Сердце, дышащее мечтой

      Музыка лилась своим чередом, наполняя зал лёгким звучанием клацающей мелодии учительского пиано. Клавиши инструмента ритмично спадали и поднимались под напором пальцев преподавателя танцев, который повторял простой счёт, с присущим мужчине грубоватым акцентом. Его голос осип: через раз он прокашливал першение в горле, что значило лишь одно — скоро конец урока. Месье, или, как он сам предпочитает себя называть, Герр Берг, всегда отдавался своему делу. Его зрелое лицо, исписанное инеем морщин, не теряло привычной хмурости и иностранной надменности, но лишь приобретало новый оттенок строгости в стенах зала для бальных уроков. Казалось, что глаза его были повсюду: «Лоретт, выше ноги!», «Розалина, следи за лицом!», «Мэрион!!!», слышалось тут и там. Он всегда находил комментарий, стоило девушкам расслабить хотя бы один мускул на их руках или слегка сгорбить спину под тяжестью непрерывного танца. Ни что не могло ускользнуть от «Monsieur Finch-Aigle», получившего это прозвище за свой большой нос и срывающийся при крике голос. Возможно, подобные насмешки были непозволительны будущему поколению аристократии Фонтейна, примерным гражданкам светского общества и образцовым матерям, но, справедливости ради, подобные детские шалости не выходили дальше обычных разговоров за закрытыми дверьми. Было это то ли из-за вспыльчивого нрава Герр Берга, то ли из-за воспитания, вложенного в девичьи умы, Фокалорс не задумывалась, списывая редкие замечания учениц на обессиленное беззлобие.       Финчем его звали, потому что одна из настоятельниц пансионата не сразу поняла, что «Финч» — это личное имя господина Берга, но никак не его фамилия, обращаясь к нему так около месяца, и этот случай показался институткам настолько смешным, что клеймо забытой фамилии пристало к преподавателю само по себе. Он также был одним из немногих преподавателей-мужчин в Институте Благородия, вдобавок к тому — приезжим. Пускай нрав Месье Финча отличал его от других, более сдержанных и по-фонтейновски воспитанных преподавателей, к примеру, литературы и тейватского языка — Месье Ришара, арифметике и геометрии — Месье Тюма, и естественных наук — Месье Пате, это не мешало ему стать одним из тех, кому восторженные и особо впечатлительные ученицы, потерявшие отцов или отчаянно желающие выйти замуж, посвящали любовные письма, которые они читали на общем вечере поэзии. В тусклом пламени камина их щёки горели краснее гор Натлана, а голос подрагивал синхронно треску огня. Фокалорс и другие выпускницы глубоко и печально вздыхали каждый раз, стоило им понять обёрнутое в ямб признание в вечной верности. Конечно, отношения такого рода были недопустимы, и девушки могли потерять своё место за столь неуместные чувства, но выбор «фаворита» преимущественно среди старших выпускниц поощрялся, и настоятельницы закрывали на это глаза. У Фокалорс «фавориткой» была Клоринда — в юности она посвящала ей стихи и спала в обнимку с подаренным ранее платком с веточкой розмарина… Подобные воспоминания вызывали в сердце девушки стыд, особенно потому, что Клоринда знала о чувствах своей юной подражательницы, но, тем не менее, взяла её под попечительство, и даже стала институтке подругой. Доброе, открытое сердце холодной на первый взгляд Клоринды стало одним из стимулов к успешному обучению внутри стен заведения. Иногда Фокалорс охватывали переживания, как же себя чувствовала её старшая и что будет делать сама де Фонтейн, когда к ней подойдёт юная девочка с «признанием» на салфетке. Но ничего кроме понимающей улыбки и трепета за столь невинное создание перед собой не приходило на ум. Потому Фокалорс для себя решила, что лучшей стратегией будет просто подружиться с маленькой фантомной девочкой, как ранее это сделала Клоринда, а до неё это провернула Навия… — Nein! Nein! Nein! Nein! Nein! Nein! Nein! Nein! Nein! Nein! Nein! Nein! Nein! — кричал преподаватель, краснея с каждым новым «нет». Фокалорс вздрогнула и повернулась, с испугом смотря то на мужчину, то на Мэрион, которая стыдливо опустила глаза и почти плакала от накинувшегося на неё чужого гнева. — Так не годится! Вы не уметь двигать ногами! Вы не уметь двигать руками! Вы вообще ничего не уметь! Как вам было дозволено танцевать с мужчинами, если вы не мочь поднять свою голову?! — с каждым словом он всё больше махал руками, наклоняясь к уху ученицы ближе и ближе. Остальные в зале замерли в ожидании следующего, более тяжёлого наказания. Месье Финч не чурался розги, мог толкнуть, ткнуть и даже дать пощёчину ученицам, которые не слушались его. И каждый раз, замахиваясь над девушкой перед ним, его губы складывались в белую линию, а глаза почти лезли на лоб.       Институтки практиковали простой контрданс — новое внезапное веяние современной моды на балах. Но, поскольку девушки не могли учить мужские партии, их партнёр по танцам был воображаемым, неосязаемым призраком рядом с каждой. Конечно, в такой толпе и с таким заданием кто-то совершит ошибку. И конечно, за ошибкой последует наказание, как за любой другой проступок в стенах Института. Пролитые на бумагу чернила, неправильно решённый пример, запинания при чтении, потеря наперсника, незаправленная постель, мятый подол платья, слишком громкий смех или разговоры, слишком долгий взгляд в окно — всё это вносилось в дисциплинарный лист каждой ученицы, что аккуратно складывался в кожаную папке-досье класса. И потом, в конце месяца или семестра, институтке выносился приговор. Несколько таких публичных выговоров могли послужить причиной для отчисления девушки или запрета на посещение семьи и города. А в преддверии зимних каникул это взыскание было самым страшным кошмаром для каждой из юных дам. — Ох! Как я устал! — слышались фразы на фонтейновском языке посреди лающей речи на мондштатском. Мужчина не стал бить одноклассницу, он просто схватился за голову и плюхнулся на табуретку у пианино. — Вы все… Бездарности! Ох, я увольняться… Я увольняться, и пусть вас учить эти дилетанты! Прямо перед экзаменом, вы меня не найти! Вы ничего не сдать и не покинуть стены этого Института! И всё это будет её вина! — он показал пальцем на девушку, которая опустила голову, покраснев и едва сдерживая слёзы. Она сжимала свои пальцы, которые, наоборот, побелели от напряжения. — Все свободны, — произнёс он с отчаянием и с заметной усталостью. Он слабо махнул рукой, что-то бормоча себе под нос. Девушки выстроились в ряд, не обменявшись друг с другом и взглядом, и синхронно поклонились учителю. Одна за другой, они собирались покинуть зал, дабы спешно переодеться для обеденной прогулки, но тут двери танцевальной комнаты отворились.       Фокалорс стояла третьей с начала, и потому не видела, кто зашёл. Но по вскочившему со своему места месье Финчу, она поняла, что это был кто-то очень важный. В комнате висели зеркала напротив танцевальных станков, прямо как в лучших репетиционных студиях театров балета и оперы, и, украдкой глянув в отражение, она глазами нашла силуэт директрисы института среди белоснежных колон по ту сторону зала. Девушки синхронно поклонились и повернулись спинами к зеркалу, чтобы выслушать внезапную речь старшей настоятельницы. — Доброе утро, дорогие ученицы, — строго начала свою речь женщина. Она была из тех немногих преподавателей, на которых смотреть не разрешалось, разве только после приказа самой директрисы. Потому Фокалорс упёрла взгляд на свои танцевальные туфли с лакированным носиком. — К сожалению, повод, по которому я внезапно собрала вас здесь… — она, кажется, обернулась на других подоспевших настоятельниц, которые тут же поздоровались с ней и стали рядом. Женщина глубоко вздохнула, — совсем не радостный. Сегодня утром, а вернее, всего пятнадцать минут назад, я получила письмо от городской мэрии. Элинор, зачитайте его, прошу.       Директриса обратилась к одной из молодых учительниц по французскому. Девушка сама недавно окончила Институт, затем прошла обучение у других преподавательниц здесь, а уже учила младшеньких грамоте и анализу текстов. Что, к слову, представлялось Фокалорс достаточно похвальным, но так же и немного непонятным: ни за что в своей жизни она бы не связала свою жизнь со стенами этого заведения более, чем было ей отведено. — Итак… — начал взволнованный тонкий, но мелодичный, голос Элинор, леди Мейжор. — К сведению преподавательского состава Института Благородия Кур де Фонтейн, настоящим заявляется: в связи со скоропостижной смертью месье Мэра Дюпона, в городе-столице Кур де Фонтейн, Кур де Фонтейн или же Фонтейн la ville, состоится масштабная похоронная процессия в 9 часов утра 45 минут по центральному времени, 28 ноября. Настоятельная просьба утвердить участие учреждения заранее, с южного входа городской ратуши… Леди Мейжор замолчала, опустив голову и немного покраснев. — Как вы знаете, месье Мэр Дюпон де Фонтейн был одним из покровителей нашего института. Его ныне вдова, мадам Дюпон, сама училась здесь, в этих стенах, и была одной из тех, кто выступал против изменений канонов женского образования, и во многом благодаря её усилиям, мы сохранили прежний вид Института Благородия, несмотря на приказы Дворца. Но это далеко не всё! Месье Дюпон многократно жертвовал деньги на развитие нашего учреждения, как и подобает образцовому гражданину. Он вкладывался в будущие поколения — в обучение юных дам, которые бы стали жёнами его сыновей, а затем матерями его внуков… Потому завтра в шесть утра мы уезжаем на похоронную процессию. Занятия будут приостановлены вплоть до послезавтра. В свою же очередь, дорогие дамы, я рассчитываю на вашу разумность и догадливость. Сегодня каждая из вас обязана будет написать свод правил поведения учениц института на выходе в город, затем бумаги будут оценены и преподаватели выберут тех, кто станет представлять Институт Благородия во время процессии… — она строго, наверняка задрав острый нос, осмотрела девушек. — До тех пор, до свидания.       Она удалилась за дверь, сопровождаемая шорохом платьев и юбок кланяющихся учениц. Девушки подняли головы, рассматривая растерянные лица друг друга. — Как вы уже поняли, к выходу в город допущена только старшая группа, — начала свою речь леди Мейжор. Её голос немного дрожал, она мяла собственные пальцы в ладонях. — Настоятельно рекомендую вам подготовить одежду заранее, потому как, я верю, что каждая из вас окажется завтра в карете в город… — громкость её голоса постепенно затухала с каждым сказанным словом, но искренняя убеждённость в правдивости собственных слов придавала веса застывшей в воздухе надежде. Она улыбнулась, скромно взглянув на девушек исподлобья. — Элинор, — слабо обратилась к ней мадам Оттнит. Она потёрла переносицу, взмахнув рукой. Видимо, настоятельница провела утро в жуткой нервотрёпке.       Леди Мейжор тут же выпрямилась и запрокинула голову, строго осматривая девушек. Фокалорс и другие поклонились преподавательнице, спешно удаляясь в спальни.

***

      Карета как всегда пошатывалась, и вместе с ней, подражая движениям волн, качались сидящие на местах девушки. Их тёмные чепчики обрамлял белоснежный рюш, который девушки сделали самостоятельно, и каждый из этих рюшей был лично проверен Мадам Директрисой на уместность: «Mesdemoiselles, вы представляете своим внешним видом, лицом и манерами не только ваш славный род, но и, собственно, Институт Благородия. Оценки, выставленные воспитательницами в этот день, повлияют на отпускные, которые я вам выдам на предстоящих зимних каникулах. Надеюсь, что вы сможете в очередной раз доказать общественности, что в стенах нашего заведения вы оказались не случайно». Возлагаемый педагогами на институток груз ощущался кандалами на шее. Серые, понурые и тяжело вздыхающие, девушки слились в одну большую волнующуюся молчащую фигуру. Ещё недавно их выход в город был наполнен волшебным, волнительным ожиданием и восторженной лёгкостью — подумать только! они наконец-то покидают стены института! Платья, давно забытые на дне сундука с одеждой, обретали новую жизнь, подлетая на одеяла кроватей. Из-под столов поднимались любимые яркие духи, белоснежная пудра, фамильные украшения, подобранные с исключительно женской точностью, способные рассказать о девушке больше, чем злые речи завистливых служанок и старых дам, служили одной цели — произвести незабываемое впечатление на сокурсниц, преподавателей и, конечно же, юных господ из Корпуса. Но «сегодня отличалось от вчера», как сказала бы мама Фокалорс. Оборачиваясь на знакомую дорогу, институтки думали об одном: прошлая жизнь теперь — упорхнувшая от них нежная птица, чьё присутствие будет ласкать их дорогие воспоминания, но никак не трагичную действительность. Фокалорс, признаться, уже забыла и о страшном заголовке, и о загадочной кончине такого важного человека, почти что однофамильца её семьи, месье Мэра Дюпона-де-Фонтейн. Возможно, ей стоило проявить больше благоразумия и уважения к дому Дюпон, отослав сочувственное письмо от своего имени? Вот только мысли её были заняты сестрой и её безрассудным поведением, а не родительским учением об этикете… — Приехали, — крикнул кучер. В подтверждение его слов, карету качнуло, и девушки недовольно заохали, поправляя свои наряды. — Ох, Архонты, дайте мне сил справиться с гневом, направленным на невоспитанных крестьян… — прошептала одна из воспитанниц. Её звали Розалина, и пускай имя, данное матушкой, таило в себе исключительно нежное, словно журчащий у поляны ручей, звучание, характер сей девицы Фокалорс страшно не нравился.       Кучер помог им выйти из кареты. Как и ожидалось, на улице было холодно и влажно: недавний дождь оплакивал погибшего вместе с гражданами, собравшимися на процессию. Пускай улица, где остановилась карета институток, походила больше на забытый солнечным светом тухлый закуток бесконечных улиц Фонтейна-la ville, уже отсюда проглядывалась толпа, монотонно шедшая потоками обеспокоенных горожан. В их руках были цветы, портреты мэра, деревянные фигурки лошадей, поездов и машины правосудия. Казалось, что жизнь столицы встала, словно забытые часы — редкие лавки горели светлыми окнами на улицах, заполненных людьми, подобно звёздам на одиноком небосклоне над пепелищем. Не было видно ни одной кареты или телеги, словно всех лошадей оставили где-то за пределами города, чтобы они не напоминали о любимцах месье Дюпона и его маленькой страсти к скачкам. — Юные дамы! — хлопнула в ладоши мадам Седиль. На её глазах, кажется, были слёзы. — Прошу вас разбиться на пары. Я распределю их порядок.       Фокалорс сразу повернулась к другим девушкам. Розалина тут же схватила под руку свою соседку, застенчивую Мэриону, что не могло не радовать — одним жужжащим под ухом вечно недовольным шмелём меньше. Полин, самая младшая из старшеньких и самая бойкая из характерных девчонок, оказалась в паре с Сюзеттой, попавшей в институт по программе помощи крестьянским девушкам. Они двое, кажется, очень сдружились, ведь у отца Полин были фруктовые хозяйства, а Сюзетта вышла из семьи, владевшей винокурней. Тут Фокалорс увидела перед собой руку. Это была улыбающаяся во все зубы Лоретт, настоящее солнце среди этого пасмурного неба. Её непослушные кудри спадали ей на лицо, выбиваясь из-под чепчика.       Фокалорс обернулась на мадам Седиль, но та была занята разговором с часовым жандармом. Видимо, из-за такого скопления людей, сопровождать юных наследниц титулов их родителей, будут не хуже гроба месье Дюпона. Наверное, эта новость должна была обрадовать девушку, потому как всё же ей не хотелось оказываться внутри непредсказуемой стихии толпы граждан Фонтейна, но, ей также претило чувство надзора, которое сопровождало её всё обучение, а оттого и всю её недолгую жизнь вдали от родителей. Вздохнув, она посмотрела на небо.       Строгие шпили в прошлом белоснежных зданий кольями подпирали, казалось бы, спадающее на землю небо. Природа стенала вместе с процессией, начинавшейся у городских ворот. Гром сопровождал тяжёлые удары барабанов, и город ухал вместе с ними, поднимаясь и опускаясь, пока унылые завывания скрипок заглушали скрип раскрытых деревянных ставней. Где-то слышались всхлипы, возгласы и рыдания. Речь, почти сбившаяся на шёпот, казалась непозволительной роскошью: о чём можно говорить, когда всё, что приходит на ум — разрушение, конечность и безнадёга? — Девушки, прошу за мной, — скомандовал жандарм. Выстроившись согласно плану, институток замкнули преподаватели. Спереди была мадам Седиль, сзади мадам Пашив. Привычная тишина сквозила холодом и тоской, замершие в воздухе слова отзывались в спешных шагах воспитанниц.       Процессия двигалась медленно, как и подобает подобным мероприятиям. Не каждый день умирал кто-то из знатных господ, тем более таких лиц, кому были обязаны многие простые граждане. Именно в их глазах месье Мэр был настоящим героем: он боролся за право рабочих на выходной, ограничил пребывание детей на местной фабрике, выступал против урезания образовательных программ молодым людям, разрешил мелюзинам и женщинам выступать активными слушателями в университетах — словом, он был настоящим несущимся поездом революции. Каждый приказ, отпускаемый Его Светлостью, служил людям. Каждое слово, произнесённое этим человеком напоминало о его праведной цели, да с такой светлой яростью, что в скором времени, Парламентский Совет и Дворец Мермония тут же наполнился идейными поклонниками месье Депон-де-Фонтейн. «Случись что, господин Мэр защитит своих граждан», в это верили все жители города. И ведь их господин действительно боролся за справедливость, отвечал на безразличие радушием, на злобу добротой, на ярость — принятием. Пока был жив он, в воздухе столицы ощущалась надежда, вера в изменения, словно общество стояло на пороге масштабного открытия. И ведь на веку Месье Дюпона действительно произошло потрясение, изменившее жизнь всего региона: инженеры построили машину, способную выносить судебные приговоры! В тот день Фокалорс и Фурина были ещё малышками, но даже так, они ощутили взрывное счастье и гордость, шедшую от родителей и гостей их фамильного поместья. Это был большой праздник, настолько значимый, что прибыли даже иностранные послы! Улыбка, озарившая лицо господина, навеки застыла на холсте, где была изображена цветастая праздничная площадь, солнечный день и поднятые в воздух руки ликующих горожан.       Но сейчас, Фонтейн-la ville стал другим. Фокалорс всё же надеялась, что эта унылая, тяжёлая, широкая вуаль, укрывшая город, сохранится в городе ненадолго. Что вот-вот, может, не сразу после похорон, но через неделю, обычная жизнь станет на свои рельсы. Что снова помчатся на газетах радостные заголовки, что в завтрашнем дне их будет ждать новая, не менее светлая фигура на посте мэра, чьи руки посадят семя веры в лучшее в почву разбитых сердец горожан.       Линейкой выверенная толпа, шедшая у гроба погибшего, отрезвляющим громом проходила по улицам Фонтейна. Согласно строим правилам, которые только силились в моменты подобных утрат, в начале строя шли жандармы. По речи однокурсниц позади неё, Фокалорс поняла, что это был отряд рыцарей мадмуазель Шеврёз, самой грозной стражницы города. Её титул был заработан не только подобающим поведением семьи и пожертвованиями в казну города, но и исключительной подготовленностью самой девушки и её отряда, состоящего, в основном, из других женщин-солдат. Господин Мэр был убеждённым человеком, кто считался с каждым, достойным уважения, и мадмуазель Шеврёз была одной из них. Иногда, процессия останавливалась, дожидалась трёх выстрелов из ружей жандармов, и только затем продолжала унылое шествие. Оглушительные фанфары прощания ощущались взрывающимся груди снарядом, навсегда впечатывая простую мысль: «месье Дюпон мёртв».       Затем, шли венки из любимых цветов, белоснежных лилий, несли мальчишки из Корпуса Легионеров. Они были ещё совсем юны, но даже по прошествии такого долгого часа, их руки не дрожали под весом горя и воспоминаний — месье Мэр часто навещал будущих мужчин, устраивая нравственные вечера, где зачитывал им наказы от самых высоких офицеров Фонтейна. За мальчишками шёл оркестр, и только после него сам месье Дюпон, пускай несли его не собственные ноги, а родные сыновья, надевшие парадные мундиры. Семья, сопровождающая своего отца в его последний путь, тихо шествовала рядом. Где-то позади них были те, кто, непосредственно, работал вместе с Мэром, меняя город, а вместе с ним и весь регион. Там, среди чиновников, советников Парламента, владельцев заводов, был и сам господин Нёвиллетт; это Фокалорс услышала от Лоретт. Говорят, он и месье Дюпон очень дружили. И, по словам чужих языков, именно благодаря решениям месье Нёвиллетта, господин Мэр так вырос в глазах общественности. Фигура Лорда была неоспоримо влиятельной: он занимал пост Верховного Судьи ещё задолго до прихода четы Дюпон-де-Фонтейн к власти. Удивительно, что, столь важный человек так щедро поделился народной любовью с кем-то, кто не входил в его родню. Но были ли родственники у месье Нёвиллетта вообще — никто точно сказать не мог. Выходит, по крови он был одинок, но решил обложить себя людьми, сроднившимися с ним по духу? Как он переживает эту потерю? Тяжело ли ему так же, как и Фокалорс, и другим жителям Фонтейна? Наверняка, он чувствует эту печаль троекратно…       И только после всех них, сколь-нибудь родных месье Дюпену людей, наконец-то шли легионеры, вчерашние глупые пройдохи, и побледневшие от тяжести корсетов юные дамы. Одеты они были скромно: чепчики, обычные тёмные сарафаны с рюшем на рукавах, и шёлковые белоснежные перчатки. Но Фокалорс то и дело ловила на себе взгляды, что лишь сильнее утяжеляло её сердце — неужели глаза людей вокруг могли смотреть куда-то кроме гроба, качающегося впереди…       Процессия встала.       Гроб положили на украшенный цветами подиум, к которому начали подходить ближайшие из окружения покойника люди, чтобы попрощаться. Отведённого им времени хватило, чтобы простая толпа подоспела к речи молодого господина, вышедшего на сцену перед гробом. Вдруг, волна вздохов прокатилась по площади перед ратушей.       Фокалорс сощурилась. Этот месье был ей знаком. На секунду, она подняла голову, вытягивая шею, чтобы лучше рассмотреть того, кто вызвал такой возбуждающий эффект на публику, что тут же начала переговариваться, шептаться и даже возмущаться вслух. И ведь точно же… Это тот самый нахал, не пропустивший ни одной юбки на балу! Теперь уже и общее возмущение толпы, которое несло в себе несколько иную причину, чем у людей вокруг, передалось девушке, сжавшей в кулаки ткань юбки.       Его мужественные, исключительно точёные черты лица омрачали светлые неровные молнии шрамов. Даже с такого внушительного расстояния от трибуны, за которой выступал месье, Фокалорс видела уходящую под воротник рваную тёмную полосу, начинавшуюся где-то сбоку шеи мужчины, и институтка вдруг подумала о том, какой ужасной была предшествующая шраму рана, и как же долго она заживала, и какими гладкими и блестящими, почти розовыми у неё должны были быть уродливые края, сращивающиеся с лоскутами бледной кожи вокруг… Его скула была графично очерчена следом от плети, подобно драматичному мазку художника, прямо под прищуренным правым глазом. Девушка не могла рассмотреть поближе его точный профиль и отличительные детали внешности, но ей хватило жутких отпечатков былых сражений, непредназначенных для её неподготовленных глаз. Она обернулась на подругу, но Лоретт прикрывала лицо белоснежным носовым платком, тихо всхлипывая. Фокалорс сжала её руку в своей, переступая черту разрешённых скромных жестов, дозволяемых будущим леди в обществе. Но сердце её было спокойно: никому и в голову не взбрело бы осмотреться по сторонам, отрывая взгляд от месье офицера на сцене.       У него были смольно-чёрные волосы, прикрытые такой же чёрной кепи с красным лавром. Его военный мундир отличался от тех, что привыкла видеть институтка. Обычно, находившиеся на службе офицеры носили синие, серые или голубые доломаны, а этот был одет в красно-чёрную форму, где каждому цвету отходила своя половина. Угловатое пальто с матовым стоящим воротом, высокие сапоги, подобные тем, что носил месье Нёвиллетт в тот вечер, кожаные чёрные перчатки — этот господин явно не отсюда… Но он не был похож на жителя Ли Юэ, не мог же он прибыть из другой страны, ведь его манеры, пускай и весьма грубые, походили на жителей фонтейна, нежели шёлковой столицы. — Mesdames et Messieurs! Прошу вас уделить мне минуточку вашего внимания, — он поднял руку, прислоняясь к микрофону. Его голос был одновременно сладок, но столь хрип, что кряхтение усилителей звука тут же успокоило толпу. — Благодарю вас за проявленное терпение, — мужчина прочистил горло, отвернувшись от микрофона. Затем, выпрямившись, заговорил вновь. — Позвольте представиться тем, кто лично со мною не знаком: меня зовут месье Дюк де Меропид, так же известный как Дюк де Рузле, — его тон сменился на недовольный, он поднял глаза на толпу. — Что не является моим настоящим именем, потому, попрошу вас не использовать эту форму, во избежание недопонимания и проявления неуважения ко мне, — эту часть своих слов он произнёс так быстро и монотонно, что Фокалос показалась, что за него стал говорить другой человек.       При упоминании фамилии месье, по толпе прошёлся разрозненный удивлённый вздох. Месье на сцене выдержал паузу. — И я был другом многоуважаемого господина Дюпона-де-Фонтейн. Я, как и каждый, кто находится сегодня на площади, во многом обязан ему. Моим положением, достатком, покоем, даже именем — я в непомерном долгу перед месье Мэром. И сегодня, я бы хотел почить его память, зачитав некролог от имени месье Дюпона… — Кто убил месье мэра?! — внезапно раздался взволнованный хриплый мужской голос.       Фокалорс пересилила желание обернуться, чтобы посмотреть на осмелевшего горожанина. Произнесённые им слова тяжким невидимым смогом витали над головами каждого из присутствующих на площади. В толпе поднялся шум, кажется, человек, повысивший ранее голос, объяснялся с людьми вокруг. Лоретт растерянно посмотрела на Фокалорс, отняв от лица платок. Её глаза вновь наполнились слезами, губы исказились в немом болезненном стоне — её отец работал на господина Мэра, оттого, семья её была исключительно близка с почившим. — Прошу вас! Пожалуйста, послушайте! — месье де Меропид выставил руки вперёд, оставив некролог на кафедре трибуны. Он смотрел куда-то вдаль толпы. Затем, опустив голову, вздохнул. — Дорогие жители города Фонтейн! Как почётный гражданин, и крайне заинтересованное в успешном расследовании лицо, я лично ручаюсь за тот факт, что дело об убийстве месье мэра Дюпон-де-Фонтейн продвигается, согласно собираемым уликам и работе наших доблестных сыщиков! — по мере утяжеления значимости его слов, люди на площади вновь замолчали, по-хищнически жадно вслушиваясь в речь месье де Меропид. — Подробный доклад о новых деталях дела, вы сможете лично услышать из уст мадам де Меруси в конце моего выступления. От сих, позвольте мне продолжить. Итак, месье Дюпон родился в семье до прежнего времени неизвестной, и исключительно скромной… — Как вы смеете! В этот день, вы должны не читать некрологи, а четвертовать преступника! Вот — настоящая память о погибшем! — Историю господина Мэра мы знаем наизусть, он был героем города! Расскажите нам то, чего мы не знаем! — Месье Нёвиллетт! где ваша хвалёная справедливость?! Разве справедливо, когда вашего друга хоронят в закрытом гробу, а его убийца гуляет на свободе?! Это вы зовёте справедливостью, месье Нёвиллетт?! — Прошу тишины! Взываю к вашей разумности, уважаемые граждане! — голос месье де Меропид едва выстаивал против воплей толпы. — Прочь со сцены! Вы преступник, месье Рузле! Даже после Его смерти, вы не заслуживаете стоять рядом с Его гробом!       «Прочь! Прочь! Прочь!», кричала толпа.       Фокалорс всё-таки обернулась, когда услышала надвигающийся топот. Простые люди, занимавшие площадь позади неё, взбунтовались. Мужчины пытались пробиться сквозь живой щит стражников, поднявших на них деревянные дубинки. Кто-то из солдат схватился за саблю, препираясь с женщиной из толпы. На улице стоял такой шум, что девушка хотела закрыть уши рукой.       Раздался выстрел.       Оглушённая, институтка тут же обернулась на сцену. Месье де Меропид стоял за трибуной, словно ничего не произошло. Его руки были опущены. Позади него тонко струился устремлённый ввысь серого неба дым из ружья, слышалось, что оружие перезаряжали. Но стрелка видно не было, по крайней мере, самой Фокалорс, потому что стояли институтки вдоль сцены, что было слишком близко, чтобы заметить даже гигантский венок из белых лилий, окружавший гроб. На лицах сокурсниц отразился ужас, застывший уродливой бледной маской на их лицах. Слабость пронзила ноги Фокалорс, в ушах ещё стоял свист пули, грудь дрожала изнутри. — Я призываю к тишине, — легко сказал мужчина. Голос месье не изменился, словно стрельба в центре города для него была обычным явлением, как утренний дождь осенью. — На разрешение дела брошены все силы полиции и жандармерии, сыщиков и следователей города Фонтейн, региона Кур де Фонтейн, а также приглашённых иностранных специалистов. Прошу вас не тревожиться неизвестностью, потому как, в скором времени, каждому из вас будет доложено о настоящем положении дел…       Выслушав его, толпа не решалась продолжить свою вольность. На время, пока голос месье де Меропид складно, пускай и весьма некультурно для человека его чина, лился из усилителей звука, Фокалорс успокоилась, словно позволила телу отдохнуть после тяжёлого дня. Забылся страх от жестокой силы полиции, забылась гневная волна, настигавшая её со спины, забылся неожиданный залп ружья, оглушивший само сердце девушки.       Только затем, чтобы вспыхнуть вновь.       Люди сзади принялись налегать на жандармов с новой силой, уже не стесняясь распускать кулаки и кидаться вещами в сторону сцены. Их возражений уже было не различить, не разобрать среди общего рёва. Крики смешались с ругательствами и проклятиями, стонами от боли и хлёсткими ударами саблей о воздух. Отвернувшись в последний момент, Фокалорс услышала мерзкий град опустившихся на землю рядом каплей чужой крови. Ужас накрыл девушку с головой.       Её толкнули вперёд, и, поддавшись чужому порыву, она полетела к сцене. Рука Лоретт выскользнула из стянувшейся хватки, отдаляясь в беспросветном калейдоскопе чужих тел. «Фокалорс!», послышалось сзади, но, не успев обернуться, институтка увидела зарябившие спины нового отряда, спустившегося с трибуны. Золотой герб Дворца Мермония мелькнул перед её глазами, когда Фокалорс вновь распихивали назад. Найдя в себе неожиданное сопротивление, она поспешила податься вперёд, чтобы вернуться в поток людей, подняться на сцену, попросить помощи у полиции — но её тут же вытолкнули в сторону. Чужие локти пихнули девушку в правый бок, чья-то рука мазнула по лицу, на ногу опустилась тяжёлая подошва…       Фокалорс выплюнуло в один из закоулков, который ранее охранял полицейский, обнаживший саблю. Возникшая внутри сила, но прежде всего, страх, подтолкнул ученицу дальше. Воздух, внезапно нагревшийся до раскалённой стали, теперь распирал грудь Фокалорс, покуда она бежала, бежала и бежала вперёд, подальше от криков боли.       Раздался новый выстрел.       Слёзы накатили на глаза институтки, испуганный дрожащий стон слетел с её губ, нога запнулась о старый, промозглый хлам на тёмном брусчатом полу. Понадобилась лишь секунда, чтобы привести себя в чувство, но девушке хватило этого, чтобы ощутить, как яростная стихия толпы уже протянула к ней когтистую лапу, чтобы снова поглотить её тело в жару молниеносных событий. Именно секунда решала — направлен ли на её спину прицел, дымящийся от стальной пули, пробивавшей себе путь среди затхлого воздуха переулка.       Выбежав на широкую улицу, Фокалорс тут же забежала за угол, прислонившись спиной к холодному мокрому кирпичу. Она попыталась отдышаться, смахнула слёзы, но глаза застилала пелена: словно зритель медленной театральной постановки, она наблюдала, как полицейский валит на землю мужчину, глухо избивая его прикладом ружья. Как выбегавшие из таких же закутков люди оборачивались в страхе, ожидая, что хищник толпы вот-вот набросится на них и лишит жизни. Безумные, ищущие спасения глаза молящей о пощаде женщины навсегда упечатались в память девушки, ставшей свидетелем буйства толпы. Никогда прежде она не испытывала такого смятения, как сейчас. Никогда прежде она не могла вспомнить лиц тех, кто окружал её. Никогда прежде, она не предавала сомнению тех, кого называла людьми вокруг. — Скорее! мадмуазель! Сюда, сюда! — тонкий голос пробился сквозь пелену городского шума. — Быстрее, быстрее!       Фокалорс обернулась, заметив испуганное, но одновременно решительное лицо девушки, протягивающей ей руку. Без раздумий, она схватила неожиданно крепкую ладонь, и тут же очутилась в тёмной лавке.       Незнакомка поспешила запереть дверь и завесить шторами окна, бросив последний взгляд на переполох снаружи. — Вы целы? С вами был кто-то ещё? — тут же обратилась она к Фокалорс.       Институтка припала к земле, ощущая холод каменной плитки, постеленной на полу. В глазах двоился квадратный узор, но лишь потому, что к горлу поступал волнительный комок обрушившихся с новой силой потрясающих душу чувств: «что с остальными девушками?». — Да. Я была одна… — Ох, Архонты! Поистине ужасный день! Сначала начался ветер, затем обрушился дождь, теперь начались волнения! Ох, месье Дюпон! видели бы вы сейчас столь любимый вами город… — приняла причитать незнакомка. Она зажгла лампу, едва освещавшую помещение. — Позвольте помочь вам встать, милая.       Фокалорс снова приняла чужую руку. Волнение, оставшееся в ногах, волной прошлось по телу, она опять согнулась пополам, но вскоре выпрямилась. — Благодарю вас… Если бы не вы, я… — Ох, не надо слов! Не надо, я всё понимаю. Не желаете ли вы чашечку чая? Сочту за честь обогреть вас, пока на улице не кончатся непорядки, — девушка обезоруживающе улыбнулась.       Её лёгкий нрав наполнил тёмную комнату, залив неожиданным светом, и, что показалось Фокалорс неожиданным, передался ей же. Улыбнувшись в ответ, она сделала реверанс и заглянула в глаза незнакомки. У неё были короткие светлые рыжие волосы, что в искажении огня казались почти розовыми, и зелёные, распахнутые миру глаза. Бледную кожу осыпали едва заметные веснушки, уже сошедшие на отведённый им отпуск, в преддверии холодного декабря. Она была одета скромно, но со вкусом, подобающим столичной леди. Красный сарафан с белым воротником предавал её лицу румянца и свежести. — Буду благодарна вам за столь радушный приём, — ответила Фокалорс. — Ох, прошу прощения! Я так и не представилась. Меня зовут мадмуазель Шарлотта Дюплам, — она приложила руку к груди. — Моя maman владеет этой цветочной лавкой, потому, я работаю здесь. — Позвольте представиться в ответ. Моё имя — мадмуазель Фокалорс де Фонтейн. Аромат вашей лавки вернул меня на ноги, дорогая Шарлотта. Если бы судьба свела нас при свете солнца и в менее ужасающих обстоятельствах, я бы определённо прикупила у вас букет.       Шарлотта проводила её в комнатку с маленьким круглым столом, двумя стульями с мягкой изумрудной обшивкой, чайником и печкой. Поставив лампу на столик, она придала огню мощи, и Фокалорс смогла разглядеть полки магазина. Напротив них были пахнущие сухой травой разнообразные сухоцветы, распределённые по цветам и деревянным коробочкам. — Благодарю, благодарю… Постойте. Ваше имя… Вы из рода де Фонтейн? — глаза Шарлотты вдруг округлились, она слегка подалась вперёд. — Да, всё верно. — Неужели… У вас, случайно, нет младшей сестры по имени Фурина де Фонтейн? Не обучаетесь ли вы случаем в Институте Благородия Кур де Фонтейн? — Да. Всё обстоит ровно так, как вы это описали, мадмуазель Дюплам, — смущение начало пробиваться поверх остальных чувств Фокалорс, отозвавшись румянцем на лице. Неужели слава о её сестре ходит так далеко, что даже в столице осведомлены о её открытом поведении на балах? — Какое радостное совпадение! Я давняя подруга вашей сестры, мы ведём переписку уже несколько лет. Мадмуазель Фурина так много рассказывала мне о вас, мадмуазель Фокалорс! Вы исключительная личность в её глазах!       Сердце девушки неприятно кольнуло. — И что, получается, вы прибыли сюда вместе с Фуриной? Ох! Что за ужас! Почему вы не вместе, дорогая мадмуазель Фокалорс? — Нет-нет, прошу Вас, не волнуйтесь. Я и правда представляла лицо Института Благородия сегодня на похоронной процессии, но Фурины со мною не было. Она осталась в стенах Института, её возраст ещё слишком мал, чтобы её избрали для поездки в город, — объяснилась Фокалорс. Пока она говорила, Шарлотта налила в расписные керамические зелёные кружки ромашковый чай. — Ох, ну конечно. Прошу, простите мою невнимательность, я должна была догадаться о цели вашего визита самостоятельно. Станет ли такая видная девушка, как вы, одеваться в столь скромное платье по собственной воле, пускай и по такому ужасному поводу, — она улыбнулась. Фокалорс смущённо кивнула в ответ, отведя глаза. — Получается, вы были прямо на площади, когда случилась давка? — Да. Именно так. Я и другие воспитанницы Института Благородия были распределены подле сцены, согласно расстановке, утверждённой в мэрии заранее. — Прошу вас, не волнуйтесь. Другие девушки наверняка под защитой жандармерии. Через время, они начнут искать и вас, дорогая Фокалорс, — Шарлотта отхлебнула из кружки. Фокалорс промолчала, пригубив чай. — Дорогая Шарлотта, попрошу вас о небольшой услуге. Поскольку, мы заочно подруги, я бы хотела воспользоваться шансом на дружескую беседу. Могу ли я спросить вас о покупателях, заходящих к вам на чашечку чая? — Конечно. Вы можете рассчитывать на мою помощь, возьмите этот адрес для переписки. Я буду только рада делиться новостями не только с вашей сестрой, но и лично с вами. Ах, каково будет удивление Фурины, когда я расскажу ей, что познакомилась с вами! Пожалуйста, не рассказывайте ей эту новость, я хочу, чтобы это стало для неё сюрпризом… — говорила Шарлотта быстро и энергично. Она встала за прилавок и протянула заранее подготовленный буклет, который, по всей видимости, раздавала всем новым покупателям лавки. На буклете были её имя, фамилия и название резиденции её семьи. — Что касается покупателей… Ваши интересы очень специфичны, мадмуазель Фокалорс. Прошу заметить, спрашивают у меня подобное только влюблённые, ведущие тайную переписку. Уж не ваш ли это случай, позвольте поинтересоваться? — Вы очень проницательны, — Фокалорс поставила кружку на блюдце. Шарлотта была права. Фокалорс было интересно узнать, не покупал ли сам месье Нёвиллетт здесь сухоцвето, чтобы отослать их в том самом письме. Но, быстро найдясь с ответом, девушка парировала вопрос хозяйки лавки. — На самом деле, переписку такого рода я не веду. Я спрашиваю, чтобы разузнать о своей близкой подруге — мадмуазель Клоринде де Бомон. Видите ли, она окончила обучение в Институте этой осенью. И, подобно образцовой воспитаннице интерната и гражданке Кур де Фонтейн, поступила в столичный университет юриспруденции. Есть ли шанс, что вы встречали её?       Шарлотта задумалась. — Получается, к моему большому сожалению, что нет. Я помню имена всех покупателей, посещающих мою лавку, но ни разу мне не встречалось имя мадмуазель де Бомон. Но, поверьте, как только она представится мне, то я тут же передам вам сей факт в личном письме, — она закивала, снова отхлебнув чая. — Ох! Но, что касается именитых людей, закупающихся в моём магазине, то я определённо должна упомянуть гонцов-мелюзин из Дворца Мермония! Таких воспитанных и образованных мелюзин я встречаю впервые… Должно быть, их обучением в Доме Меруси занимаются лучшие учителя всего Фонтейна. Признаться честно, некоторые из чистокровных дворян не столь умны и грамотны, как эти обездоленные дети, — она наклонилась поближе, усмехнувшись. — Среди них мне особенно запомнилась Лиат. Очень ответственная и трудолюбивая девочка, такая быстрая! Если я посмею опоздать с новым букетом даже на секунду, она тут же начинает меня подгонять. Очаровательное создание.       Ещё немного времени, пока не потухли тлеющие угли в печке, Фокалорс и Шарлотта провели за разговорами. Говорили о многом: начиная искренними романами между обычными людьми, заканчивая скандальными заголовками газет о нарушение должностных полномочий очередным советником Парламента. Институтка, в основном, молча слушала, как ей казалось, накопившийся чан с бесконечными мыслями, ответвлениями, историями и наблюдениями Шарлотты. Она была исключительно внимательной и живой до всего неизвестного натурой, что не могло не радовать Фокалорс. Такие ищущие умы ей нравились больше всего. Иногда, она замечала, как девушки, ранее дышащие любознательностью, насильно гасили внутренний огонь в угоду потенциальной симпатии от пустых, ничем не примечательных мужчин. Это не могло её не печалить, и разговоры с такими людьми очень удручали институтку, ведь все они кончались одним: «леди не престало быть умнее мужчины». — А как занимательно мне наблюдать за историями, разворачивающимися вокруг госпожи де Пуассон, дорогая Фокалорс! Каждый раз цветы ей дарят разные мужчины, и каждый раз её дворецкий, месье Мелус, обычно в тот же день, что я составляла заказ для её поклонника, приезжает в мой магазин и тут же возвращает букет, отбивая его цену. Госпожа де Пуассон оставляет мне приписку, благодаря за цветы, но никогда не оставляет подробностей этих историй! Хотя в дни особой радости, когда мне удаётся встретить её лично, она садится прямо на это самое место, где сейчас сидите вы, мадмуазель де Фонтейн, и рассказывает мне детали, на которые её обрёк подарок от очередного ухажёра. Ох, как жаль, что вашей сестры нет рядом, чтобы дополнить нелепый рассказ неповторимыми остроумными комментариями… Обычно, мужчины, дарившие мадмуазель де Пуассон цветы, не возвращаются в мою лавку. Что, конечно, меня огорчает, но госпожа де Пуассон часто заказывает сухоцветы и красивые букеты для украшения своего поместья именно в этом магазине! Что не может не радовать. Всё-таки, особенно в такое неспокойное время, я могу рассчитывать только на постоянных клиентов… Обычным людям после сегодняшнего будет не до моих цветов. Хотя я уверена, что они тоже могут излечить душу, не хуже лекарств, предложенных дворцовым лазаретом!       В дверь лавки постучались. Фокалорс, отвлечённая теплом, разлившимся по телу то ли из-за чая, то ли из-за занятного и беззлобного упоминания Навии, не сразу обратила внимания на приближавшийся по мере рассказа голос, в очередной раз повторяющий слова: «есть тут кто?». — Oui, oui! Одну минуту, мадам! — Шарлотта подорвалась с места, заспешила открыть шторку на двери. — Госпожа Дюплам? Вы одни? — строгий женский голос отозвался с неожиданной, прежде всего для себя же, подозрительностью. — Oui, oui! Нет, на сей раз нет. Мы так долго вас ждали, лейтенант… — она отворила дверь. Фокалорс встала с места, пройдя к свету, просочившемуся через приоткрытую дверь. Внезапно, ноги её тут же застыли. — Приказом Дворца Мермония, всем присутствующим на площади велено явиться на допрос. Гражданка, назовитесь, — холодные голубые глаза осмотрели Фокалорс с ног до головы. — Ох, полно вам, мадам лейтенант… Посмотрите на эту бедняжку, разве может она являться причиной беспорядков? Это мадмуазель де Фонтейн, старшая воспитанница Института Благородия. Миледи прибыла сюда вместе с другими ученицами, но из-за давки, её оттеснили, и она бежала, когда услышала стрельбу. Что вполне естественно — всего на всего обычный страх. Позвольте поинтересоваться, стреляли ваши люди? — Так точно. Приказ капитана Шеврёз, — женщина кивнула, преисполненная гордостью. — Мадмуазель де Фонтейн… Припоминаю, вас искали преподаватели Института Благородия. Мадмуазель, вы можете идти? Мне обязано проводить вас до кареты, — кажется, стражница немного расслабилась.       Но Фокалорс не могла сдвинуться с места. На нагруднике женщины красовался во всей красе, только что отполированный и отмытый золотой герб Дворца Мермония. За спиной стражницы было ружьё. Это то самое, из которого она стреляла по толпе безоружных взволнованных людей, справедливо спросивших про судьбу многоуважаемого человека? — Мадмуазель? — Какой ужас. Архонты, что же делается… Пережив такой стресс, бедная мадмуазель не может отойти от шока до сих пор…       Фокалорс сглотнула, медленно кивнув. — Прошу простить мою вольность в поведении, мадам лейтенант… Мадмуазель Дюплам, сердечно благодарю вас за столь тёплый приём, — институтка поклонилась, тяжёлыми шагами медленно выйдя из магазина.       Оказавшись на улице, в нос ударил запах пепла и металла. Ноги Фокалорс снова подкосились. Её под руки подхватила стражница, что-то скомандовав остальным.

***

      Поездка домой проходила в небывалой тишине. Она не была похожа на ту, что предшествовала посещению города. Нынешнее молчание было куда более тяжёлым, опустившимся ещё глубже, ещё сильнее давящим на обессиленное тело и разум. Фокалорс не могла перестать думать о такой повседневной лёгкости, с которой господин де Меропид, а затем и госпожа Шеврёз отдали приказ, разрешая стрельбу, и с какой гордостью солдатки исполняли его. С ужасом, бежавшим по спине градом мурашек, она могла думать о том, какие завтра газеты привезёт Леди Оттнит им в Институт, и какое тяжёлое сердце станется у её родной матушки, когда до их фамильного дома дойдут новости из столицы.       Матушка, папенька… Фокалорс вдруг с новой волной жара подумала о том, что её родители могли быть в толпе в этот день. Как же они там? Как их здоровье, как их душа? Не случилось ли чего? Месье Мэр не был близок самой Фокалорс, но вот её отцу — очень даже. Они вели увлечённую переписку, месье Дюпон держал их в курсе самых последних новостей, часто советовался. Помнится, когда девочки были ещё маленькими, он даже навещал семейство лично. Но воспоминания те были столь неуловимы, столь хрупки, что разум пронзала ужасная боль при одной даже попытке подумать об этом. Сжав кулаки, девушка прикусила губу изнутри. Она обязана отослать родителям письмо, узнать об их делах до начала каникул. Каникулы! Как же она будет отвечать на экзамене и решать задачи с головой, где ещё слышится раздирающий сердце надвое крик женщины, когда кровь безобразно плюхнулась на землю? — Неужели зреет дождь? — спросила одна из институток, сидевшая у окна — Мэриона. — Ветра почти нет, — ответила Розалина. — Значит, нет. — Но как же, на небе столько туч… — уже тише пролепетала Мэриона, сжав ткань юбки пальцами. Вся её поза вдруг сделалась такой нервной, словно внутри неё зрела, по меньшей мере, тысяча слов. — Ох, во имя Архонтов! Ну не томи уже, Мэри! — Розалина театрально цокнула языком, придвигаясь ближе к соседке. — Тебе что-то известно?! — Ах, Роза! Как хорошо, что ты меня спросила! Было бы исключительно невежливо с моей стороны начинать разговор столь бесцеремонно, особенно в такой трагичный день, как сегодня… Ведь всё, что я знаю — лишь слухи, ничем неподтверждённые слова, прошу заметить! Это сравнимо с клеветой, что абсолютно не уместно при упоминании сколь-нибудь важного человека, подобного месье Дюпону. И было бы очень некрасиво разбрасываться такими важными сведениями, ставящими под сомнение работу нашей доблестной жандармерии и отважных сыщиков, особенно, когда трагедия даётся всем нам с такой резкой болью в сердце и тяжким грузом на наших хрупких плечах… — Милая Мэри! — Ах! Ох! Прошу меня простить, я так готовилась начать этот рассказ… Дорогие девушки! Поклянитесь, что этот разговор останется только здесь, и ни одно слово, сказанное в этой карете, не будет упомянуто где-то за её пределами, — она серьёзно осмотрела институток, наклонившись вперёд. Девушки тут же закивали, скрестив пальцы. Фокалорс положила руку на грудь, протянув вторую Мэрионе. В ответ, остальные тоже вытянули руки, сжимая пальцы друг друга. — В таком случае… Я слышала, что в убийстве мэра виноват некий «Фатуй», — она сжала губы, распахнув карие глаза. — Это не «фатуй», это «Фатуи», шпионы из Снежной, — поправила её Розалина с важным видом. Она осмотрела девушек, которые прикрыли рты руками. — Из самой Снежной? Что они тут делают? Это же очень далеко… — задумчиво произнесла Фокалорс. — Мой papa рассказывал, что у них есть штабы в каждом из регионов, — громким шёпотом проговорила Лоретт. — Ходят слухи, что недавний кризис, произошедший в Ли Юэ, был вызван именно ими. И шёлковая земля была настолько бессильна в борьбе с этими последними мошенниками, что им срочно потребовалась помощь Месье Лорда Нёвиллетта, — Розалина повела бровями. — Н-насколько мне известно, подозреваемым является один из их Предвестников… — Мэрион вжала голову в плечи. Институтки дружно охнули и переглянулись. — Они затеяли переворот! — тут же начала Розалина. — Вот увидите, стрельба — это их рук дело! — Нет. Приказ стрелять отдавала капитан Шеврёз, — твёрдо заявила Фокалорс. Девушки посмотрели на неё с изумлением, но деталей так и не услышали. — Тогда, их руками была произведена эта провокация! Они подбили толпу на мятеж, и вызвали волнения в городе. Всё для того, чтобы приставить нож к горлу ослабившей власти нашего региона! — не унималась Розалина. — Как же так? Они планируют ещё одно убийство? — Мэриона нервно захлопала глазами. — Ещё бы! Они не успокоятся, пока не перебьют каждого, кто хоть как-то посмеет помешать им установить абсолютную деспотию на честных землях Фотейна! — Розалина скрестила руки.       Весь этот разговор вдруг показался Фокалорс настолько беспочвенным, настолько бесполезным, что даже оскорбительно было бы думать, что ей было хоть капельку интересно слушать ничем не подкреплённые доводы её однокурсниц. Шпионы, перевороты, деспотия — всё это скрывало правду о том, что сами институтки давно отстали от жизни. Сегодняшний день доказал Фокалорс лишь одно: с момента, как её нога впервые переступила порог интерната, жизнь в регионе очень поменялась. И изменения эти касались не только моды, новообречённых дворян, но и тех, кто оставался у власти всего региона. Месье Дюпон, кажется, был последним человеком, кто хранил в себе свидетельство старого порядка, чья вера в справедливость, скорее всего, и погубила его. Честным людям во власти делать нечего…       Карета внезапно остановилась. Розалина почти свалилась с лавочки, её за руки удержали другие институтки. — Пресвятая Эгерия! Что сегодня с этим лакеем?! Вот напишу я отцу о нём, и в следующий раз, тормозить он будет повозку с навозом! — Розалина, держи себя в руках, — слабо отозвалась Фокалорс. Внутри её ликовал пожар злорадства, сродни племенному огню в Натлане. — Милые дамы! Пожалуйста, покажитесь, — голос показался ну очень уж знакомым, но иностранный акцент, наполняющий мужскую речь, встречался девушке впервые.       Институтки тут же начали поправлять свои платья и чепчики, укутывать руки в перчатки, прятать волосы за полами рюша… Розалина потянулась через весь ряд, облокотившись о ногу Мэрионы, и одёрнула шторку, тут же плюхнувшись на своё место. Карету слегка качнуло. Но мужская рука схватилась за подоконник, заглядывая внутрь.       Перед ними показался Месье де Меропид собственной персоны.       Теперь-то черты его лица были как никогда чётки: один глаз и правда был меньше другого, сощуренный и узкий. Чёрные, торчащие во все стороны, волосы кое-где окрасила наступающая седина. Его лицо обрамляла неухоженная щетина, на подбородке был светлый шрам, внушительная горбинка носа криво уходила в сторону, часть мочки уха у месье де Меропид не было вовсе… Архонты. Это же, и правда, настоящий преступник! И его приказов слушаются такие люди, как графиня Шеврёз? — Прошу прощения, что нарушаю ваш покой. Денёк сегодня выдался и правда бурный, — его ленивая речь, кажется, произвела неизгладимое впечатление на девушек. Оглянувшись, Фокалорс заметила, что они тут же оробели, скрывая лица за полями чепчиков.       Фокалорс встретилась с ним взглядом. Проникновенные, усталые голубые глаза, окрашенные в почти что в чёрный, из-за спадающей на них тени от кепи, внезапно налились хитростью. Его выражение лица — хмурое, исключительно недовольное и нерасполагающее — не поменялось, но черты вдруг преобразились: казалось, что мужчина улыбался во все зубы. Слегка сощурив веки, он бегло опустил глаза, осмотрев Фокалорс полностью, затем поднял, исподлобья оценив её лицо. И легко ухмыльнулся. Впалые скулы собрались слабой гармошкой ямочек на его щеках.       Как бы девушка не пыталась сопротивляться очарованию месье де Меропид, он смутил её. Ещё никогда так смело её не оценивали. Обычно, обладающие подобающими их статусу манерами, мужчины не задерживали взгляда на ней так надолго, не заглядывались на её платье, не играли с нею в гляделки… Но этот нахал — совсем другое дело! Вспыхнув, то ли от злости, то ли от смущения, Фокалорс поджала губы, демонстративно отвернувшись. — Мне было велено осмотреть всех, кто покидает город. Приказ Дворца Мермонии, сами понимаете… Попрошу вас сойти с кареты, чтобы мои люди могли осмотреться внутри, — нехотя, словно слова тащили из него тисками, проговорил месье де Меропид. Он увёл взгляд куда-то наружу, в сторону, как будто осматриваясь при опасности. — Сердечно извиняюсь за произошедшее на площади, такого более не повториться. Если бы я только знал, что среди этой толпы за сценой стоят такие девушки, то разогнал бы каждого смутьяна собственными руками… — он снова усмехнулся, и по карете прошёлся лёгкий смешок от каждой из институток. Кроме Фокалорс, которая только и ждала, когда этот болван скажет больше, чем ему позволено. И, кажется, момент выдался исключительно подходящим. — В таком случае, почему же вы остались в стороне, когда в толпе начались волнения? Мне казалось, что столь высокопоставленный человек, как вы, обязан лично защищать нас, хрупких леди, от натиска простого люда… — она повернулась на него.       Лицо Месье де Меропид вытянулось, но рта он не открыл. Распахнув оба глаза, он вопросительно осмотрел девушку. — Не гоже знатному господину брать в руки ружьё, когда он идёт против безоружных, — наконец, нашёлся с ответом мужчина, расплывшись в гордой улыбке. И, кажется, он был крайне доволен своим замечанием, словно указывая Фокалорс, как она глубоко, в самом корне своих заблуждений, продиктованными личным отношением, даже не к самому Графу, но к его другу, не права. Но девушка была готова подпрыгнуть от глупости месье перед ней. — Стало быть, знатный господин полагает допустимым подвергать досмотру незамужних дам, находящихся в карете без надлежащего сопровождения? Мне трудно поверить, что столь влиятельный и, без сомнения, рассудительный месье мог не принять во внимание общее состояние города и глубокую подавленность жителей, которая, несомненно, передалась и каждой из дам, вызвав смятение. Осмелюсь указать на непозволительную вольность жандармов, которая глубоко поразила и меня, и моих одноклассниц своей необоснованной и исключительно отточенной жестокостью. Впрочем, насколько мне известно, многоуважаемый граф лично несёт ответственность за это, согласитесь, крайне печальное происшествие на площади… Небеса станут мне судьёй, но промолчать о том факте, что, в ожидании объяснений и комментариев почётного месье, дамы провели на свежем воздухе недопустимо много времени, подвергаясь ударам ветра и дождя, представляется мне не возможным. Погода, дорогой граф, сыграла не на вашу пользу, простите мне это замечание, я понимаю, что персональной вины за столь прискорбное стечение обстоятельств вы не несёте. Так позвольте же спросить, месье де Меропид, являются ли ваши действия рассудительным применением власти?       Месье де Меропид долго молчал.       Он отодвинулся от кареты, с подозрением взглянув на Фокалорс. Лицо его приобрело некие детские черты, словно он впервые в жизни растерялся, сбив свою напускную горделивую спесь. Но выслушал девушку офицер до последнего слова, принимая во внимание, что речь её изрядно вымотала, потому как, воспитанница покраснела ещё больше, а грудь её вздымалась со скоростью, при которой лошадь принято остужать студёной водой. Отведя глаза всего лишь на мгновение, он что-то показал своим людям. — Вы исключительно правы, мадмуазель… — не дождавшись чужого имени, мужчина с готовностью кивнул. Его голос вдруг очистился от безразличного и съедающего звуки акцента. — Не смею более задерживать вас, дорогие дамы. Прошу вас, путь свободен, — он отпустил подоконник дверцы, на что та жалобно скрипнула, и повёл освободившейся рукой по воздуху, поклонившись.       Фокалорс уселась на месте поудобнее, задрав нос повыше, когда карета начала движение. — Приставьте к Институту Благородия усиленную охрану, — скомандовал месье де Меропид, смотря вдаль уезжающей кареты. Он уже успел запрыгнуть на вороную лошадь. Лицо его, почему-то, горело неповторимым азартом, который его подчинённые видели только в том случае, если перед месье вываливали огромный мешок с сухими листьями его любимого сорта чая. — Что за женщин они там выводят…