатью такого глубокого синего оттенка. Это он приложил к письму эту книгу. Как он только посмел? Откуда в нём столько смелости, откуда столько уверенности, откуда столько тщеславия, абсолютной безголовости, упёртой напыщенности и всепоглощающего самолюбия? Он правда считает, что это уместно? Он не сводил глаз с Фурины весь вечер, он прислал на её имя письмо, в Институт Благородия Кур де Фонтейна, где вся корреспонденция проходит строгую проверку, вскрывается, читается, проверяется на наличие скрытых шифров и исчезающих чернил! Он приложил к этому проклятому письму ещё и книгу о ботанике, где на каждой пятой странице был спрятан сухоцвет. Как он вообще сумел за пару дней высушить цветы? До тошноты сладко пахнущие на всю комнату презенты… Как же он играется с чувствами юных дам, которые неизбежно обращают на него свой взор. Это он с каждой так? Каждой он дарит это несчастное «Пособие натуралиста. Сказки, легенды и язык цветов», чтобы предложить ей длительную переписку со всей этой атмосферой таинственности, некого порочного желания… Каждой девушке он внушает, что она — самая особенная, раз сам Лорд Нёвиллетт, Верховный Судья Кур де Фонтейна, воплощение Справедливости и трижды скакун, стихоплёт и оперный певец на диалекте горных племён северного Натлана, подарил своё внимание юной особе, которую только и готовили к свадьбе с каким-нибудь господином с высоким чином? Как же он нагло пользуется своим положением! Хитрец! Обманщик, подлец, настоящий деспот и истинный посланник самой Бездны! Как же… В голове не укладывается его двуличие... Какую же животную ненависть порождает этот «скромный», «вежливый» и «совершенно-ничего-не-значащий» жест, эта слепая надежда и несокрушимая вера в собственную правоту, этот непременный ответ от юной дамы, улетевшей от счастья в Селестию! Какой же этот… Нёвиллетт ужасный человек, настоящий волк в бараньей шкуре! Подлец, подлец, подлец…

«Моё внимание было захвачено Вами. В тот вечер я видел множество прекрасных лиц, но лишь Ваши глаза запомнились мне. Ваш смех, Ваш мягкий голос и, что самое важное, Ваши увлекательные рассказы — Вы полюбились мне. Я поймал себя на мысли, что искренне желаю стать частью этих историй, ведь те рассказы есть Ваша жизнь. Прошу, простите меня за непозволительную смелость и слепую надежду, но во мне поёт вдохновение, подаренное Вами. Переполненный чувствами, искренне раскаиваюсь

Ваш самый внимательный слушатель»

      Буквы кузнечным клеймом впечатывались в сердце, отзываясь в ушах ударами молота о наковальню. С каждым новым тиком, который издавали напольные часы, в голову всё глубже и болезненнее впивались резкие и чёткие линии каллиграфического почерка. Вензель за вензелем, черта за чертой, они прорезали свой путь через разум, сковывая его цепями неприятных ощущений. В горле стояла тошнота, ноги начали холодеть и неметь, а руки потеряли свою силу, словно были они лишь пустыми и безвольными перчатками, а не напряжёнными добела опорами хрупкого тела. Фокалорс задрожала, словно она находилась в лесной глуши. Ноябрьская снежная ночь хлестала лицо девушки резкими порывами ветра, забираясь под одежду зудящим вестником скорого несчастья. Тревога заполонила стволы деревьев вокруг, пока они склонялись своими тонкими и уродливыми, искорёженными и поломанными прутьями ветвей к одинокой душе, заплутавшей во тьме чащобы. Колющий грудь воздух пробирался через нос и глотку вовнутрь, всё ближе и ближе к сердцу. Девушка закашлялась, от волнения ощущая резкую жажду и сушь во рту. На глаза подступили слёзы, холодящими предвестниками бессилия брызнув водой в разгорающийся костёр гнева. Фокалорс судорожно вздохнула, хватая ртом воздух. Внезапный ком в горле не захотел расправляться, подарив ощущение вороха игл, проходящих по трахее. Смахнув слезинки, девушка обессиленно опустилась на стул, дрожащими ногами отступив назад. Грудь ещё сотрясали болезненные вздохи и не проходящий до конца, но уже менее интенсивный кашель. Внезапный ворох мыслей и эмоций, которые блуждали по углам разума, затих…

***

— А затем господин Бертран сошёл с кареты и наступил прямо на навозную кучу! — голос сестры раздавался ярким колокольчиком, который непременно вызывал реакцию у остальных легионеров и институток — смех. Бурные голоса молодых людей взрывались, фонтаном неожиданно раскрывшейся раны брызжа во все стороны. Смех укутывал в колючие объятия, сжимая своим гамом и шумом, наседая своей врезающейся в разум громкостью, призраком лошадиного галопа оставаясь в ушах, стоило ему утихнуть. — Я представляю его лицо и распахнутые глаза! — один из юношей начал дуть губы и строить гримасы, пытаясь походить на мужчину, о котором говорила Фурина. Он выпятил вперёд свою грудь и надул живот, поглаживая «пузо» и поправляя невидимый монокль. Тот господин, о котором вели разговор, всегда ходил с видом самой важной персоны Фонтейна, сводя свои густые белоснежные и растущие во все стороны, словно кустарник, брови, хмуря морщинистое лицо и дуя полные сухие губы. Говорил тот человек с неким акцентом, присущим всем членам старого общества, причмокивая и поглаживая свой надутый праздными пирами живот. Худые и маленькие ножки мужчины, казалось бы, еле удерживали такое плотное и давно не молодое тельце одного из бывших кавалеристов державы. — Да у него в обычное время даже глаз не видно из-за этих бровей! — подначивал его другой легионер, оборачиваясь по сторонам и вызывая новую волну хохота. Искал молодой человек не что иное, как внимание. Главный источник питания на этих званых вечерах, на любом из чаепитий. Всегда находился тот, кто жаждал получить признание какого-то, пускай и самого крохотного, но всё круга таких же «знатных» особ, всегда был тот, кто выходил на несуществующую сцену, обращая на себя внимание выжигающих и колючих ламп — чужих пар глаз. Всегда находился тот, кто, словно циркач на арене, размахивал своими руками с воображаемыми факелами, заглядывал в чужие лица, не претендующие на трон звезды вечера, всегда был тот, кто жадно желал захватить всё пространство своей фигурой. Фокалорс ощущала на себе чей-то взгляд, постоянной стрелой вонзающийся ей в плечо или куда-то в область лица, но стойко и не дыша игнорировала столь вольный способ привлечь её драгоценное внимание. Потому как мысли девушки занимал лишь один человек за столом. Человек, что одним своим вздохом был способен заставить каждого из молодых людей замереть и невольно вжать голову в плечи. Человек, что не пошевелил и пальцем ради признания и удержания флажка интереса людей вокруг, но бесспорно возвышающийся над всеми теми, кто лез из кожи вон, дабы перешутить друг друга. Лорд Нёвиллетт.       Мужчина жадно наблюдал за Фуриной, которая крутила головой и с приоткрытым от улыбки ртом кивала тем юношам и девушкам, кто добавлял деталей к рассказу или что-то спрашивал у неё. Его губы застыли в странной улыбке, природу которой Фокалорс никак не могла разгадать. Чуть суженные, а от этого слегка морщинистые, светлые, почти белые, глаза излучали усталость, безразличие, пустоту, даже некое раздражение, но уголки рта были приподняты, словно вымученно, но так привычно, что не было сомнения — Нёвиллетт улыбается искренне, тепло и даже как-то мечтательно. Но как он может говорить глазами одно, а всем своим остальным телом показывать совершенно другое? Его поза такая откровенная, властная, совершенно несвойственная людям его статуса. Он закинул ногу на ногу, а свободная от бокала ладонь расслабленно покоилась на спинке дивана, словно ему была безразлична обстановка вокруг, будто бы он знал, что весь диван принадлежит ему… Разве его не учили манерам? Или это напускное? Или он настолько пьян, что не может контролировать своё похабное нутро? Его густые белые брови и длинные ресницы, подсвеченные до прозрачных отблесков, грузом осознанности лет и волевой решительностью втаптывали в землю. Острые скулы и ровный, длинный, будто бы выточенный из мрамора нос драматично отбрасывали тень на лицо Лорда, оттеняя его правый глаз, отчего тот казался неестественно фиолетовым, почти цвета фуксии. На самом деле у мужчины были удивительно занятные глаза, которые были настолько светлыми и серыми, что цвет им придавала обстановка вокруг. Стоит Нёвилетту обратиться к своему другу за спиной, так они становятся красновато-синими, пока Лорд показывает свой гордый запрокинутый профиль. Но как только он возвращал свой взгляд к молодым людям, то глаза становились почти жёлтыми, почти карими, отражая отблески золотой залы. Фокалорс сталась поглядывать на Лорда лишь при случае, когда смотрели на него и остальные, разглядывая лишь отражение Господина Нёвиллетта в отполированной до блеска мраморной столешнице.       Весь этот вид такого грозного, пускай и спокойного, Нёвиллетта, героя многих слухов и самого главного интереса красавиц-институток и прочих незамужних женщин королевства, не пугал лишь одного человека, который представился другом Лорда. Фокалорс, к своему огромному сожалению, не знала этого нахала, так откровенно глазеющего на каждую из молодых дам и так абсолютно некультурно зевающего и смеющегося во весь голос. Quel plouc… Друзья под стать этому ужасному человеку. Фокалорс хмыкнула и задрала нос, отводя лицо в сторону, прикрыв глаза. Жест, который утонул в общем балагане бурного обсуждения и веселья, погрузившего в воспоминания молодых – и не очень – людей, собравшихся возле чайного двухъярусного стеклянного столика. По крайней мере, на то надеялась сама девушка, желая оставаться для других просто скромной слушательницей, которая украдкой кидала взгляды то на сестру, то на окружающих младшенькую варваров.       Вернувшись в изначальную позу – прямая спина, сложенные на разглаженной по креслу юбке ладони и лёгкая улыбка на лице, Фокалорс опустила глаза, но лишь для того, чтобы перевести дух и точно разгадать эту таинственную шкатулку перед собой. Обычно девушка понимала человека, стоило ей взглянуть на него единожды. Взять того же разгильдяя позади Лорда, который явно был похабным пьяницей и падким на женское внимание искусителем… Но сам Лорд… Как будто был скрыт ледяной стеной, не дающей ей взглянуть внутрь души Нёвиллетта и наверняка гнусного сердца внутри его груди, скрывающимися за слоем чего-то светлого, почти белого… Чего-то, что вызывало настоящую злобу и горесть, доводящими до скрежета зубов. Такой грамотно выстроенный образ таил в себе снежный холод покоя и морозную колкость общего умиротворения Лорда. Одет этот напыщенный – Фокалорс бы не побоялась этого слова – индюк, ведь костюм у него был преисполнен перьевыми заколками, как из последних журналов мод. Его чёрный лакированный кивер покоился на софе, игриво переливаясь в свете люстр под потолком. Герб Фонтейна ослепительно блестел натёртыми гранями, соединяясь с застёжкой, на которой был закреплён длиннющий белоснежный султан. Наверняка если мужчина носил этот огромный, скорее петушиный, кивер, то вид его делался непременно до смешного простым и по-глупому напыщенным. Фокалорс невесомо улыбнулась, пытаясь не выдавать издевательских ярких мысленных образов Лорда в шапке с перьями, которая доставала до длинного носа мужчины. Впрочем, не только парадный кивер выдавал в нём бывшего легионера и образцового чиновника: серо-синий, очень тёмный и статный доломан Нёвиллетта был укрыт меховым пальто, не уступавшим по своей длине этому нелепому султану военной кепи. На лацканах накидки были вышиты какие-то серебряные вольные узоры, похожие на морозный иней на окнах институтских комнат. Мужчина не удосужился снять верхнюю одежду и носил золотые пуговицы мундира с серебряными нитями на плаще — ну что за наглость! «Какая невоспитанность» — отметила про себя девушка. Причём, чикчиры Нёвиллетта были украшены не хуже — по бокам уходили лампасы с похожими морозными вензелями. «Не каждый позволит себе расшитый парадный костюм… Кажется, я не осознаю, насколько он богат и влиятелен…» — что очень удручало юную ученицу. При взгляде на внушительный силуэт мужчины с широкими плечами и, видно, такими длинными ногами, что их пришлось прятать в сапоги выше колена, смешно торчавшими перед носом самого судьи, не хотелось верить, что этот могущественный человек и правда засматривается на сестру… Нервно осмотревшись и неловко кивнув на распаляющиеся комментарии молодых легионеров вокруг, Фокалорс вновь вернула взгляд перед собой.       Пальцы мужчины до скрежета тёмно-синих армейских перчаток впились в ножку бокала с шампанским, которое ему вечно хотели подлить, но тот всё отказывался; его пальцы нервно сжимали и разжимали диванную спинку… Он напряжён? Он зол? Да, наверняка он в ярости, что Фурина, такая смышлёная, яркая, эмоциональная, весёлая и творческая личность прекраснейшей наружности, не даёт вставить этому старику и слова. Нет, он определённо очень суров, пронзителен, внимателен, и безусловно читает людей, словно открытые книги. Совсем не такой, каким его представляют другим и каким человеком о нём отзываются. Он просто пытается показаться вежливым, просто пытается расположить к себе людей вокруг, чтобы потом, когда он оступится, – а этот человек определённо падёт в глазах Фокалорс, – даже если совершенно случайно просыплет соль или споткнётся о последнюю ступень на лестнице, никто и ухом не повёл, прощая тому любой из проступков. Какой же вы умный и от этого до омерзения тошный, господин Нёвиллетт! Девушка прикрыла глаза, пытаясь вникнуть в разговор, чтобы отпустить накатывающий ударами в массивную дверь замка-души таран, что был подступающей гневной огненной бурей. «Эмоции нужно держать под контролем, девушки. Иначе мужчины не будут вас не то, что уважать, но даже замечать! Как же вы выйдете замуж с таким истерическим нравом, леди Фокалорс?…» — …Мондштат. У одного из баров происходит драка. Вдруг к дерущимся подбегает выходец из Снежной и спрашивает: «Простите, это частная драка, или присоединиться могут все?» — с важным видом вспомнил один из анекдотов мальчишка, который на спор поклялся рассказать больше юморесок, чем его товарищ по Корпусу. Фокалорс натянуто улыбнулась и позволила себе отпустить лёгкий отрепетированный смешок — так делали все институтки, стоило им услышать совершенно несмешную, самую нелепую, ужасную и глупую шутку в их жизни. К счастью девушки, о подобных уловках со стороны дам мужчины не догадывались.       Фокалорс повернула свою голову обратно к Лорду, собираясь вновь задуматься о поведении такого могущественного человека, предпочитавшего оставаться лёгкой тенью весь вечер. Что оставалось для неё странной вещью — через этого господина ежедневно проходит тысяча людей в зале суда, он постоянно встречается с дипломатами, непосредственно участвуя в яркой богемной жизни элит Фонтейна, но в компании молодых людей ведёт себя как покровительствующий «взрослый», напряжённой неловкостью выдавая свою неискренность. Точно. Всё это смущение и волнение, что проскакивали в жестах мужчины — это его раздражение и снисходительность по отношению к беззаботным легионерам и институткам, проживающих их юность и молодость, полную таких бурных рассказов и занимательных историй. Неудачные попытки стрельнуть из ружья, неправильно спетые ноты на уроках пения, погнавшиеся вслед за мальчишками собаки — обычные житейские истории, которые преподносились редчайшим и ярчайшим даром красноречия как нечто настолько удивительное и захватывающее, что перед глазами вставала картинка происходящего. Уносящиеся босые пятки одного из ухажёров подруги, странные рассказы старшего поколения о нравственности, пока те поедали собственные козявки, и подражания акцентам преподавателей Института — повседневность, обёрнутая искренней и ребяческой непосредственностью, которая вызывала светлое чувства радости и покоя, расцветающие в душе успокаивающим бризом ностальгии. «Вы завидуете нашей молодости, господин Нёвиллетт?» — задала себе вопрос девушка, медленно поднимая глаза на мужчину.       Лорд смотрел прямо на неё, бессовестно утопив свои бледные губы в бокале шампанского. Его серые, или даже фиолетовые, но почти белые, пронзительные и внимательные глаза сощурились в изучающем взгляде, под которым сердце тут же пропускало удар. В груди Фокалорс внезапно что-то упало, – нет, рухнуло с большой высоты, – заставляя вжаться в кресло. Верховный Судья Кур де Фонтейн, герой множества слухов и один из самых влиятельных людей в стране — под его строгими, суженными зрачками мир вдруг сокращался лишь до его собственного бледного и впалого лица. Глаза мужчины, полуприкрытые веками и белоснежными ресницами, сделались ещё более пронизывающими, словно он вплетал нити собственного влияния в само существо Фокалорс, проникая в её разум острыми иглами проницательности. Казалось, что задёрнутый подбородок и острая челюсть, которые проглядывали из-за бокала и ладони, спрятанной в перчатке, знали о каком-то преступлении, о котором ученица института сама не догадывалась. Она будто бы оказалась на допросе под натиском грозного силуэта, на которого падала устрашающая тень — за окном даже не мелькали звёзды, даже не светила луна… Мужчина отвёл взгляд прежде, чем в ответ уводящая глаза в пол Фокалорс заметила огонёк, промелькнувший в его глазах.

***

      В руках застыло перо, которое грязной кляксой, чернеющей и расплывающейся всё дальше и дальше, как и страх самой девушки, отравляло желтоватый лист ответного послания. Фокалорс держалась за голову, пока её взлохмаченные белоснежно-шёлковые волосы щекотали лицо и намеревались спуститься к буквам, злобно пляшущим на бумаге.

«Уважаемый Лорд Нёвиллетт. Своим письмом Вы не только подставили меня как младшую ученицу Института, но и старших, приглядывающих за мной, а так же присутствующих на вечере выпускников и выпускниц. Ваш жадный взгляд не заметил бы только слепой хорёк на отдалённых горных островах Облачного моря Ли Юэ. Вы задеваете мою честь своим настойчивым вниманием. Не связывайтесь со мной более, забудьте моё имя и сам Институт. В нём не найдётся жены, достойной Вашей столь значимой фигуры».

      Но что-то в этом письме было не так. Помимо тона, который был задан таким нахальным признанием и нелепыми извинениями, помимо бушующего сердца в юной груди, что-то казалось неправильным. Захватившая Фокалорс тревога уже не била горным ручьём, но весенней капелью спускалась с крыши, затекая за воротник ученицы. В горле всё ещё стояла настоящая «пустыня» — место, где нет воды и даже земли… Девушка непременно бы стала размышлять об этом «крае без влаги», ведь живёт институтка в регионе, где реками и озёрами полнится каждый сантиметр суши, но сейчас, мысли её были заняты чем-то приземлённым. Чем-то, от чего хотелось бы сбежать…       «Если я отошлю ему это письмо, то Нёвиллетт подумает, что сестра моя — настоящая сумасшедшая. Но эти слова — то, что я бы хотела высказать Лорду прямо в его унылейшее лицо!» — ворох сомнений терзал душу. Старшенькой удалось перехватить послание, которое хотели доставить её сестре, ещё на пороге Института. На сегодняшней прогулке, когда Фокалорс мечтала поскорее зайти в стены корпуса, ведь погода сделалась наиужаснейшей, она случайно встретила почтальона, который всё пытался докричаться до охраны, чтоб его впустили. Мужчина не знал правил учебного дамского заведения, а потому, беспечно передал Фокалорс посылку, которую та сердечно пообещала передать. Конверт был без отправителя, безо всяких марок и гербов, лишь с адресатом «Леди Фурина де Фонтейн». Печать увесистой бандероли была синее глубины близлежащего озера, а в узоре прослеживался герб Дворца Мермония… Сквозь сургуч пробивались стебли цветов: мускусная роза, душистый горошек и цветок миндаля. Досидеть на занятиях по правописанию девушке представлялось самым что ни наесть главным испытанием, посланным ей Архонтами. Время текло нарочито медленно, а распиравшая грудь тревога и любопытство всё сильнее давили на голову. Фокалорс отвлекалась, бесчисленное количество раз она пыталась связать речи учителей в один поток, но мысли всё утопали в прошедшем вечере и загадочной посылке. Ошибки новыми кляксами вырисовывались на бумаге, которую она всё переписывала и переписывала, пачкая промокашки. Сердце билось неистово, а пустота и некая грусть, появляющаяся в душе каждый раз, стоило снова поймать себя на витании в облаках, придавала девушке лишней нервозности — как же так! Никогда она не позволяла себе отвлекаться на совсем не относящиеся к урокам темы! Особенно, когда это касалось мужчин и дел сердечных! Искренне не обрадуется матушка, если прознает о подобной вольности… Глубоко вздохнув, она быстро собрала свои вещи, прислонив к груди учебники и сборник листов с испорченной каллиграфией. Фокалорс не ответила подругам на предложение прогуляться в саду, чтобы посмотреть на радугу после дождя и поглядеть на рыбок в озере, нет. Девушка пробежала по коридору рысцой, быстро и съедая слова поздоровалась с предподавательницами, вызвав их неодобрительные комментарии вдогонку… Придерживая подол светлой школьной юбки, девушка перебирала в голове только одну мысль: как уберечь сестру от этой выходки. Хотя Фокалорс солжёт, если скажет, что не хотела бы узнать, что именно хранило в себе присланная бандероль, которую институтка спрятала между отвалившимся кирпичиком и тяжеленной фиолетовой шторой возле лестницы… Добежав в пустую спальню, когда все пыльные дела были окончены, а пальцы больше походили на руки трубочиста, Фокалорс распечатала посылку, с удивлением найдя там справочник с языком цветов. «Я благодарен за проведённое с вами время и надеюсь на скорую встречу» — вот что значили цветы, вложенные в печать письма, если верить приложенному пособию, как позже выяснила ученица.

***

— Какой прекрасный вечер! — Фурина обняла себя за плечи. — Какой замечательный день! — она кружилась по комнате, глупо хихикая и прикрывая глаза. — Благославление Архонтов! — Чему ты так радуешься? — хмуро отозвалась сестра, наблюдая за младшенькой. Глаза той загорелись, словно она только и ждала этого вопроса. Все её мысли витали призрачным туманом где-то в закрывшихся воротах Корпуса Легионеров, под потолком бальной залы. Воспоминания вечера держали якоря настроения среди расписного плиточного пола, дорогущих коридоров – совершенно не здесь, не в скромной девичьей спальне. — Ах, Фокалорс, ты видела его?! — руки сестры упали на чужие тонкие плечи. — Как он высок, о, как он статен и вежлив! — она подняла ладони старшей, крепко сжав пальцы той. — Как жаль, что он не поведал о своём прошлом, я бы с удовольствием послушала и голос, и истории господина Нёвиллета, — Фурина мечтательно закрыла глаза и мягко, из груди, заговорила с придыханием. — Как прекрасны его глаза, как тепла его улыбка… — кружила младшая по комнате. — Как ему идёт парадный мундир… Он только и делал, что смотрел на меня, ах, этот взгляд! Я будто совершила какой-то проступок, а он был готов вынести мне приговор! Как же пронзительны его глаза! Совсем не человеческие, такие волшебные… А его смех, манера речи, жесты и вежливость — всё в нём выдаёт настоящего Лорда! Ох, я никогда ещё не встречала таких мужчин… Месьё Нёвиллетт совершенно не похож на этих мальчишек, он такой зрелый и чуткий… Мне кажется, я способна буквально потрогать у него за спиной весь тот опыт и мудрость, что он приобрёл за свои годы жизни… — Не обманывайся раньше времени, — холодно перебила лепетание Фокалорс, шлёпнув по руке снятыми перчатками. Девушка медленно присела за туалетный столик, стараясь не обращать внимания на свою тяжело вздымающуюся грудь, в которой застревали все те едкие комментарии на восхваление какого-то там мужчины. — Вы даже толком не говорили, — она нервно разглаживала шёлковую ткань перчаток, проворачивая пуговицы на них тонкими пальцами. — А вот и говорили! — Фурина поставила руки в бока. — Пока вас с Клориндой не было, мы так мило общались… Он спросил, сколько же мне лет и, он сказал, ты представляешь, он сказал, что я очень похожа на свою мать! И ещё он добавил, что считает мою матушку очень красивой женщиной! — сестра рассмеялась, закрывая покрасневшее лицо руками. — Ну, то есть, он отметил, как благороден наш род и как крепка наша семья, но я чувствую, что он пытался намекнуть на мою красоту… Вспомнил отца, спросил про его здоровье, — тараторила Фурина, а потом упала на кровать, расставив руки в стороны. Она глубоко вздохнула и мечтательно выдохнула. — Если ему так понравилась наша маменька, то и я, должно быть, тоже приглянулась ему… — Не очень-то прилично спрашивать возраст в первые же минуты знакомства, особенно у юной леди без покровителей рядом, — колко заметила Фокалорс, вычерпывая из монолога сестры ошибки, которые уже успел совершить Нёвиллетт. Каждый его проступок она бережно складывала во всё увеличивающуюся мысленную кучу, собираясь припомнить все промахи этому Лорду, если тот посмеет сделать хоть шаг в сторону завоевания расположения Фурины. — А я и не раскрыла ему своего возраста! — гордо заявила сестра, резко вскочив с кровати. — Всё, что он обо мне знает, так это мою фамилию и то, что я учусь в Институте Благородия Кур де Фонтейн, — она вскинула подбородок и усмехнулась себе же. — Не только ты слушаешь преподавателей на занятиях, сестрица, — она подмигнула мрачному отражению сестры, заливаясь смехом и снова падая на кровать. Руки Фурины всё не отнимались от лица, стоило ей хихикнуть. — Пристаёт к младшим институткам… Так ещё и золото с серебром носит… — тихо добавляла старшая сестра, всё не унимаясь. Украшения аккуратно лежали на своих законных бархатных местах в скромных коробочках. — Фокалорс! Он с дороги и не успел переодеться! — осадила её сестра, приподнявшись на локтях и возмущённо глядя на свою старшую. — Так и сказал, — институтка прочистила горло и понизила голос, стараясь походить на господина Нёвиллетта. — «Прошу меня простить за столь усталый вид: мой старый друг, Дюк Ризли, перехватил меня, когда я возвращался из Ли Юэ. Столь долгая поездка утомила меня, но я не намерен портить этим сегодняшний вечер». Ах, ну что за манеры! — Так вот от кого так пахло весь вечер… — ухмыльнулась сама себе Фокалорс, расчёсывая белоснежные пряди распущенных волос. Сама она носила духи, скрывающие неприятный запах, на цепочке. В своё время этот флакончик произвёл настоящий фурор в Институте. Конечно, доставала девушка мятный аромат горных цветочных полей не очень-то и часто, но подарок маменьки держала при себе. — Фокалорс! Как тебе не стыдно! И ты ещё смеешь заявлять мне что-то там о правильном поведении? — Фурина окончательно приподнялась на руках, смотря на свою сестру, которая закатывала глаза и краснела от раздражения. — Это многоуважаемый Лорд, Верховный судья Фонтейна, который почтил наш скромный вечер своим присутствием, а ты только и делаешь, что выискиваешь в нём недостатки! Ты вообще слушала, о чём я говорила сегодня? А мы ведь обсуждали и те новости про столицу, и господин Нёвиллет сказал… — Ну как же ты не поймёшь! — ладонь ударилась о туалетный столик, напугав младшенькую. — Все эти жесты и приятные слова — всего лишь условность, которой его научили в своё время преподаватели Корпуса! Весь вечер он сидел с крайне скучающим видом, вцепившись в спинку софы и тот несчастный бокал с шампанским, которое ему, к слову, неустанно подливали! Достойно ли подобное пьянство такого исключительного господина, как Лорд Нёвиллетт? — старшая сестра напряжённо сомкнула челюсти и повернулась к сестре, которая села на край кровати. — Он искал себе на вечере жену, потому и вёл себя так галантно! — мысленно девушка добавила: «ведь этот хрыч уже так стар, что даже гулящая женщина не захочет с ним ложиться в одну постель!» — Ну, подумаешь… Наверное, шампанское было очень хорошим, раз он его постоянно пил, а вокруг было столько красивых женщин… И всё-таки, он так устал с дороги! — руки младшенькой описывали круги перед её лицом, пока распущенные и растрёпанные волосы пушились детским ореолом у её лица. — И мне всё же кажется, что он хороший человек, — тихо заявила Фурина, скромно тряхнув кулаком возле своей груди. — Он ни разу не перебил меня за весь вечер, всегда смеялся над моими шутками, кивал и... И... — говорила она, с каждым произнесённым слогом всё больше веря в собственные слова. — Сколько ты его знаешь? Три часа? Или даже около пяти? — не унималась Фокалорс. Она добела костяшек впилась в спинку стёганого стула и следила за сомневающимся выражением лица своей сестры. — Ты не можешь заявлять о том, как чисты его намерения и сердце, узнав Лорда лишь по слухам и сплетням! — Подумаешь, — протянула Фурина, пожав плечами. Она отвела взгляд, смотря в незашторенное окно. — Ты слишком серьёзна, сестрица. Он ничего не сделал, лишь наслаждался вечером, — Фурина встала с кровати, направляясь к Фокалорс. — Мы так мило поболтали, порадуйся за нас же! — Он кивнул тебе на шутку и один раз извинился, а ты уже готова упасть к нему в объятия, — Фокалорс хмуро отвернула голову, сжимая спинку стула. — Фурина, чего ты успела напридумывать, пока мы были в карете, и когда ты успела поверить в собственные фантазии? Этот человек прожил вдвое больше нашего, побывал на стольких балах и званых вечерах, он путешествовал заграницу и, к твоему сведению, именно его приговоры обеспечили Крепость Меропид заключёнными на годы вперёд, в конце-то концов! — голос Фокалорс сорвался, пока на глазах выступили слезинки. Откашлявшись, она продолжила. — Это опасный человек, который не дал тебе и намёка на какие-то чувства. Он учился обхаживать знатных особ го-да-ми! Конечно он знает, какие слова сказать юной даме, вышедшей в свет совсем недавно, чтобы она растаяла! — старшая всплеснула руками. — Он пользуется твоим наивным сердцем, знает, как запасть тебе душу, рассчитывает на твой романтизм и воображение! Послушай меня, хотя бы раз в жизни, сделай так, как я прошу. Не питай надежд, не тешь себя мечтами, это бессмысленно и совершенно не оправданно, — она умоляюще взяла ладонь сестры в свою, заглядывая в глаза Фурине.       Но нашла она в лице напротив лишь сомнение. Отразилось оно в уведённом взгляде, в неловком перебирании пальцем, напряжённых плечах, осунувшейся спине… Сверлящая и смущающая неуверенность, лозой сковавшая сестру, вдруг сделала её в десять раз меньше настоящего. Поджатые губы, отвёрнутая голова, тихое, почти незаметное дыхание, словно оно представлялось завидной роскошью… Ресницы младшенькой дрожали: она уже согласилась, уже приняла оберегающие предостережения от своей сестры, но не знала, что на них ответить. Не меньше тысячи слов крутились в голове Фурины, но ни одно так и не вышло наружу. Свет от ламп почти не освещал чужого лица, скрытого за волосами. Чужие пальцы медленно, совсем осторожно, сжали ладони Фокалорс. — Ты права, — тихо и сухо призналась сестра. Она медленно повернулась, но не поднимала глаз. — Пожалуй, мне и в правду стоит забыть о замужестве…       Старшая институтка подняла брови и удивлённо проследила за Фуриной, которая снова посмотрела в окно. Кажется, она начинала дрожать. — Кто вообще возьмёт меня в жёны. Я рассеянная, глупая и наивная маленькая девочка, которая не знает даже базовой арифметики… Без своих историй, без собранных слухов и приключений, которые я сама нахожу на свою голову, я не интересна другим. За моей спиной разве стоит что-то? Хоть что-нибудь? — она посмотрела на сестру, глаза её были полны слёз. — Я не такая, как ты. Ты умеешь играть на инструментах, вышивать, у тебя получаются красивые картины и прекрасные, чувственные стихи… Ты такая умная, что в иной раз ставишь преподавателей в неудобное положение перед всем классом. Это тобой восхищаются, как эталоном женственности — изящная, недоступная, тихая и скромная.       Сердце Фокалорс кольнуло. Слова, прозвучавшие из чужих уст, показались ей россыпью стеклянных осколков, которые задели каждый уголок её души. Ей было жаль сестру, ведь ни одна юная леди не заслуживает, чтобы она сама отзывалась о себе столь пренебрежительно! Но и то, каким образом Фурина отозвалась о впечатлении о собственной ближайшей родственнице вдруг показались ей такими несправедливыми, такими неуважительными и обидными… — Если сравнить меня с теми, кто сегодня был на вечере, то я больше похожу на… На девушку, вышедшую из публичного дома! — в сердцах повысила тон Фурина. По её щекам катились слёзы, мокрыми дорожками подсвечивая смытую пудру. Покрасневшие глаза и нос, сдавленный голос и бесконечно неправильные домыслы, казалось бы, топили сестричку в омуте отвращения к самой себе. — Кто вообще захочет иметь со мной дело? Разве так должна себя вести настоящая институтка?! Разве так я должна привлекать внимание мужчин?!       Фурина упала на кровать, громко вздыхая и позволяя себе освободить застрявшие в горле эмоции. Её плач разносился по комнате немного приглушённым эхом, отстреливающим острыми наконечниками вины прямо в Фокалорс. — Фурина… Я не это имела в виду… — она гладила сестру по спине и плечам, аккуратно смахнув её непослушные пряди распущенных волос на кровать. — Не говори так о себе, пожалуйста. Ты очень хорошая и добрая, отлично танцуешь и поёшь… Такую артистичную девушку, как ты, видно сразу! Подумай только: зачем тебе эти снобы, которые не могут вынести женских разговоров. Тебе нужен… Кто-то, кто своим характером будет только распалять тебя, поддерживать и горячо любить.       Судорожные вздохи сестры не прерывались, но немного затихли. Она внимательно слушала сестрицу, чьи наставления всегда покорно исполняла. Иногда казалось, что даже слова матушки или наставниц института, Фурина не принимала так же серьёзно, как делала это с советами своей сестры.       Фокалорс осторожно погладила лежавшую в слезах младшенькую по голове и та медленно поднялась на дрожащих руках. Она снова взглянула в глаза Фокалорс, исподлобья, словно стыдясь за собственные чувства, и крепко обняла её. Наверное, старшей надо было сказать больше, изъясниться за все те грубости, произнесённые ранее… Но вырвалась изо рта скромная фраза, резвой бабочкой тут же улетевшая под потолок: — Прости. Я слишком строга с тобой.

***

«Любезный и небезразличный слушатель, сердечно благодарю Вас за Ваше приятно внезапное письмо. Мне не выразить почтения и благодарности, что теплятся в моём сердце, вызванные столь неожиданным и значимым подарком от Вашего лица. Тем не менее, к моему огромному сожалению, я не могу гарантировать Вам встречи, потому как жизнь моя принадлежит Институту. Моя честь, воспитанная в стенах alma mater, не позволяет ответить Вам взаимностью. Но прошу Вас, не думайте, что ограничивает меня только возложенное во мне наставление, потому как сердце моё не трепещет взаимностью. Кому, как не такому чуткому человеку, как Вам, мой дорогой слушатель, понятна столь важная истина: «L'amour ne se commande pas». Потому я прошу Вас, забудьте о том самом вечере. Пусть эта встреча станет очередной историей, которая более не поднимется при обсуждении и останется тайной, не порочащей ни одному из наших репутаций. Спасибо, что почтили меня своим вниманием и до свидания. Рассказчица»

      Фокалорс держала над конвертом с эмблемой Институт Благородия Кур де Фонтейн сургучную свечу, которая медленно капала на уголок бумаги. Сиреневый — драгоценный пигмент, отливавший синими разводами и красным блеском, олицетворяющий лёгкость, присущую всем выпускницам, и, что важнее всего, их честь и непорочность, собирался в одну большую кляксу. Девушка быстро приложила печать к клапану конверта и аккуратно поставила сургучный фитиль на черновую бумагу. Медленно и глубоко вздохнув, она с горечью на сердце погрузилась в раздумья, прокручивая воспоминания о вечере, принёсшим лишь тягостную печаль и липкое чувство стыда. Фокалорс испытывала подходящую к горлу тошноту — она обманывает собственную сестру! Отправляет от лица Института письмо с многозначительным заявлением в государственный Дворец Мермония, адресуясь к самому Лорду Нёвиллетту, словно последний являлся её давним знакомым! Расшифровала столь похабный способ завуалированно намекнуть о чувствах, как язык цветов и, мало того, отправила подарок от такого известного человека ему же! Если это не проявление истинной наглости, то что?       Девушка рассчитывала, что такой яркий жест заставит господина Нёвиллетта замолчать и потерять любой интерес к фигуре её сестры. Разве может он вести тайный роман с той, кто не боится так смело отвергать его, заявляя об этом так, что даже самый престижный суд всего Тейвата узнаёт об этом! «Если уж это не пошатнёт его самолюбие и не отвадит от моей сестры, то я даже не знаю, что мне придётся ради этого сделать…» — пронеслось в голове, когда Фокалорс медленно подняла печать над застывшим сургучом. Волнение пробивалось дрожью в руках и головной болью — время было столь позднее, что девушке не представлялось возможным даже лечь поспать. Да и разве удастся ей провалиться в глубокий сон после такого потрясения? Едва ли…       Потому ей оставалось только задуть свечу в одиноко тёмной комнате, куда не пробивался даже лучик рассветного солнца.