Сердце, дышащее мечтой

      Мягкое солнце грело кожу, приветливо пробиваясь сквозь листву раскидистой ивы, которая мозаикой переливающейся рыбьей чешуи поблёскивала под шум ветра. Её опущенные ветви робко свисали откуда-то сверху, материнскими объятиями скрывая от солнечных слепящих бликов. Определить начало кроны было невозможно — голова кружилась, стоило посмотреть на хоровод зелёных плакучих каскадов, тянущихся, словно нежные женские руки танцовщицы. Дерево приятно укутывало своим теплом, недовольно поскрипывая от ветра, который доходил до девушек прохладным бризом и шумом волн, словно находились ученицы не у реки, а на побережье настоящего моря, так давно пустующего без их лестного присутствия. Колышущаяся от дуновений сил природы листва перешёптывалась нежными губами с рекой по правую руку, которая робко ласкала илистый берег. Грудь заполнялось маревом, что откидывала прохладная летняя вода, росою щекоча дамские лодыжки. Девушка медленно перевела взгляд с переливающихся просветов внешнего мира на шахматную доску, куда тяжело свалилась гроздь соцветия ивы. Чужая рука в перчатке ловко смахнула упавшую ветвь, слегка потревожив фигуры. — Представляешь, что за вздор?! — сказала сестра, когда голубые глаза оторвались от расставления деревянных статуэток по местам. Воины, стоявшие на своих прежних позициях, уже кружились в вальсе воображаемого боя. Лязг мечей перебивался голосом сестры, превращаясь в лепетание спускавшихся ветвей, утихая с каждым бурным вздохом. — Я так учила этот древнетейватский, ночами не спала! — хлопок раздался по доске, вызвав мягкую улыбку на мечтательном и немного сонном лице напротив. Фигуры подскочили и слегка повернулись, пока столовые приборы сдвинулись с мест, недовольно и фальшиво задев края блюдец. Лёгкий вздох потревожил лицо девушки, вновь потянувшийся к доске, чтобы поравнять ряд деревянных лакированных бойцов. — Помню. Ты делала шалаш из одеяла, приносила книжки, включала лампу и мешала мне заснуть, — щека девушки оперлась на собственное плечо, пока рука медленно переставила белую пешку на другом конце доски, будто бы не обращая внимания на эмоции сестры. Первые ходы всегда считались решающими в представлении дамы, хитро сузившей глаза. — Ужасная тогда выдалась неделя, — она хихикнула, прикрывая рот рукой, оголяя предплечье. Нежный рукав чайного платья спал до локтя, рюшами щекоча переливающуюся перламутровую бледную кожу. — Если бы эта карга не выгнала меня из библиотеки, то я бы не посмела мешать тебе, — надулись губы у сестры, которая не обратила и капли внимания на передвинутую вражескую пешку, освобождая от защиты своего ладью. Её щёки слабо покраснели, а руки, облачённые в короткие тёмные перчатки, упрямо упирались в металлический круглый столик, где помимо доски покоился утащенный сервиз, чайник и фуршет с десертами. Сестра отвернула голову, закрыв глаза и стуча ногтями по столу, отчеканивая собственное возбуждение. — Не стучи пальцами, это не прилично, — слабо коснулась дрожащей руки другая девица. Её чистые руки, не украшенные даже колечком или браслетом, тепло задели пальцы сестры. — И не кричи так. Что если, она нас уже ищет? Сейчас ворвётся сюда раскрасневшаяся, как кипящий чайник, — хрупкие и длинные пальцы вновь коснулись губ, прикрывая свою ехидную улыбку. Сестра не смогла сдержать и своей, дёргая уголками губ. Она повернулась к девушке, слегка смягчив взгляд и переведя его на доску. Ладья пал смертью храбрых, сражённый молочно-белой фигурой слона. Чёрная статуэтка уносилась за доску, медленно и нежно перебираемая аккуратными пальцами чужой руки. Улыбка скользнула на лице девушки, не скрывающей свой триумф. — Фокалорс! — закричала сестра, тут же поднявшись с места. — Ты воспользовалась моим смятением! — на замечания она услышала лишь переливающийся смех старшей сестры, которая слегка откинулась на стуле, запрокидывая голову. Её плечи содрогались в нежном смехе, пока по открытому декольте пробегали ручьи солнечных бликов, меркнущих среди листвы. — Получай! — младшая передвинула своего чёрного и отполированного слона, пытаясь съесть фигуру старшей. — Ad poenitendum properat, cito qui judicat, — Фокалорс приставила палец к губам, показывая, чтобы сестра перестала шуметь. Её глаза блеснули азартом и доброй издёвкой, которая снова отозвалась пожаром на лице младшей, ведь чёрный лак уже отразился поражением, уносясь вслед за ладьёй. — Не позволяй эмоциям овладеть твоим разумом на поле боя, даже если это обычные шахматы, — женская рука легко махнула над доской, слабо показывая на чернеющий ряд фигур, поблёскивающий в игре света и листьев. — Давай, походи. У тебя есть возможность съесть две мои фигуры, если сделаешь всё правильно, — Фокалорс улыбнулась, протягивая руку к чашке, которая неожиданно зазвенела и отозвалась робким хрустом необработанного донышка. На дне золотистого чая виднелись пару чаинок, лёгким вальсом кружась с не успевшими растаять кусочками сахара. Фокалорс легко представила, как сахар обернулся дамой в блестящем платье, а чайные листья стали джентльменом в чёрном смокинге, который кружил спутницу в золотистых лучах заката. Романтичный вечер развернулся слабыми красками коричневой сепии, стоило закрыть глаза, когда приятная сладость и горечь чая обернула рот в своих тёплых объятиях. Поцелуй загадочной пары растворился в душе томящимся наслаждением от приятного напитка. Стоило оторвать от губ золотой чай, поставив его на блюдце, перед глазами встала занимательная картина: сестра походила пешкой, открывая королеве новые поля, куда могла бы приземлиться Её величество. — Ну? Теперь я могу съесть даже три твои фигуры, — самодовольно сложила руки на груди младшая, которая прикрыла глаза, вскидывая вздёрнутый носик. Её волосы щекотали тоненькую и длинную шею, поддаваясь потоку речного ветерка, который принёс запах глины и ила. Фокалорс вздохнула полной грудью, прикрывая глаза. Улыбка превратилась в опущенные уголки, которые теперь горели неким разочарованием. Слон напряжённо свёл брови, доставая меч из ножен. — Конечно, это похвально. Но не разумно, — заметила девушка, осадив младшую. Белый слон отступил в зону недосягаемости королевы, столкнувшись с чёрной пешкой, что освободила ей путь, на что Её Высочество тут же оглянулась, не в силах достать того, кто заставил её покинуть свой трон. Взгляды фигур соприкоснулись в немой схватке. Королева ухмыльнулась, стуча мечом о землю. — Говорит мне та, кто летает в облаках, — ухмыльнулась Фурина, переставляя чёрную фигуру королевы прямо перед белоснежным королём, съедая пешку. Белый король смотрел исподлобья на чужачку, которая самодовольно ухмылялась, предлагая всего два пути — бегство или атака, подставляющая под удар важнейшую фигуру на доске. — Шах, — заключила Фурина, словно залпом из пушек осаждая выстроенную линию обороны. Фокалорс напряжённо смотрела на сложившуюся ситуацию.       Ход был очевиден: король легко съест королеву, но подставится под коня, которому потребуется пару ходов, если Фокалорс не решится на перегруппировку линии пешек. Если же она оставит слона, перекинув все свои силы на защиту короля — потеряет победоносную фигуру, которая была окружена нетронутыми пешками, способными съесть её за пару ходов. Глаза слона пересеклись с несчастной пешкой, которой тот блокировал путь, уйдя от королевы, но открыв спину Его величества. Оборачиваясь на двух сражающихся монархов, слон кивнул, не в силах переменить ситуацию, но, сговориваясь с предводителем доски. Король не может никуда отступить, кроме как, сделать шаг вперёд, уничтожая готовую к смерти королеву, которая с вызовом смотрела на белеющую корону, выставив перед ней остриё своего меча.       Король «съел» королеву, которая ожидала подобного хода, открыв другим фигурам уязвимость одиночества короля. Чернеющая кольчуга не моргая смотрела в глаза тому, кто осмелился её поразить, склонившись над телом, которое уносилось за край доски. Король осмотрел поле боя, открывшееся ему, как предоставленная на ладони карта иллюзиониста. Предстояло сражение, которое было сравнимо с мифами о войне Архонтов, которой пугали детишек, сея в обществе суеверия. — Фокалорс! Фурина! — раздался знакомый голос, заставивший вздрогнуть от неожиданности. Фурина замерла, так и не переставив пешку к слону Фокалорс, чтобы схватить фигурку сестры, поставленной в уязвлённое положение. Девочки обернулись друг на друга, напряжённо и стыдливо краснея. — Фокалорс! — голос всё приближался, а бежать было бесполезно. Туфли увязнут в земле, а платья помешают из-за веса. Уж девочки-то знали, что такое настоящий кросс в нескольких юбках и на шпильке в несколько сантиметров. Как-то раз им уже приходилось бегать по траве, гоняясь за снежными борзыми, погнавшимися за несчастной белкой в парке у одного из модных домой Фонтейна. В тот день их заставили отмывать тканевые туфельки самостоятельно… Вздохнув, старшая сестра отхлебнула чая, забрав последнюю в этой партии фигуру Фурины, на что та хлопнула по столу, но уже едва слышно. — Вот вы где, — но помогла бы скрытность и заячья трусливость, открывавшаяся перед выпускницами Института, остаться незамеченными? Единственное дерево на берегу реки, под которым прятались все шкодливые ученицы, нежно колыхалось, подхватываемое ветром. Это всё равно, что пытаться спрятать за фонарным столбом целую лошадь… Девушки стыдливо опустили глаза, поджав губы. — «Паровая птица» прибыла, — отметила статная ученица, показавшаяся между отодвинутыми ветвями ивы. Её голова была украшена отличительной шляпкой с перьями — показатель её старшинства и первенства, настоящая красная тряпка для мужчин, по пятам преследующими девушку. С присущим спокойствием и непроницаемостью, она медленно опустила взгляд на фуршет. — Спрячьте под юбки, — она кивнула головой на складывающуюся доску для шахмат и разбирающийся столик для десертов. На бледном лице проскользнула едва заметная радость. — Но, Клоринда, куда мы денем сладости? — поинтересовалась Фурина, поднимая глаза на выпускницу Института. Синие-синие глаза младшенькой, словно капли воды из Первозданного моря, хлопали белоснежными ресницами, когда лицо напротив озарилось мягкой улыбкой. — Съедим, — кратко ответила Клоринда, вызывая смех у Фокалорс. Выпускница зашла под ветви ивы, нырнув в уютную обитель тех, кто хотел побыть в стороне от вечных сплетен и провести уединённый вечер с подругами. Поддавшись атмосфере, Клоринда взяла один из макаронов, прикрыв глаза от удовольствия, стоило воздушной начинке лечь на язык и начать сахару таять.       Фокалорс повторила за выпускницей, набивая рот сладостями, пока Фурина с важным видом убирала со стола фигуры, скидывая их в доску-ящик. Она строго глянула на одних из старших учениц Института, с укором захлопнув доску. Фокалорс вздрогнула и повернулась на неё, перестав жевать миндальные пирожные на несколько мгновений. — Как вы себя ведёте, — вздёрнула нос Фурина, убирая доску в сумочку, висевшую на спинке стула. — Вы должны подавать мне пример, вы же старшие ученицы! — она поставила руки в бок, положив сумку на стул. «Старшие ученицы» посмотрели друг на друга и прикрыли рты от плохо сдерживаемого смеха. — Ну что опять?! — У тебя… У тебя на щеке, — сказала Фокалорс, взмахивая веером, повисшем на её запястье, который слабо прикрывал лицо девушки, показывая только нежно-голубые глаза, напоминавшими утреннее небо своей чистотой.        На лице Фурины был крем одно из пирожных, которые она, видимо, съела, пока старшие уминали печенья. Стыдливо вытерев рот, та принялась убирать кружки в сумочку, выливая остатки чая. Фокалорс поспешила помощь сестре, убирая часть посуды в свою сумку, которую девушки умело прятали за слоями юбок. Даже такие лёгкие наряды, как платья для чаепития, были, как минимум, трёхслойными, отчего спрятать между тканью утащенный багет или пару запрещённых книг, не составляло труда. Клоринда однажды научилась такому трюку от старшей ученицы, которой передали такое знание другие ученицы Института. Чтобы не нарушать преемственности, девушка помогла уже Фокалорс, а та обучила Фурину вставлять еду между слоями юбок, шить незамысловатые сумочки на бёдра и прятать в чулках веера в жаркие дни. Конечно, этикет не приветствовал подобного самоволия от девушек, тем более учениц, которые метили в приличное общество, но революционные идеи Фонтейна сегодняшних лет, как опиум, воздействовали на умы юных дам, побуждая тех на крошечные протесты среди собственных рейтуз. «Что это за фокусы? Почему вы задираете юбку?!» — вопрошали учителя, когда ловили младшеньких, увидев их приподнятый подол платьев и тянущиеся ручки, поправляющие туфельку или достающие из гольф утащенный эклер.       Манеры, манеры, манеры — всё, о чём, казалось бы, думали преподаватели Института Женского Благородства Кур де Фонтейна. Каждый их урок был направлен на взращивание чопорности, нетерпимости к другим девушкам и капризов юных дам, которых учили одному. «Вы должны быть прилежными жёнами, настоящими примерами для ваших сестёр или дочерей!» — в один голос твердели старухи, потерявшие собственных мужей на очередной войне или из-за набиравшей обороты табакотерапии. Их сморщенные пальцы и лица, покрывшиеся возрастными пятнами, немигающим взглядом пробирались в чистые и хрупкие души, пытаясь ухватить их пульсирующий свет своими истощёнными руками, когтями прокалывая тонкий поверхностный слой, похожий на собравшийся на подогретом молоке жир. Их ядовитые идеи пытались очернить мерцавшие доверием к миру сердца, пытались заполнить головы вонью сомнения и пускали семена колючек недоверия. Прожитые века стали не гордостью, но стыдом, который они хотели подарить и остальным женщинам, гавкая на подрастающих леди, словно псы. «Это вам знать не положено». «Это не для дамских рук». Всё, что слышала Фокалорс в стенах Института, — сплошные запреты.       Однако, девушка успокаивала себя тем, что эти упрёки и нудные нравоучения — её шанс впитать достойное благородного общества поведение. Фокалорс пыталась вынести урок и схватить хоть что-то полезное из любого бреда, что могли нести её преподаватели. Имея на всё своё собственное мнение, старшенькая старалась не показывать его, пряча язвительные упрёки под кивками с важным видом и внимательным взглядом. Фокалорс находила отдушину в том, что запоминала любые речи старушек, что так охотно хватались за слушателей, тыкая пальцем перед их носиками. На самом деле, девушка уже изобрела новую традицию в Институте: каждый раз, как их урок по хореографии и грации подходил к концу, другие девчонки из группы собирались вместе в раздевалке, чтобы послушать, что отметила для себя Фокалорс и какие очередные шутки и остроты она придумала. Сегодня утром она передразнивала преподавателя, который на зарубежный манер путал ударения в словах, произнося их с акцентом, присущим мондштатским аристократам. Лающий и глубокий язык, на котором говорили в государстве Свободы, всегда забавлял девушек, которые заливались хохотом после выматывающих уроков. — Почему мы вообще не можем носить нормальную обувь и не прятать наши шахматы в рейтузах, — причитала Фурина, вырвав Фокалорс из размышлений. Сестра всегда рубила с плеча, озвучивая то, что было на уме у каждого. — Фурина, следи за языком, пожалуйста, — хихикнула Фокалорс, улыбаясь и давя голос. Пытаясь уберечь сестру от неприятностей, она на несколько мгновений сама превратилась в того самого преподавателя, который с грозным акцентом и сведённой к переносице вздёрнутой губой, раздавал им приказы, пока на его голове слетал белоснежный парик. Фурина закатила глаза, громко устало застонав, вспоминая утомительный нрав мужчины.       На самом деле, сестра как и всегда была права. Её слова поразительно точно описывали любую из ситуаций, куда когда-либо попадали девушки. Острая на язык, младшая, сама того не понимая, иногда выпаливала очередную юмореску, с таким видом, будто это нечто рутинное и неважное. Вот и сейчас, она, путаясь своими туфельками-лодочками во влажной от прошедшего грибного дождя земле, вспоминала всеми известными ей эпитетами меценатов Института, не соизволивших выделить дополнительную строку бюджета на облагораживание территории сада. Тропинка к дереву была вытоптана женскими туфлями, хоть и считалась она запретной. Но нет предела человеческому стремлению и глупой надежды на случай. Пробираясь через душные заросли травы и редкие деревья, девушки изо дня в день сначала спускались со склона, а потом поднимались, придерживая юбки от порывов ветра и даже иногда снимая свои туфельки, возвращаясь с зелёными чулками на занятия. Ох, как получали те, кого ловили преподаватели, тут же берясь за розгу… В остальном же сад был украшен тротуаром и крупной галькой, в которой изредка тонули каблуки, вызывая цоканье языков надзирательниц. — Вот если бы учились шахматам на нормальных уроках, а не под ивой в камышах, я бы и слова не сказала! У меня, кажется, муравьи в корсете, фу! — поделилась Фурина, отряхивая свои волосы и порча причёску. Её губы насупились, а щёки едва зардели.       Старшие переглянулись. Фурина затронула то, что беспокоило их сердца уже долгое время. Собираясь вечерами, выпускницы рассказывали младшеньким о том, как нужно залезать в седло, как ходят фигуры в настольных играх, как правильно умножать и считать… Словом, пытались передать то, что было отнято у юных особ, не догадывающихся о своей печальной участи. Клоринда и Фокалорс учились по программе, которая ещё не успела подвергнуться изменениям нового правителя Фонтейна. Сидящий на троне мужчина решил, что дамам больше не положено уметь ездить на лошади, играть в гольф и на скрипке, а так же знать на пару танцев больше. Часы языковой грамоты и математики заменились этикетом и изучением материалов платьев. Фокалорс стало скучно на втором же занятии, где рассказывали о пользе зелёного горошка, вместо захватывающей истории государства Кур де Фонтейн. Наблюдавшая смену курса образования, она, словно узница на корабле, печально смотрела на уносящийся вдаль остров интеллигентности и образованности, пока судно носом направлялось на заурядность и посредственность. — Я обязательно научу тебя основам нотной грамоты, Фурина, — обратилась к ней сестра, пытаясь унять напряжение, возникшее после игры под ветвями дерева. Младшая наверняка затаила на неё обиду, пускай и не жалуется об этом так открыто. Иногда, Фокалорс ругала себя за то, что пользовалась подаренной удачей так нагло, забывая о чувствах своей родной сестрицы… — Ты с самого начала года так говоришь, — закатила глаза младшая, когда девушки уже ступили на ровную поверхность камней. Выпускница остановилась, шикнув. Клоринда поправила юбку, осмотрела подруг, пытаясь поправить тем причёски, выгоняя из белоснежных и бесконечно мягких волос листики и травинки, отряхнула платья и попыталась найти, чем вытереть грязь с каблуков. Видимо, мельтешащие образы стучащих каблучков и летающих по всей округе женских ручек вырисовывались театром теней через задёрнутые жёлтые плотные, но очень лёгкие шторы гостиной, которые тут же распахнулись, впуская любопытный и задранный нос преподавательницы. В отражении виднелись десятки любопытных лиц, которые разглядывали пришедших, за секунду управившихся с доказательствами своего скрытного матча. Девушки, как по команде, сделали реверанс, а настоятельница, приветливо улыбнувшись, открыла деревянные балконные двери с медными искусными ручками.       Институт хоть и не являлся каким-то одним большим интернатом для всех красавиц и умниц, но, прежде всего, богатых, молодых и незамужних дам Фонтейна, его отдалённые пансионаты пестрили роскошью, присущей каждой постройке светского государства. Столица полнилась изысканными вензелями, переехавшими и сюда, в пригород и глушь, колоннами и карнизами, исписанными прекрасными и рукастыми скульпторами. Тенистый сад напротив озера, беседка для чаепитий под дубом, фруктовый сад и небольшой огород — изнанка Института была романтична и нежна, сделана, словно под выверенный циркулем и линейкой эскиз. Хотя, скорее всего, так оно и было. Снаружи здание казалось холодным, непристойным, какой и должна быть истинная леди, но внутри расцветало пёстрыми обоями, картинами и коврами, изумрудной, лазурной и бордовой мебелью, мягкостью перин и теплом каминов. Фокалорс, одним словом, нравилось пребывать в широких и высоких комнатах здания.       Ей нравилось перебирать пальцами по деревянным перилам лестниц, выстукивая очередную вырученную симфонию, или известный лишь ей такт и ритм. Нравилось гулять по просторным коридорам, в которых виднелась пыль, медленно плывущая в лучах солнца. Ковры, простирающиеся через коридоры, приятно заглушали скрип деревянного пола, когда девушка вечерами возвращалась из библиотеки. Книги кружащей каруселью сливались в единый возвышенный поток, который уносил голову, стоило взглянуть наверх. Среди страниц и потёртых обложек Фокалорс находила себя, погружаясь в выдуманный мир. Девушка любила вспоминать, как она пряталась с сестрой за массивными шторами, играя в прятки, пока надзирательницы Института уезжали в город на пару часов. Здесь она чувствовала себя, словно возвращалась домой, в руки маменьки и папеньки, которые писали лавандовые письма своим дочуркам. — Где же вы были? — раздался хриплый голос из комнаты, когда женщина распахивала занавески и связывала их по обе стороны прохода. Её лоб наморщился, а подборок прислонился к груди — женщина, занятая делом, хотела узнать все подробности вечерних похождений девушек, смотря на них сквозь очки, опустившиеся к кончику носа. Фокалорс застыла с раскрытым ртом, придерживая юбку, пока пыталась снова найтись в ответе, составляя очередное взвешенное предложение. — Мы учили стих, леди Оттнит, — сделала реверанс Фурина. Врать у неё получалось всегда лучше, чем у старшей. — Время так незаметно пролетело, пока мы любовались природой нашего дивного сада, — махнула та рукой, ступая на деревянный пол. Медленные шаги её каблуков тут же отразились гулом, шёпотом и смешками, что пустили остальные ученицы, привыкшие реагировать так на всё, что происходит вокруг. В этом корпусе Института, девушек было всего 20. Каждый год в Институт приезжало несколько новеньких девочек, которым едва исполнялось тринадцать лет. Поддерживая постоянный поток прибывающих леди, Институт выпускал по две или четыре невесты каждый год, считая это своим огромным достижением. Элитарность, избранность и исключительность — вот что вбивали в голову юным дамам, попавшим в стены одного из корпусов интерната. Фокалорс видела, как развращались души тех, кто прикасался к богатой жизни впервые. Многие из приезжих были из семей, что потеряли свой былой статус или богатство. И она не могла винить этих девочек, которые наедались сладкого или относились к своим вещам с пренебрежением, словно у них в запасе ещё тридцать таких же учебников и тетрадок. Она всегда пыталась поговорить с новенькими до того, как их отругают преподаватели, пыталась увлечь в мир книг, музицирования и рисования, чтобы перенаправить живую энергию в полезное русло. Фокалорс была старшей сестрёнкой не только для Фурины, но и для всех, кто куролесил в отсутствие преподавателей. — Фурина! Что у тебя на голове? — рассмеялась одна из девочек, возраста Фурины, прикрывая лицо рукой, облачённой в белоснежную перчатку. — Ты так усердно мотала головой, рассказывая стихи, что превратила свою причёску в птичье гнездо, — залилась смехом уже другая, чуть старше, вызывая град колокольчиков, похожих на переливающийся ручей. Фурина собиралась что-то ответить, поставив руки в бок, пока её белоснежные волосы спадали из небрежного и распушившегося пучка, открывая её лицо с новой, романтичной, статной и повзрослевшей стороны настоящей Леди. В такие моменты, Фокалорс тепло улыбалась, понимая, что её сестра уже давно не ребёнок, а настоящий оперившийся лебедок, способный покорить сердца окружающих юношей и мужчин. Да, Фурина была такой красавицей… — А ну цыц! — шикнула леди Оттнит, резко осаждая поднявшийся шум. — Я собрала вас здесь не для язвительных комментариев, отпущенных в сторону тех, кто действительно заботиться о своём образовании, — женщина в серой строгой форме укоризненно посмотрела на смеявшихся девочек, наклоняя вперёд и придерживая юбку. Её голос звучал немного устало и скрипуче. — А чтобы прочитать, наконец, последние новости. Садитесь же, не стойте в проходе! — она замахала руками, приглашая новоприбывших сесть. Её сморщенные возрастом пальцы потянулись за очками, которые висели на боковом грудном кармашке бордового кринолинного платья. Добрая улыба заиграла на лице, отпуская колючки строгости, которые чуть было не впились в плечи сидящих дам. Её зелёные глаза разлились лаской и любовью к каждой из девочек в комнате.       Леди Оттнит была одной из тех, кто относился к девочкам-институткам по-доброму честно и справедливо. Она искренне помогала и заботилась о тех, кто попал в стены интерната: заплетала их волосы, гладила по голове за хорошие оценки, успокаивала, если случались ссоры, и всячески поддерживала в период экзаменов. Преподаватель нотной грамоты, она встречалась с девочками всего лишь раз в неделю, приезжая в Институт с экипажем, приносящим не только платья, письма от семьи, гостинцы и, изредка, новых девочек, но, что самое важное, саму леди Оттнит и её саквояж. Кожаная сумка распахивалась, впуская аромат её собственных духов или каких-то благовоний, разнося по комнате флёр столицы Фонтейна, одноимённой государству. Из сумки она доставала модные журналы, выписки рецептов, новые образцы тканей, шляпки, перчатки, привозила даже механизмы, которые сувенирами оставались на полках у пианино… Но, что самое-самое главное, её сумка хранила в себе еженедельный выпуск «Паровой Птицы». Газета, освещавшая главные события Кур де Фонтейна и прилегавших к нему земель. Ниточка, связывающая девушек с внешним миром, куда им было суждено вылететь только при одном условии: если их возьмут замуж. Конечно, Институт насчитывал нескольких незамужних выпускниц, взять ту же леди Навию, которую Фокалорс искренне считала примером для подражания… Но как же часто стены покидали те, кто облачался во всё белое, закрытое и по-золотому дорогое: в жёны институток брали те, кто могли позволить себе скупить весь интернат при большом желании. Уносящиеся вдаль копыта лошадей оставляли поднятую пыль на дороге, от которой сердце Фокалорс жалобно сжималось. Ах, Навия, так давно она не посещала Институт… — Фокалорс, садись же! — потянула её за руку Фурина, усаживая сестру в толще чужих юбок и между чужими плечиками, которые все, как по команде, устремились вперёд. Удары сердца, что заглушали лепет надзирательницы, заставляли девушку закусывать губу.       Саквояж распахнулся, щёлкая металлической застёжкой. Из него, словно по волшебству, стали вылетать рюшные летние перчатки, заколки для волос, лаковые и цветочные украшения, серьги, браслеты, шляпки — всё это было куплено на деньги, присланные родителями девушек, или на те гроши, что они заработали за свои вышивки. Фурина взяла коробочку, в которой хранилось колечко из белого золота с тёмным сапфиром, который блестел на её бледной коже, стоило той примерить его. Перчатка опустилась на её колено, а чужие пальцы начали крутить ладонь Фурины, охая и ахая: какая красота! Младшая гордо смотрела по сторонам, радостно хваля своего отца: подарок был изготовлен по его эскизу, на его день, и подарен на четырнадцатилетие, которое отгремело ещё летом. Фокалорс всё ждала, когда её набор для письма покажется расписной коробкой, откуда тут же вывалится тонна новых принадлежностей для письма. Старшая любила оформлять свои послания, словно те были страницами из дневника: она клеила туда сухоцветы, закрепляя их сургучной печатью, капала духи на край бумаги, украшала её поталью, выводила разноцветными чернилами красивейшие заглавные буквы, делала бантики и переплетала страницы лентой, вырезала ножницами фразы из цитатника, который тоже был привезён ей дорогой леди Оттнит… Словом, Фокалорс любила рукоделие, окрашивая бумагу в любимые цвета, и красотой собственных акварельных рисунков, разбавляя сухой текст письма. Рукопись девушки можно было узнать из тысячи других. Но не только по адресату и искусному почерку, но и по запаху, структуре бумаги, аккуратным бабочкам и нежным пионам на обратной стороне конверта…       На стол опустился выпуск «Паровой птицы». Девушки тут же встрепенулись, но леди Оттнит показала палец, призывая тех замереть. Её пыхтевшее лицо озарилось довольной улыбкой, когда она достала обеими руками коробку, приземлившуюся на лакированное дерево. Фурина с благодарностью посмотрела на свою преподавательницу, которая махнула рукой, мол, «пустяки!». Пальцы девушки прошлись по плотному картону, который был украшен лентой и расписан цветами. К банту была прикреплена надпись: «дорогой и горячо любимой постоянной покупательнице, леди де Фонтейн». Душу грели приятные слова, уже ставшие традицией между продавцами и самой девушкой, так и не появившейся в рукодельной лавке, но сообщавшейся с лавочниками через милейшую нянечку. — Итак! Дамы, — громче огласила леди Оттнит, перебивая горячее обсуждение девушек звоном колокольчика — знак того, что девушкам лучше бы замолчать. Её глаза игриво сверкали в свете от камина и масляных настенных ламп. Она подмигнула Фокалорс, которая кивнула той, прислоняя руку к груди. — Все мы здесь собрались не только, чтобы посмотреть украшения, но и почитать «Паровую Птицу», верно же? — она расправила газетный лист, делая пару шагов возле стола. Окружившие её со всех сторон девушки, сидящие в уютных креслах, стоявшие в проходах между диванами, опустившиеся на подлокотники, отвлечённые на примерку шляпок в другом конце комнаты, где было зеркало… Все они замерли, слушая голос женщины, которая растягивала приятный момент. Она натянула на нос спавшие очки на золотой цепи, отслоняя от себя сероватую бумагу прессы. Прочистив горло, та начала читать выведенные механическим прессом, настоящим чудом техники, стройные буквы. — Итак, «Выпуск от восемнадцатого сентября ХХ года… Случилось непредвиденное!» — её глаза, слово смотревшие исподлобья на молодых и охваченных интересом дам, прошлись по залу. — «Убийство потрясло Кур де Фонтейн!» — не осознав прочитанного, горделиво закончила леди Оттнит, вмиг теряя улыбку на лице. Фокалорс повернула голову к Клоринде, которая посмотрела ей в глаза. Фиолетовые радужки взглянули встревоженно, смущённо и напряжённо — даже выпускница, свободно выезжающая в город, не знала о случившемся.       Ученицы в гостиной переглянулись, потрясённо и молча, не смея произнести ни слова. Шепотки прорубили тишину в комнате, впиваясь острыми сосульками в ужаснувшиеся и распахнутые сердца тех, кто ещё секунду тому назад радовались своим новым подаркам. Девушки, всего в прошлом мгновении строившие планы на сегодняшнюю грандиозную ночь, сплетничавшие про юношей из соседнего корпуса Мужского Училища, вдруг замерли. Убийство? Так ещё и на улицах Фонтейна? Значит ли это, что сегодняшний бал отменят? Значит ли это, что их запрут в Институте? Или отправят домой? А как же конная прогулка, что должна была вот-вот состояться? А как же уроки танцев, музыки? Всё это вмиг пропадёт, будто и не существовало никогда? Что это значит?       Страх, который лозой шиповника тут же охватил плечи девушки, сдавливая её грудь, прошёлся волной горячего пота, вызывая мгновенную сухость во рту. Пальцы и руки Фокалорс мелко забились в дрожи, пока сердце пропускало удар за ударом. На лбу, кажется, выступила испарина: город Справедливости был охвачен огнём паники от убийства, о котором написали ни абы где, а в настоящей «Паровой Птице»! Неужели дело являлось настолько сенсационным и непременно достойным упоминания, раз появился на первой же странице газеты, которая задавала мировую моду в публицистике?! — Ах, дамы! Внимание! — взбодрилась леди Оттнит, отвечая на начавшийся гул перепуганных девочек, снова используя колокольчик. Ученицы махали веерами, пытаясь прийти в чувство после ужасной новости. — Заткните уши младшим, — скомандовала та, но младшие сами закрыли свои ушки ладошками, на которые тут же легли по две и по три пары чужих рук, внимательно слушающих настоятельницу. Лишь Фурина осталась непреклонна, уворачиваясь от заботливых ладоней сестры и отворачиваясь от воркующих над ней старших учениц. — «Сегодня утром мэр города Кур де Фонтейн был найден убитым в собственном кабинете. Администрация столицы уже готовит на его пост замену и ведёт расследование, которое поможет разобраться в случившемся. На данный момент репортёры газеты не располагают достаточными полномочиями, чтобы рассказать о деле подробнее», — закончила на одном дыхании женщина. Её покрасневшие щёки осмотрели залу, поджав губы. — «К делу был привлечён Верховный Судья Кур де Фонтейна — господин Лорд-Герцог Нёвиллетт!» — уже громче сказала та, когда девушки переглядывались между собой, воодушевлённым голосом. Вздохи и удивлённые голоса девушек озарили собой пустоту, нависшую после такой удручающей новости. Младшие, всё равно услышавшие детали дела, подались вперёд, вскакивая с мест. Фокалорс напряжённо посмотрела на сестру, беря её за руку, но та выглядела взволнованной и даже радостной. — Господин Нёвиллетт приезжает в город?! Господин Нёвиллетт взялся за дело! — наперебой повторяли девушки, летая по всей комнате. Они держались за руки, хватали друг друга за плечи, заглядывали в глаза, хихикали, краснели и обмахивались веерами. Новые бусы гремели лёгкостью украшения, а шляпки почти летали у потолка, подхватываемые потоками воздуха, заходившего с прохладной улицы, где солнце начало садиться за горизонт.       Фокалорс не разделяла общего восторга, с непониманием смотря на остальных девушек, которые ещё секунду назад были готовы свалиться в обморок от горя и страха. Подпрыгивая, они кружили вокруг леди Оттнит, которая читала статью дальше, но уже молча и придерживая дужки очков. Приподнятое всеобщее настроение начало разгораться шумными возгласами девушек, которые принялись меряться между собой знанием местных сплетен. — Говорят, что он тот, кто смог разрешить то самое дело о двадцати пропавших девушках! — заявила девочка справа. Только Фокалорс повернула изумлённый взгляд на неё, как не менее потрясающая новость послышалась уже в другой стороне. — Он тот, кто смог одним махом решить политический кризис между Фонтейном и Снежной! — девушка поставила руки в бок, поправляя шляпку, которая была ей велика. — Вообще-то, это благодаря его заслуге женщинам доступны роли слушателей в Высших Учебных Заведениях! — кивнула девушка, которая уже была обручена с кем-то из солдат и совершенно не училась на занятиях, получая ужаснейшие оценки. Наверное, она была последней, кому действительно нужно было образование в Высших школах…       Фурина изумлённо моргала своими пушистыми белыми ресницами, переводя взгляд с одной на другую ученицу, которые все лепетали о мужчине, занимавшим такой важный статус. Но разве его присутствие могло хоть как-то решить возникший кризис в стране? Убийство мэра повлечёт за собой столько… — Ах, какой же он красивый! — запищала одна из выпускниц, когда леди Оттнит дала им газету, где был нарисован портрет мужчины. Фурина попыталась разглядеть, что же было изображено на пожелтевшей бумаге, которая рвалась от просто прикосновения, но чужие юбки заполонили ей весь вид. — Он ещё и не женат! — хихикнула другая ученица, пряча своё лицо в веере. — Ах, не напоминай мне об этом, пожалуйста! — краснеющая девушка прикрыла лицо руками. — Такой мужчина, как он, настоящий подарок свыше! — подхватили её речи другие.        Фокалорс привстала, чтобы взять газету, которая передавалась из рук в руки. Она пролезла под чужой рукой, показывая макушку волнистых белоснежных волос. Чужая грудь, находившаяся в смущающей близости, ничуть не волновала девушку, кроме факта, что она частично закрывала обзор. Перед девушкой возникло изображение, явно мужчины, в профиль. Его бровные дуги лежали над глазами с пышными ресницами, а нос, ровной и геометрически правильной формы, выдавал властную и строгую натуру мужчины. Чётко очерченные губы, которые чуть вздёрнулись у основания, и подбородок мужчины отдавали сильной натурой, перед которой не устроит ни одно правонарушение. Шея была прикрыта рюшным воротником, на который спадали длинные волосы мужчины, скрытого за тёмной фреской. Кто же этот человек? — И что в нём такого? — спросила Фокалорс, не понимая, как девушки могли пищать от одной фотографии-портрета, которая была, скорее, рисунком тушью. Вылезая из-под чужой руки, Фокалорс поправила свои волосы, приглаживая взъерошенные пряди. На неё тут же устремились взгляды тех, кто секунду назад хихикал и не давал даже воздуху пройти между девушками, настолько плотно они толпились между собой. — Фокалорс, тебе надо почаще выходить из библиотеки, — сказала какая-то выпускница, хлопая в ладоши. Её руки вздёрнулись вверх, призывая к вниманию. Девушки тут же сели по местам, ведь подобный жест у них значил только одно — готовится история. Шум юбок и топот туфелек поднялся, но затем снова затих, когда девушки присели, выпрямляясь и затыкая рты. Начавшийся балаган тут же утих, словно в потревоженном курятнике. И единственным свидетельством их ранее мельтешащего поведения, были медленно опускающие слои лёгких юбок. — Господин Нёвиллетт владеет стольким в нашей стране, что не хватит и дня, чтобы описать все его резиденции и принадлежащие ему разные лавки, хозяйства и издательства, — заключила та, вышагивая по комнате, кивая самой себе. Её руки в бежевых перчатках держались в замке на уровне живота, пока она медленно ходила взад-вперёд, шурша своей шёлковой желтоватой юбкой. Её лицо было открыто новому дню, ведь все волосы были убраны назад, оголяя её спину, шею и декольте, усыпанные родинками. Другие девушки тоже закивали, с умным и особо заносчивым видом поглядывая друг на друга. Руки заботливо опустились на плечи Фокалорс, которая не нашла себе места. Леди Оттнит улыбнулась девушке, чуть сжимая пальцы. — Господин Нёвиллетт — высокообразованный и эрудированный человек, глубоко понимающий суть вещей. Он окончил Корпус Легионеров, сдав экзамен по стрельбе, скоростной езде на лошади, фехтованию, ментальной арифметике, скорочтению, правописанию, юридическому делу, иностранным и древним языкам в один день и с лучшим результатом за все годы существования Корпуса! — на одном дыхании и с запалом произнесла девушка, у которой глаза блестели азартом, уверенностью и восхищением. Её щёки немного покраснели, а ладони сжались в кулаки. Она повернулась к Фокалорс, смотря той прямо в глаза. — Говорят, что во время езды на лошади, он делал такие трюки, что вольтижировщикам и не снилось! — произнесла одна девушка, не сумевшая удержаться на месте. — А я слышала, что, пока он ехал, то одновременно с этим, стрелял по мишеням! — затараторила совсем юная девочка. — Он подбросил ружьё в воздух, пока перепрыгивал через препятствия, затем покрутился на своей лошади, а потом поймал ружьё и сдал экзамен на «отлично»! — поддержала сплетни другая. — Пока он сдавал экзамен по праву, он играл на скрипке, узнав мелодию всего лишь по одной ноте! — закивала девушка из средней группы. Фокалорс не успевала переводить на них взгляды, теряясь в калейдоскопе бесконечных лиц. — А на иностранных языках он говорит, словно на своём родном, — добавила ещё одна ученица. — Но что самое главное! — начала говорить та, кто посвятила Фокалорс в подробности об этом загадочном господине. — Господин Нёвиллетт своими руками, — она задрожала всем телом, размахивая раскрытыми ладонями перед грудью. — Построил «Дом Мелюзин»! — с пристрастием закончила девушка. — Он так любит этих бедных сироток, что приезжает навестить их каждую неделю, — рассказывая о потрясающем мужчине, ученицы почти что плакала… — Его манеры — выше всяких похвал, а голос такой глубокий и уютный, словно бочка с мёдом и заботливые материнские руки, — добавила Фурина, перестав сдерживаться, прикрывая рот рукой. — Он настоящий джентльмен, но всё остаётся холостым, — заглянула она в глаза окружающих. Фокалорс подняла брови. Если сестра знала о таком исключительном человеке, почему она не посвятила свою старшую в положение дел?.. Фурина так любила сплетничать, но Фокалорс же, наоборот, считала это занятие обычной тратой времени. Поэтому та молчала?.. — Его ни разу не замечали в компании девушек, — метнула молнию выпускница, топнув ножкой. — Но, справедливости ради, его не замечали где-то, кроме работы, — тут же выпалила девушка, успокаивая других учениц, которые открыли рот, чтобы произнести новую догадку о личной жизни господина Нёвиллетта. — У вас есть шанс встретить его сегодня на балу, дорогие мои, — вступила в диалог леди Оттнит, которая приободряюще погладила по голове изумлённую Фокалорс. Ученицы затаили дыхание, не поверив услышанному. — Господин Нёвиллетт отлучался по дипломатическому делу в Империю Ли Юэ, где встречал Праздник Фонарей… Со дня на день он, наконец, возвращается из столь долгого путешествия, — закончила мадам, но тут же прервала начавшиеся шепотки и счастливые крики девушек звоночком и хлопком в ладоши. — Его путь пролегает по одной из главных дорог Фонтейна, которая ответвляет к Корпусу, — женщина осмотрела девушек. — А, как вы помните, он окончил это учебное заведение. И, насколько я знаю, Лорд Нёвиллетт горячо любит alma mater и с теплотой вспоминает проведённую там юность, — закончила леди Оттнит, снова приобняв Фокалорс за плечи. Изумлённая девушка смотрела на свою надзирательницу, которая поощряла подобное, совершенно нетипичное для юной леди, поведение её сокурсниц, позволяя тем плясать от радости. Она повернулась на преподавателя музыки, но женщина ответила ей лишь тёплой улыбкой.

***

       Больше всего в жизни Фокалорс не любила две вещи: есть капусту, которую подавали по вторникам, как закуску к постной каше утром, и находиться в неведении. Вот и сейчас девушка явно злилась и дула губы, пока её волосы расчёсывала беспечно улыбающаяся Клоринда.        Комната, в которой были девушки, уже была полна искусственного света от развешанных по стенам ламп. На самом деле от них всегда не хватало достаточного освещения, отчего, девушки зажигали ещё и свечи. Голубые обои общей с сестрой спальни, которая досталась девочкам из-за хороших оценок Фокалорс, переливались блестящими красками в лучах бликов от мозаики футляров ламп. Балдахин с кисточками скрывал узор на бортике кровати, нежно покачиваясь от сквозняка из приоткрытого окна. Шторы тяжело свисали с потолка, стражами спокойного сна крепко вынося порывы вечернего ветра. Дверь в гардероб была приоткрыта, а лавочка у кровати передвинута: Фурина снесла её, когда переносила корсеты и юбки. — У тебя такие красивые волосы, — нежно и тихо заключила Клоринда. Её пальцы медленно перебирали чужие волнистые пряди. Отвлекаясь от собственных мыслей, девушка подняла на неё глаза, смотря через отражение на свою подругу.               Клоринда была той, кому можно было бы доверить самые страшные секреты. Потому что, словно саркофаг, она бы сохранила каждый из них. Молчаливая, способная, очень сильная и резкая, но всего в некоторых жестах, а в целом, умная, начитанная и скромная — лишь малая часть эпитетов, чтобы описать то, какой видела Фокалорс свою любимую подругу. Кажется, что в мире не было ничего, чего не умела выпускница. Она прекрасно вышивала, даже рюшные изделия, играла сразу на нескольких инструментах: скрипка, фортепиано, виолончель, флейта; горела тем, чтобы овладеть гитарой… Клоринда всегда держала прямую осанку, отлично и грациозно танцевала, писала стихи собственного сочинения… Была той, на кого можно было бы положиться. За этими огрубевшими от перебирания струн, пальцами, крылась история, которая, словно природный камень на ювелирной выставке, лежала очень незаметно, темнея фиолетовым агатом среди других, более ярких камней, но, стоило упасть на него взгляду — не оторваться. За спокойными и немного уставшими глазами крылась какая-то глубочайшая история, но Фокалорс так и не осмелилась послушать её, не решаясь спросить. — Давай сделаем тебе пучок и вплетём туда цветы, — предложила подруга, распределяя пряди волос. Фокалорс молча кивнула, улыбнувшись. Пальцы Клоринды вплетались в белёсую, мягкую копну, приятно отдаваясь тягучими мурашками по спине. Девушка прикрыла глаза, расслабляя плечи, пока приятные волны мурашек исчерчивали спину. — На этом балу от тебя будет не оторвать взгляда, — заверила её выпускница, тепло расплываясь в заботливой улыбке.        Ещё одной чертой Клоринды была абсолютная нежность в её образе. Фокалорс могла поклясться чем угодно, но не смогла бы отказаться от своих слов, даже если бы проиграла всё на свете. Как может человек, который поправляет чужие подолы юбок на плечиках кресел, разглаживает чужие платья, когда они сушатся на верёвках в саду, подкармливает котов, когда уходит в город, заглушает свою мелодию, стоит начать с ней говорить, может не быть не добрым? Всё естество девушки кричало, что душа её — светлое место, к которому Фокалорс отчаянно стремилась, словно мотылёк к ночной лампе. — Сюда подойдут эти серьги, — начала старшая примерять аксессуары, которые были привезены из дома. Некоторые из украшений были и вовсе мамины, слегка потемневшими от времени и каждодневной носки. Клоринда придвинула к лицу Фокалорс длинные серьги со свисающими каплями голубого аквамарина — свидетеля рождения мифического Первозданного моря, как заверяли детские легенды, ходившие в народе. Серебряные нити с дорожками из бриллиантов нежно обнимали темнеющий центр композиции в виде драгоценностей. Они прекрасно перекликалась с нежно-голубыми глазами Фокалорс, превращая те в насыщенные васильковые проруби, находившиеся в тисках белокурых ресниц. — Ой, или вот эти, смотри, — Клоринда придвинула крупные серьги из натурального жемчуга неровной формы, обрамлённые тонкой леской из чистого золота, которая, словно лоза, переплеталась позади речного камня. — На твоей коже они смотрятся особенно нежно, — заверила выпускница, аккуратно поглаживая голову Фокалорс. Их взгляды встретились, и девушки мило улыбнулись друг другу и начали хихикать. Сидящая в обрамлённом деревянной позолотой кресле ученица смущённо отвела глаза. — Что такое? — Не знаю, что надеть, — призналась Фокалорс. На самом деле, терзания её души были вызваны не предвкушением выхода в свет, которое редко дозволялось институткам, но шокирующей новостью, подробности которой она так и не узнала; отчего всё волшебное, воздушное и трепещущее настроение улетучилось, не оставив и прежнего следа. — Ты в любом платье будешь настоящей красавицей, Фокалорс, — выпускница, нежно улыбаясь, вновь обвела вокруг ободочной лески, на которой крепились тканевые цветы, прядь волос своей подопечной. Из-за непоследовательного плетения создавался дополнительный объём в волосах, а цветки пробивались редкими золотистыми искусственными лепестками и соцветиями. — Понимаешь, моё сердце вовсе не лежит к этому балу, — призналась девушка. — Меня утомили сегодняшние новости, да и эти мальчишки… Не хочу их видеть, — она вздохнула, внезапно покраснев. — Я, наверное, слишком много о себе думаю… — девушка прикрыла лицо руками, пытаясь убавить дар собственных щёк. Стыдно было признаваться в том, что ей не льстило внимание мужчин, но, что было более стыдным, так это признание, что главный бал осени ей был безразличен. Всё из-за этой дурацкой газеты и месьё Нёвиллетта! — Фокалорс, — обратилась к ней старшая, нежно отнимая руки, готовые гоняли туда-сюда воздух, словно веер. — Эти взгляды будут преследовать тебя всю твою жизнь, потому что этих мальчишек, которые потом вырастают в мужчин, учат лишь махать саблей и, если повезёт, смотреть при этом по сторонам. Эти мартышки в легионерских костюмах не должны тебя смущать, — отчеканила Клоринда, смело вскидывая подбородок. Девушка была холодна и строга со своими ухажёрами, которые изредка посещали Институт. Но, как говорится: редко, но метко. Чтобы юноша, не являясь преподавателем, попытался войти в стены девичьего учебного заведения? Вздор. Клоринда не давала и намёка на свой интерес и до появления горе-романтиков у ворот интерната, а в моменты, когда те обивали пороги — уж тем более. Она разворачивалась и уходила, не оставляя тем и шанса, чтобы начать с ними диалог. Настоящая Царица, холодная красавица… — Не позволяй им определить твой вечер, который ещё даже не начался, — она приободряюще подхватила руки девушки, заглядывая той в глаза. — Верно. Ты права, — улыбнулась Фокалорс. Ей хотелось поддерживать образ, который пыталась ей доверить Клоринда. Из рук в руки в Институте передавали только два отношения к мальчишкам из Корпуса — это обожание и чистое презрение, которое потом преодолевалось настоящей любовью, выходившей из случайного союза на танцах, как сегодня вечером. Пока что Фокалорс испытывала лишь страх и отторжение, желая отоспаться и погрузиться в собственные мысли, поговорить с леди Оттнит, в конце концов. Фокалорс, словно от надоедливых мух, отмахикаясь от прилипчивых мыслей о скором замужестве. — Давай выбирать платье! — она поднялась с кресла, держа пальцы Клоринды в своих, чуть сжимая те.        Фокалорс уже была одета в нежный бежевый шёлковый корсет, который спадающими волнами фатина оголял её декольте и линию плеч, усыпанные на концах хаотично пришитыми бусинами из жемчуга. Бледная кожа, словно фарфоровая перламутровая блестящая бумага лишь дополняла невесомый образ. Лёгкая струящаяся ткань тянулась к полу, лениво спускаясь с плеч девушки, показывая несколько предательских веснушек — заклятых врагов аристократии. Она продела руки в короткие перчатки цвета слоновьей кости, через которые свободно проходило кольцо с жемчужиной. Её ключицы чёткими линиями проходили сквозь сахарный образ наряда, снова показывая очередной недостаток — излишнюю худобу, за которую Фокалорс ругали нянечки, кормящие девочек. Аккуратная и скромная грудь была подпёрта дубовыми бортиками корсета, словно калитка в свиной загон, как говорила Фурина, сравнивая неудобные и стягивающие корсеты, которые задирали груди до носа. Когда она встала, то, вместе с ней поднялся и кринолин, немного скрипнувший в пустой комнате. Белая, полупрозрачная юбка с другой тысячей слоёв снизу, которые будут видны, если задрать ноги во время танца, не сковывала движений, как и любила девушка, привыкшая выходить на все задорные мазурки и забавные польки.        Она быстрым шагом подобрала юбки от платья — всего три слоя, что больше, чем она носила в школе, но меньше, чем одевали на торжественные балы в честь Дня Города или на Выпускные церемонии. Сначала белая фатиновая юбка, которая будет скрывать голени девушки, если ту закружат в танце, потому что ткань уходила бесконечными сплетениями всё новых и новых волн, словно возникающее из оберегающего честь Фокалорс великого ниоткуда. Затем слой из хлопковой юбки, чтобы само платье держалось и не скользило. Его помогла застегнуть на спине Клоринда, завязывая пару бантиков на спине и по бокам, чтобы лучше держалось. Фокалорс стояла, оперевшись на уходящую к потолку балку кровати, тяжело вздыхая, когда ленты розовой гибкой резинки утягивались, стоило Клоринде вновь их потянуть. Но чего не сделаешь ради последнего штриха — шёлковая юбочка с подолом идеальной длины, на котором рисовались переливающиеся перламутром блики. Сшитые особыми блестящими нитями, которые только добавляли нежности и воздушности бесконечно расплывающемуся платью, плясали от неведомого сквозняка. Успешно продев руки через последнюю юбку, которую просто можно было обмотать вокруг талии с помощью тонкой ленты, Фокалорс обернулась к Клоринде. — Ну, что думаешь? — спросила девушка, поправляя невидимые складки на животе и неловко расставляя руки в сторону. Сама выпускница уже была одета. Тёмно-фиолетовое, почти сине-чёрное платье, облегало высокую фигуру довольной и статной дамы. Рукава-фонарики переходили в тонкие перчатки, повторяющие изгибы локтей Клоринды, заканчиваясь зудящим рюшем на ладонях. Корсет платья больше походил на широкий пласт атласной ткани, настолько он казался лёгким, как и сама юбка, простая и прямая, колоколом обвивающая бёдра старшей в комнате. На её декольте красовался кулон с иссиня-чёрным камнем на чёрной цепочке — таком ярком акценте на смугловатой коже Клоринды, лицо и тело которой, были усыпаны родинками. — Великолепно, — она прикрыла рот рукой. — Леди Кур де Фонтейн, — обратилась выпускница к своей подруге. — Позволите отдать мне ваш первый танец вечера? — она опустила свой голос, притворяясь наглым мальчишкой, чем изрядно рассмешила Фокалорс, принявшую её жест. Смеясь, они кружились в неуклюжем танце по всей комнате, забываясь в моменте уносящегося вечера.       Фокалорс часто думала о том, как не хочет выходить замуж. Она боялась этой клетки, потому что, мало кто из мужчин согласится дать ей достаточное количество желанной свободы. Она много раз слышала это от родителей и преподавателей, которые постоянно твердили одно и то же: «Ты слишком резка для леди», а затем вдруг заявляли «Ты слишком скромна для леди». Все эти разговоры о правильном и нет так утомляли бедную девушку, что в какой-то момент та и вовсе перестала посещать предмет «этикет», ссылаясь на боли в голове и животе. Дело дошло даже до вызова доктора в Институт, который диагностировал переутомление и чуть не отвёз девушку в больницу при храме Архонтов, но был остановлен преподавательским составом и подоспевшими родителями. Все ученицы сочувствовали Фокалорс, а надзирательницы дали той отгул, чтобы она провела хотя бы неделю вместе с семьёй, отстраняясь от обучения. То время — стыдное пятно в истории девушки, которая так и не созналась в своём страхе перед возложенной на неё ответственностью.        Род де Фонтейн пускай и носил созвучную с государством и столицей фамилию, но точно давно уже потерял своё величие и влияние. В один день страшный потоп унёс цветущий сад винограда, который обеспечивал винокурню семьи, откуда шёл почти весь доход. Справившись с кризисом и потеряв несколько дорогих клиентов, семья вновь столкнулась с неурядицей, обернувшейся катастрофой: теперь уже новый паводок смыл поселения работавших на аристократов крестьян. Пустив все деньги на восстановление городка рабочих, семья не заметила главного — основатель рода смертельно заболел. Найдя уже новую строку в отчёте о непредвиденных расходах, последние деньги были отданы на спасение дорого дедушки Фокалорс, который скончался, не выдержав боя с болезнью. Скоропостижно, как и сам род де Фонтейн, на который спустилось столько бед в одночасье. Теперь же единственным выходом было замужество одной из сестёр. Отец был слишком стар для службы в армии, мать не имела образования, и её статус дворянки не позволял той найти себе работу, даже если бы она была разрешена женщинам Фонтейна. В конечном счёте тихой летней ночью в гостиной при свете камина отец держал старшую дочь за руку, сидя в кресле, пока мама прикрыла лицо руками, содрогаясь от плача. Не такого будущего им желали родители, которые взмолились всем богам, лишь бы претенденты на руку девушек оказались достойными и, что самое главное, богатыми. Нужда порождала отчаяние и заставляла переступать через себя, забыв прошлые установки, которые прочным каркасом трёх слонов поддерживали личности родителей. Нужда порождала самое низкое, к чему могли прибегнуть обедневшие аристократы: заявить о поиске женихов для своих дочерей. Но Фурина была слишком мала, её могли вовсе не взять под венец, посчитав чересчур юной и взбалмошной. А вот разумная и кроткая Фокалорс, которой исполнялось семнадцать лет этой осенью, подходила на роль невестки какого-нибудь месьё, как влитая деревянная фигурка в пазле. Отчего, чувствуя постоянное давление, девушка тяжёлым грузом несла молчаливые страхи и переживания о предстоящем будущем и смотринах, которые изредка назначались очередными стареющими вельможами. Кто будет этот человек — её муж? Как сложатся их отношения? Смогут ли они полюбить друг друга, как когда-то удалось маменьке и папеньке? Они тоже вышли по расчёту, но нашли в себе искру, чтобы разогреть такое манящее чувство — любовь… — Клоринда, я так тебя люблю, — сердечно обняла девушку Фокалорс, когда те присели, чтобы нанести на лицо пудру. — Ты моя самая любимая и дорогая старшая сестра, — призналась та, заглядывая в глаза Клоринды, которые, почему-то, стали грустными. Фокалорс вкладывала в эти слова всё своё сердце, желая доказать подруге искренность произнесённой фразы, чтобы она уж точно не сомневалась о чистоте намерений своей младшей «сестры». — И я тебя люблю, Фокалорс, — заверила ту выпускница, за плечи обнимая свою подругу. Редкие моменты, когда Клоринда всё же проявляла свои эмоции, были полны тонкой радости и чувства всеобъемлющего покоя, который, словно паутина, захватывал помещение вокруг. Но, что самое важное, еле заметными росинками на шёлковых нитках рассыпались нотки тоски и печали, которые, словно просачивались из сердца старшей, как если бы оно было исчерчено тысячью незаживших ран.        Руки выпускницы медленно опустились вниз, та взяла огромный пуфик для пудры и аккуратно, попросив Фокалорс закрыть глаза и рот, и не забыть перестать дышать, приложила с нескольких сторон обеляющий и без этого перламутровую кожу юной девушки. Клоринда дрожащими руками нанесла румяна, которые были выведены из местных цветов, аккуратно по контуру обвела чужие губы и нанесла водную прозрачную тушь на чужие глаза. Фокалорс рассматривала себя в зеркало: бледная, с розовыми губами и щеками, с красивыми белыми ресницами, которые слиплись, словно у куклы, распахивая проницательный взгляд девушки с едва заметно гетерохромией; она легко поправила свои завитые локоны и обернулась на Клоринду, получив кивок, и отвернулась, сдерживая широкую улыбку, отступив к кровати. Фокалорс проследила взглядом за своей подругой, смотря на неё с нескрываемым любопытством и замешательством. Силуэт выпускницы чётким тёмным пятном, подсвеченным бликами от ламп, отражался в стекле окна балконной двери, уходящей в пол. — Это мой последний бал как ученицы Института, — внезапно заявила Клоринда сухим голосом с примесью горечи. Хрустальная наковальня обрушилась в теле Фокалорс, которая изумлённо открыла рот, пока её кожа покрывалась мурашками. — Я уезжаю учиться в город, — выпускница повернулась к своей младшенькой. — Я буду слушателем в Университете Юрисдикции Фонтейна, — Клоринда сжала руки в кулак, твёрдо обозначая серьёзность своих слов.        Но Фокалорс не нуждалась в невербальном подтверждении шокирующего признания выпускницы. Клоринда не умела шутить, отчего не требовалось от неё уточнений. Такая строгая, сильная и исключительная девушка, как она, точно не стала бы играть чувствами своей ближайшей подруги. Фокалорс понимающе кивнула, хотя не до конца осознавала некоторые сказанные выпускницей слова из-за поглощающего чувства выжигающей ревности и, кажется, зависти. В груди зрел готовый взорваться желчью плод, который намеревался пустить по венам девушки яд. «Слушателем? То есть она не будет участвовать в занятиях, не будет состоять в группе, но будет присутствовать вместе с другими девушками, вольно находящимися на лекциях? Ну, наверняка там будет кто-то ещё, потому что девушка не может оставаться наедине с мужчиной или, того хуже, с группой мужчин, пускай это даже университет!» — размышляла Фокалорс, прикусывая губу. Её пальцы сжали кресло до побеления. «Клоринда уезжает учиться, порадуйся же за неё!» — думала девушка, пока на глаза предательски наворачивались слёзы. Она чувствовала, что часть её души медленно, волокно за волокном, отрывалось от дышащего надеждой пульсирующего сердца. — Преподаватели знают? — кратко спросила она, пытаясь сдерживать свою печаль. Лицо Клоринды омрачилось переживанием, стоило Фокалорс поднять свои голубые глаза. — Да, — но выпускница, всё же, не решалась подойти к подруге и утешить её. Она стояла, сжав руки в замке, тоже прикусив губу, и напряжённо отвела взгляд, поворачивая голову. — Это хорошо, — кивнула Фокалорс, дрожащим от волнения голосом перейдя на шёпот. — Я рада за тебя, Клоринда, — она схватилась за стол, всё ещё пытаясь скрыть свои яркие эмоции от расставания. Хорошие подруги радуются за своих страшеньких. — Ты наконец сможешь повидать мир, — кивнула девушка, чувствуя, как горячая слеза достигает её подбородка. В груди раскрывалась кровоточащая дыра, расцветая бутоном лозы, отдавая разрядом в кончики пальцев и давящим чувством в глотку. Злость и ревность сменились тоской и грустью. — Как ты и хотела… — сорвался судорожный вздох у Фокалорс, которая прикрыла рукой свой рот, зажав глаза. Изо всех сил она старалась преодолеть разрывающее чувство разлуки, которое скребущей кошкой поразило стрелой душу юной леди. — Да. Всё складывается наилучшим образом, — тихо проговорила Клоринда, кажется, тоже смахивая слезинку с глаз, но не решаясь делать шаг. — Фокалорс, я буду тебе писать, — она всё же сорвалась вперёд, приближаясь к подруге, которая всхлипывала. — Каждый день я буду писать тебе письма, — заверила её Клоринда, перехватывая ладони, обращённые во влажные перчатки. Фокалорс взглянула на выпускницу, глаза которой тоже слегка покраснели, впуская в её обычно спокойное выражение лица вестников тонкой боли в душе. Назойливое подтверждение драматичности момента под дых ударило новым раскатом слёз, но Фокалорс закивала Клоринде, немного смеясь. — Расскажешь мне о назойливых университетских мальчишках? — попыталась перевести тему младшая, скользя собственными пальцами по чужим. Её улыбка дрожала, пока в груди всё ещё воющей бездной разносилась тяжесть расставания, впитавшая в себя испарившуюся злость и обиду, сублимируя ту в чистую тоску. — Да, — снова сердечно заверила её Клоринда. — Всё-всё тебе расскажу, — она неловко рассмеялась, раскрыв руки для объятия. Фокалорс наконец сдалась, перестав смеяться.        Она обняла свою подругу, крепко сжав её тело, не желая отпускать. Девушка дала волю своим чувствам, навзрыд срываясь на настоящее и опаляющее доказательство неминуемого взросления. Фокалорс всё чаще думала о том, что же случится, когда Клоринда уедет. Это будет замужество, которое им так пророчат? Это будет обучение, которое внезапно открылось для юных дам? Это будет свободная жизнь, не обременённая заботами о сплетнях? Это будет… Самый нежеланный момент, когда сердце Фокалорс упадёт в собственные пятки, а под ложечкой завяжется такой острый узел, который не оставит и шанса на вздох. Вот и сейчас она чувствовала, словно тонула в бездне отчаяния: если Клоринда уедет, с кем же она будет обсуждать былые дни? Никто из младших не читает так много, как они с подругой, никто не застал привычных занятий по скрипке, никто не видел того забавного учителя по конным прогулкам… Никто… Значит, Фокалорс теперь остаётся за старшую?        Она отпрянула от подруги, на платье которой остался лёгкий след от пудры, который Фокалорс тут же попыталась убрать, немного посмеиваясь. Верно. Она остаётся за главную. Теперь она — пример поведения для младших институток, которые будут равняться на манеры, речь, стиль в одежде, оценки и даже привычку крутить собственные пальцы и локоны в руках. Девушка посмотрела в глаза Клоринды, которая легко смахнула ресницы, поглаживая свою подругу по затылку. — Давай проведём этот вечер так, словно у нас в запасе ещё тысяча таких же балов вместе, — улыбнулась выпускница, нежно поцеловав Фокалорс в лоб. Девушка кивнула, смазывая свой макияж и легко хихикая.        Девушки хотели были снова крепко обняться, но вдруг в коридорах жилого крыла Института раздался звон колокольчика и слова одной из преподавательниц, которая собирала девушек вместе. «Дамы, по каретам! По каретам!» — кричал её скрипучий голос, который раздирающим обои эхом отскакивал от арок коридора. Иногда Фокалорс казалось, что стены запомнили этот истошный крик курящей и назойливой женщины, которая вела у них уроки грации и отвечала за поведение девушек. Из щелей между пластами бумаги обоев показывались лица, которые стонали и закатывали глаза, поднимая руки в немом жесте отчаяния. «По каретам!» вместе кричали они, обнимая себя за плечи и снимая слои собственных бумажных лиц. Фокалорс, впрочем, этот голос вводил в некое чувство забавы, словно само словосочетание пестрило чем-то настолько искромётно смешным, что фраза приобретала новый, скорее, случайный и скрытый, но даже если намеренный, то от того вдвое смешной, смысл. Хихикнув и еле сдержав смех, то ли из-за очередного звона колокольчика и дерущей глотки преподавательницы, то ли из-за недавней ужасной новости и неловко размытого макияжа, Фокалорс подскочила. Клоринда быстро поправила её волосы, пока девушка начала обмакивать пуфик для пудры в огромной чаше талька и окиси цинка, как читала в ужасно сложной для понимания статье из «Паровой птицы» Фокалорс, в левой нижней колонке на третьем листе. Девушка пальцами размазала следы от слёз, наспех нанеся тушь для ресниц, когда Клоринда подцепляла пальцами любимую широкополосную фиолетовую шляпу с рюшем. Покрутившись у зеркала, она подала подруге её крохотную сумочку, где на уроках шитья был впечатан разноцветными нитками узор, изображающий цветочную россыпь.        «Скорее, скорее!» — шептала Клоринда, когда Фокалорс схватила сумочку и, наспех одев свои туфли, скача на одной ноге, вышла из комнаты, тут же выпрямилась, принявшись быстрым шагом стучать каблуками по полу. Выпускница подхватила ту за руку, когда они спускались вниз. По лестнице бежали младшие девочки, оборачиваясь друг на друга и что-то громко обсуждая. Фурина, которая звонко смеялась, поманила сестру рукой, призывая ту сесть в одну карету, на что строгая дама Пашив, за глаза называемая институтками «пепельницей», закатила глаза, смахивая табачную трубку в… пепельницу. Клоринда мягко кивнула обернувшейся на неё девушке, получив благодарную улыбку, и лёгкий поклон в ответ. Фокалорс подобрала подол юбки и поспешила занять место среди младших девочек, заскакивая в заполненную карету. — Никто ничего не забыл? — спросила одна из других преподавательниц, мадмуазель Седиль, обеспокоенно поправив круглые очки и переминаясь с ноги на ногу. — Помните, что сегодня — очень важный вечер! — она погрозила пальцем, пытаясь докричаться до всех девушек, которые повыглядывали, или даже повысовывались из своих карет. — Если я услышу хоть один нелестный комментарий об институтках, я вас всех выпорю! — ненавязчиво закрепила всё вышесказанное госпожа «пепельница». Девушки вмиг попрятались в кареты, прикрыв рты руками. Клоринда поднялась в карету, сев с краю, напротив Фокалорс.        Лакеям было скомандовано двигаться, и те повели колонну белоснежных четырёхколёсных «тыкв» к стенам Корпуса Легионеров. Изнутри обивка была похожа на сундук, где сёстры хранили свои одежды: красная, усыпанная пуговицами, мягкая и твёрдая, уютные стены кареты слегка покачивались при движении копыт лошадей. — Как вы думаете, каким будет господин Нёвиллетт? — сдалась одна из младшеньких, подаваясь вперёд, а затем, снова утопая в обивке спинки сидения. Улыбка Фокалорс вмиг испарилась, стоило остальным охнуть. Она закатила глаза и покосилась на Клоринду, которой, кажется, было всё равно. — Я думаю, он будет таким высоким, что мы не увидим его глаз, — поделилась девушка в синем платье, тут же покрываясь румянцем. Остальные одобрительно закивали и принялись предлагать новое. — Как будто это минус! — крикнул кто-то из девчат. — Слушайте! Он будет таким статным, что эти юнцы из Корпуса все сядут за столы и даже не будут пытаться пригласить нас на танец! — девушка в красноватом платье расставила руки, посматривая на остальных подруг. — А что если он сам не захочет танцевать? — вдруг выпалила Фурина, обеспокоенно сжимая собственные пальцы. Ох, ну и задаст ей жару Фокалорс, если та соизволит перестать прятаться от старшей сестрицы! С того самого разговора в гостиной Фурина убежала к своим другим подругам, оставив свою ближайшую из них в растерянности — младшая всё знала и не делилась с ней и словом?! — Тогда я буду танцевать так, чтобы он обратил на меня своё внимание и сам захотел! — заявила девушка в красном, активно кивая, да так сильно, что её пряди рыжих волос выбились из общей копны. — А не слишком ли много ты о себе возомнила? — вмешалась девушка в синем, поставив руки в боки, насколько позволяла стесняющая карета. Её напущенная ревность и злость заставили Фокалорс прыснуть. — Девочки! Стойте… — внезапно заявила Фокалорс. Её глаза блеснули заговорщицким блеском, пускай она и пыталась избегать взгляда сестры. — Как вы думаете, по какому делу отлучался месьё Нёвиллетт? — уже тише сказала она, еле сдерживая улыбку. — Ох, наверняка разгадывая какую-то государственную тайну, — кивнула девушка в зеленоватом платье с розовыми рюшами. Она подала голос только сейчас, потому как всё время до этого просто смеялась и с горящими глазами наблюдала за происходящим. Её карие глаза разлились интригой. — Да-а, осмелюсь предположить, что месьё Невиллетт заключил контракт с самими… Цисин, которые правят всем востоком, — кивнула, поджав губы, девушка в красном платье. — Какой же он могущественный человек, — снова покрылась румянцем блондинка в синем платье, укрывая свой нос вуалью веера. Её голубые глаза показались очень довольными. — Думаете, Нёвиллетт остановил какой-то заговор внутри этого… Ли Юэ? — подалась вперёд девушка в зелёном, открыв свой рот и закрыв глаза. — Стойте! — внезапно осенило Фурину. Институтки вмиг обратили свой взгляд на неё. Даже Фокалорс повернула голову, заинтересованно втискиваясь в разговор. Клоринда же просто смотрела в окно, чуть прикрыв глаза и немного улыбаясь. Видимо, выпускница наслаждалась пустыми и последними разговорами в компании других девочек. — Что, если он нашёл там себе невесту? — выпалила младшая, закусив губу. Фокалорс узнала привычное в её глазах и нехорошее эхо выдумки. Фурина хорошо врала. Так хорошо, что иногда завиралась, не осознавая, где та грань, через которую не положено переступать. — Ох, и правда… Зачем же ещё он отлучался на несколько месяцев, — обеспокоенно залепетала девочка в зелёном. — Если он нашёл там невесту, почему же не покажет её миру? Почему посещает наши балы, — топнула ногой рыжая девочка, снова поправив свои выбившиеся пряди. — Потому что это тайный дипломатический союз, конечно же! — всё больше распылялась Фурина. — Представьте, в Фонтейн входят все реки мира, а Ли Юэ торгует в основном через порт. Там же такие горы! Не пройти и не проехать, — закивали остальные ученицы. — И вот, чтобы обеспечить гарант безопасности судов Империи и Королевства Кур де Фонтейн, заключив сделку, влиятельная рука Цисин предложила ему взять в жёны, допустим, дочь Императора Ли Юэ, — Фурина начала водить руками, когда Фокалорс заметно занервничала на месте, попытавшись остановить сестру, протягивая руку.        Но речи старшей сестры не было уготовлено появиться на свет, потому как карета резко, как и всегда, остановилась, отчего девушки чуть не влетели в сидящих напротив других учениц. Институтки начали поправлять одежду и причёску, стоило Клоринде выйти первой, когда дверь с той стороны отворили. Какой-то брюнет заглянул в карету, улыбаясь, чем вызвал индюшиный переплёскивающийся смешок дам. Они тут же выпрямились и сделали надменные лица. — В таком случае, мадмуазель Фурина, пусть судьба раскроет нам истину на этом исключительно приятном и перспективном вечере, — с важным видом проговорила девушка в красном, дожидаясь, пока Фокалорс выйдет из кареты.        Старшая закатила глаза, как ей показалось, чуть ли не на все сто восемьдесят градусов, когда её рука уже показывалась снаружи. Она легко шагнула на ступеньку, поддерживаемая чужой крепкой ладонью, которая сжала руку самой девушки. Фокалорс перешагнула каждую из ступеней, повернулась к юноше, чтобы сделать реверанс, но тот не отпустил её руки. Глядя в чужие глаза, тот нежно поцеловал тыльную сторону ладони институтки, не переставая улыбаться. Фокалорс сохранила ясное и непроницаемое лицо, как её и учили. «Мужчина должен добиваться женщину, потому как легкодоступные девицы не привлекают их» — заявляла леди Пашив, когда заставала хоть одну девушку на том, что та писала ответное письмо какому-то легионеру. Отпустив чужую руку, ученик Корпуса глубоко поклонился, долго не поднимая своих глаз на девушку, которой пришлось задержаться на одном месте, делая реверанс. Мальчишка пытался выказать уважение, но лишь поставил Фокалорс в неудобное положение перед другими девочками, которые, словно мышки, показали свои длинные возмущённые носики из норки-кареты. Старшая ученица быстро взглянула тем в глаза, развернулась и поспешила взять подолы платья, чтобы пересечь длинную лестницу.        Корпус Легионеров был престижным закрытым мужским интернатом, где взращивали настоящих солдат, которые позже поступят в лучшие университеты страны и займут высочайшие должности в, допустим, Сенате или том же Верховном суде. Конечно, сравнивать масштабы женского Института Благородства и мужского Корпуса Легионеров было бы максимально неправильно и странно: даже названия уже были полярны друг другу! Вот и сами здания отличались. Высокое, с кучей этажей, с потрясающей лепниной, карнизами, где были изображены сцены сражения древних существ — океанидов, которые истощали земли Фонтейна в прошлом… Прекрасные капители, словно вырвавшиеся брызги воды, длиннющие колонны, врезавшиеся в фасад здания… Фокалорс на несколько секунд даже опешила, поднимаясь по выстеленному пурпурному ковру на лестнице. Стоявшие на каждой ступеньке легионеры, с ружьями и в парадной армейской форме, покосились на даму с улыбками на лице. Фокалорс поспешила быстрее подняться, чтобы не задерживать свои мысли на внушающем внешнем виде Корпуса. Потому что цепочка мыслей заводила её в тупик, который красовался именем Лорд Нёвиллетт.

***

       Потолок залы сиял роскошными нарядами, переливаясь в свете зажжённых свечей. Круговорот светлых платьев мелькал в отражении орнамента мозаики, сливаясь в один вечный поток огня задорного танца. По полу гремели каблуки, утопая в музыке оркестра. Барабаны, виолончель, скрипка, пиано — играло всё, что было способно породить звук, который заставлял трепетать сердце. Всеобщая атмосфера зажигала в душе особую страсть, которая чувствовалась только в толпе людей, объединённых одним волнением. Сегодня же нервные смешки и смущённые взгляды вызывал сам танец, который кружил голову молодым людям. Словно находясь в трансе, словно следуя за ритмом флейты, заговорённые змеи, облачённые в пышные юбки и узкие костюмы, обменивались хлопками в руки, перекручивая свою шею снова и снова, волной общего запала двигаясь по залу. Танцы — способ показать себя, найти друзей и даже любимых, влиться в общество и провести скучный вечер за льющимся через край блаженством. Стены дрожали, но сильнее раздавался стук в груди, стеснённой корсетом. Волосы прилипли ко лбу, пока с лица не сходила счастливая улыбка.        Её колени сгибались, когда танец требовал постучать каблуком туфли о пол. Её глаза закрывались в очаровательной улыбке, когда она наклонялась, расправляя юбку. Её румянец пылал на запыхавшихся щеках, стоило ей вновь сменить партнёра, когда хоровод танца переменял свой круг, словно циферблат часов. Её грудь вздымалась от переливающегося смеха, звенящим колокольчиком, когда мужская рука закручивала ту в неловком обороте. Сердце намеривалось выскользнуть из груди, как кусок смоченного мыла, который не удержать в мокрых ладошках. Ступни вновь и вновь касались пола, руки придерживали юбку, брови игриво хмурились, а зубы блестели оскалом доброты и ребячества. Взмах смычка, удар о барабан, последний сыгранный нотный лист, и вот музыка торжественно прозвенела последним упоминанием, вылетающим из зала в приоткрытое окно. Прохладный вечер медленно полз по ногам, пока от стен отскакивала дрожь аплодисментов. — Леди Фокалорс! как вы танцуете, — отозвался голос спереди. Девушка залилась в смехе, прикрывая рот рукой. Отдышка её лежала на теле лёгкой испариной, пока тело пыталась успокоить бившуюся птицу задора и приподнятого настроения. — Леди Фурина, какой открытый комплимент, — та махнула рукой на сестру, когда она приблизилась к изящной руке в перчатке, целуя тыльную сторону. Задорные глаза блестели шуткой, которая расплывалась в приподнятых кончиках рта. — Вы даже не пытаетесь скрывать свой неподдельный интерес! — она легонько ударила сестру по кисти, в ответ на что та разразилась смехом.        Фурина всегда была той, кто привлекал к себе кучу внимания. Она одевалась очень ярко и броско. Её платье отличалось от остальных: оно было ярким, атласно-синим, пышным, расшитым цветами ближе к подолу, открывавшим вид на её прекрасные плечи и декольте, игриво прикрытые белоснежным рюшным платочком и воротничком корсета. Она вела себя артистично и так, словно могла бы повести за собой полк солдат. Сестра находила неординарные решения проблем, которые посещали окружающих, предлагая им абсолютную авантюру, которая в итоге заводила обеих сестёр и несчастного, кто послушал Фурину, в череду весёлых воспоминаний. Последний раз такая идея стоила одному из завидных холостяков округи - собиравшимся вот-вот занять должность лейтенанта - дорогущих сапог, которые поели собаки, пока тот сбегал в грозу от своей любимой. Фурина предложила ему проникнуть домой к своей возлюбленной, но бедняга попал под внезапно начавшийся дождь, его чуть не застукала кормилица и нянька девушки. Уворачиваясь от летящей в юношу вазы, он перевернулся и чуть не выпал из окна, зацепился за подоконник, выслушал целую лекцию от женщины, слезая по лозе вниз, стёр себе руки в мозоли и едва отбился от гончих, заметивших гостя. Сёстры ждали юношу у кареты, которая помчалась, как только тот запрыгнул на ступеньку, чуть не выпавши уже из салона. Через месяц пара объявила о помолвке, а юноша благодарил Фурину за столь эмоционально проведённый вечер. Вот и сейчас Фурина была той, кто привлёк к себе нескольких покрасневших ухажёров, от которых она отмазывалась своим веером, строго-настрого запретив им беспокоить девушку и её сестру до конца вечера. Бедные юноши хлопали глазами и ртами, раскрытыми в недоумении и досаде. Фурина схватила сестру за руку, на что старшая только и успела кинуть на прощание одному из молодых людей скромное «ещё увидимся!», утаскивая свою подругу по крови к ближайшему столу с напитками и едой, которая сахарными снежинками переливалась в тепле свечей.        Каждый танцевальный вечер проходил одинаково — танец, передышка, снова танец. Испытание, достойное звания нового вида спорта, наряду с регби и скачками. «Чем вам не настоящий вызов?» — возражала Фокалорс тем мальчишкам, кто, не зная бойкого характера сестры, осмеливался пошутить в её присутствии. «Плясать сорок минут под мазурку, а потом ещё вальсировать по три раза за вечер под бешеную скрипку это разве не тяжело?» — младшая всегда задирала нос на подобные комментарии. Сейчас же она принялась рассматривать своё лицо в маленькое зеркало сестры, приглаживая причёску и наспех осушив свой стакан с водой. Фокалорс отпила из бокала воду с ягодами и лимоном, пытаясь не показывать жадности до желанных капель, остужающих тело. Подготовка загремела по залу шорохом юбок и загремела оставленными на фуршете приборами и тарелками. Туфли стукались о пол, пока Фурину вновь выпрашивали отдать один из танцев. Младшая посмотрела на юношу с пренебрежением, но, встретившись с ним взглядом, заметно оробела и даже покраснела. Она посмотрела на сестру, а та кивнула, считая, что подруга может отдать один из своих танцев очаровательному джентльмену, который был подозрительно похож на того юнца, что поцеловал руку Фокалос. Бедняга, видимо, спутал близняшек, которые и одеты были похожим образом. Фурина решила одеться в обычное шёлковое платье, которое ярким треугольником сходилось на её талии. Открытые плечи, руки и спина — издалека её платье и правда можно спутать с тем, что носила Фокалорс. Старшая сестра хихикнула, когда юноша начал оглядываться то на неё, то на сестрицу, важно задравшую нос. Загремел оркестр, знаменую начало утомительного вальса. Медленно, словно выводя буквы на письме, закружил смычок по виолончели, которая отзывалась скрипом, успокаивающими раскатами грома ложившимися на душу. Фокалорс закрыла глаза, глубоко вздыхая.        Если бы только она умела так искусно и естественно уходить от проблем, как это делала сестра… Одно движение веера — и та преображалась, становлюсь другим человеком. Той, кому не ведомы проблемы дома, возраста, страны… Фурина жила настоящей беспечной жизнью обычной девушки-институтки, которая не стала водружать на себя такие сложные размышления, как мысли о состоянии семьи, обречённости манерами и образованием, догадками о недавнем убийстве, которое может затронуть и их жизнь тоже; о неведомом скором отъезде Клоринды, о замужестве, в конце концов… Девушка вздохнула, сохраняя на лице нежную улыбку. Внешне её часто сравнивали со статуей. Фокалорс погружалась в себя, пока на девичьем лице красовалось одно и то же выражение лица - спокойствия, некой блаженности и глубоко раздумья, которое развеивалось с трудом. Девушка не могла не думать, вечно пребывая между двух миров. Настоящий момент казался скучнейшей пыткой, а собственные фантазии — таким ярким аттракционом и представлением, что каждый раз, путешествуя по осколкам воспоминаний о прочитанных книгах, Фокалорс всё дольше оставалась в этих несуществующих мирах, разделяя ношу главных героинь. Редкие книги, написанные о вымышленных мирах, пропускали в печать, и ещё реже — их разрешали приносить в Институт, не подвергая цензуре и запрету. Отчего бродить между буквами стало таким желанным и занятным делом, что ученица ощущала, будто бы ещё немного, и у неё кончится этот воздух, эта возможность чтения ускользнёт от неё невиданной птицей из Края дикарей. Крупицы тех моментов свободного времени, что ей удавалось проводить в зале библиотеки, дарили девушке долгожданный душевный отдых, позволяющий забыться в череде одинаковых проблем. Вот она помогает младшим подшивать собственные чулки, вот она рисует очередные угольные штрихи на чужом холсте, вот она музицирует с сестрой, гуляет по саду, повторяя язык цветов, советует девушкам выбор цвета платья на основе колонки астрологических прогнозов… Ночь, редкие моменты утра и подобные мероприятия служили местом неожиданных раздумий, некой передышки и случайно пойманных на себе пренебрегающих взглядов. Она услышала шум юбок впереди, который внезапно замер и остановился перед Фокалорс беззвёздным небом тёмного вечера. — Ах, Клоринда! — прошептала она, делая реверанс. Девушка протянула руки к подруге, заглядывая той в слегка печальные глаза. Сонное наваждение собственных мыслей мыльно расплывалось в уставшем разуме. — Как проходит вечер, дорогая? — Всё чудесно, милая Фокалорс, — ответила реверансом выпускница. Её пальцы сжали чужие, перебирая их, не смея поднять глаза на свою подругу. — Но, признаться честно, у меня ужасно болят ноги, — чуть наклонилась высокая и статная Клоринда, улыбаясь. — Позвольте украсть вас, мадмуазель Фокалос, — потянув на себя девушку, чуть низким голосом проговорила Клоринда.        Хихикая, девушка повиновалась жесту подруги, уносясь в атмосферу праздника. Словно шагнув в плотный пузырь разноцветного вихря восковых мелков, ученица вспомнила данное накануне обещание. Это же последний бал Клоринды! Значит, провести его нужно так, чтобы завтрашняя Фокалорс прокляла свои туфли, вспоминая того обувного мастера в смешном парике всеми непозволительными для леди словами. Это же бал! Вечер, когда душа управляла рассудком, вылетая из груди пляшущим огнём страсти и тонкого искусства танца. Момент, когда стоит насладиться настоящим, словно это мгновение никогда не вернётся, ускользнув драгоценным камнем потерянной серёжки. Это день, когда стоит отбросить все привычные печали, отдавая всю себя своей давней подруге, словно она и есть самая-самая главная проблема институтки, словно мир сходится только на одном человеке, которому нужно срочно подарить наилучшие воспоминания непрекращающегося танца и череды смеющихся бесед.        Клоринда всё вела свою подругу по залу, поворотами и пируэтами огибая стоящих в нём неподвижных истуканов — это влюблённые мальчишки замирали при виде улыбающихся незамужних красавиц. Конечно, иногда подобные мероприятия вызывали страшные споры светских представителей общества, которые злобно осуждали или, наоборот, горячо поддерживали данные балы. «Как это так! Где это видано, чтобы молодые люди до окончания учебных заведений встречались под одной крышей, танцуя и выпивая шампанское, да ещё и за счёт спонсоров!», «Возьмите Мондштат — город Свободы — вот с него и нужно брать пример! Люди там не боятся выйти на улицу без шляпы и перчаток, это и есть эталон, к которому нужно стремиться! Ваши манеры — бред! Ваши законы — бред!» — читала Фокалорс в одной из статей, которая была написана особой машиной, синтезирующей слова людей в печатный вариант текста. Внимательно выводя буквы, машина переносила на бумагу жаркий спор, возникший между реформаторами и консерваторами. Конечно, девушку очень интересовал исход этого спора! От решения этих мужчин зависит, сможет ли она посещать улицу без присутствия старшей дамы над ней и сможет ли покидать стены института, не укутываясь в тонны слоёв одежды, словно обрастающей слоями шерсти вокруг тела Фокалорс. К слову, винить мальчиков ученица Института не могла — девочки сегодня и правда выглядели просто потрясающе! При одном только взгляде на них, так поднималось настроение, будто бы они походили на воздушный зефир в реке сладкого молока с мёдом, ночным теплом укутывающий в… — Смотри, Фокалорс! Это же Фурина! Пройдём к ней? — повернулась Клоринда, повышая голос. Выпускница чуть наклонилась к своей подруге, которая тут же засияла радостным предвкушением новой встречи с сестрой. Она не видела свою младшенькую всего, как казалось самой девушке, несколько минут, а та уже успела преодолеть половину залы, усаживаясь в золотистых креслах рядом с кофейными столиками.        Из-за роста Клоринды Фокалорс не смогла сразу разглядеть свою сестрицу, вытягиваясь на носочках. Крайне непозволительное поведение, но такое забавное и милое, что вызвало лёгкий смех у выпускницы. Она немного прошла вперёд, пока перед ней расступались люди. За узкой, но крепкой спиной Клоринды виднелось немногое — лишь люстры танцевального зала и бортики шляпки девушки спереди. Улыбаясь во все зубы, Фокалорс пыталась выглянуть из-за плеч своей подруги, но всё было без толку — пока тёмные шёлковые перчатки не потянули руку ученицы вперёд, раскрывая той больше пространства для вида, пока фиолетовые глаза мягко не взглянули через плечо, пока пара молодых людей, облачённых в праздничные мундиры, не прошла мимо дам, отпуская приветствие, картина с присутствующей там сестрой не включала в себя…

Взрослого мужчину.

       Его рука мягко лежала на подлокотнике кресла, расслабленно покачиваясь от слабого смеха. Его белоснежные зубы и узкие губы утопали в вытянутом бокале шампанского, которое тот пил постепенно — скорее из вежливости, чем из жажды. Его ноги были скрещены, а на подошве длинных офицерских сапог красовалась гравировка — не многие могут позволить себе такую роспись, уходящую выше, до самых колен. Его глаза были сужены в ухмылке, а уголки рта приподняты - мужчина явно наслаждался вечером, пока вокруг него танцевало и ворковало столько женщин и дам. Его длинные, спадающие небрежным каскадом позади шеи и на его широкую грудь, явно собранные в хвост позади, белоснежные волосы, были заколоты, ещё и перьевой заколкой — знак отличия знати в Фонтейне. Его форма пестрила синими красками, изысканными нитями, шитыми рисунками, вязанными рюшами… Его игривый, внимательный, пожирающий и стойкий взгляд был направлен на одну девушку.

Фурину.

— Это месьё Нёвиллетт, — огласила Клоринда. — Столько шуму вокруг него собралось за сегодня, не находишь? — усмехнулась та, смотря на младшую ученицу, которая что-то усердно обсуждала с ещё одним мужчиной, стоящим вполоборота к Фокалорс. Незнакомец изредка вскидывал руками в укороченных чёрных перчатках, на что сестрица взрывалась активными жестами и раскрасневшимся лицом.        Господин Нёвиллетт не отрывал своего взгляда от её сестры, хищно следя за каждым движением. Господин Нёвиллетт был явно заинтересован её сестрой, так по-детски забывшейся в споре.