До тех пор, пока ты называешь меня другом

Утро начиналось с дождя. Не ливня, не тоскливой мороси, а ровного, упрямого дождя, который заливал сеульские улицы серым, мокрым блеском. Уджу стоял у окна в своей маленькой студии, прижимая к груди кружку с остывшим кофе, и смотрел, как капли разбиваются о стекло, оставляя на нём прозрачные следы. В его руках был фотоаппарат — старый плёночный «Canon», который он нашёл на блошином рынке год назад и с тех пор почти не выпускал. Он поднёс видоискатель к глазу, поймал кадр: мокрый асфальт, отражение светофора в луже, силуэт одинокого зонтика вдалеке. Щелчок. — Идеально, — пробормотал он себе под нос и улыбнулся. В дверь постучали. Коротко, три раза, привычно. Уджу даже не обернулся, когда замок щёлкнул, и в прихожую ввалился Джихон — мокрый, раскрасневшийся от быстрой ходьбы, с двумя пакетами в руках. На нём было длинное чёрное пальто, которое он носил уже три года, несмотря на все попытки стилистов заменить его на что-то более «актуальное». Вода стекала с его волос на воротник, а он, чертыхнувшись, скинул мокрые кроссовки прямо у порога. — Ты знаешь, что у меня водитель мог бы довезти меня до самого подъезда? — проворчал Джихон, но в его голосе было больше тепла, чем недовольства. — Но нет, я решил, что прогулка под дождём — это романтично. Ошибся. Это мокро и холодно. Уджу, наконец, повернулся, и его лицо озарилось той особенной улыбкой, которую Джихон видел только здесь, в этой крошечной квартире, пахнущей старым деревом и кофе. Уджу подошёл и, не сказав ни слова, ловко стянул с Джихона мокрое пальто, повесив его на батарею. Затем достал из шкафа сухой свитер. — Надень, — сказал он мягко. — Ты весь дрожишь. — Я не дрожу, — соврал Джихон, но послушно стянул влажную рубашку. Он не стеснялся Уджу. Они видели друг друга голыми столько раз, что давно перестали считать это чем-то особенным. Джихон, однако, заметил, как Уджу на мгновение задержал взгляд на его плечах, когда тот протягивал свитер. Секундная заминка, и Уджу снова улыбнулся, как ни в чём не бывало. — Ты опять не завтракал, — сказал Уджу утвердительно, направляясь к маленькой кухне. — Я слышу, как твой желудок поёт оперу. — Я модель, Уджу. Мне положено быть худым, — Джихон плюхнулся на потёртый диван, который Уджу нашёл на помойке и отреставрировал, и привычно откинул голову на подлокотник. — Модели тоже едят. Особенно те, кто потом носится с пакетами по дождю, — Уджу ловко разбил яйца на сковородку. На плите уже закипала вода для риса, а на столе, накрытом льняной салфеткой, стояли две тарелки и банка с кимчи, которую Уджу засолил на прошлой неделе. Всё это было простым до неприличия, обыденным, как дыхание. Джихон смотрел на его спину, на то, как Уджу поворачивается к плите, поправляя рукав свободной футболки, и чувствовал, как внутри что-то сжимается до боли. Дом. Вот оно. Не пентхаус с панорамными окнами, не гримёрки с вечным гулом, а эта кухня, этот запах жареного масла и риса, этот человек, который даже не спрашивает, что он хочет, потому что знает. — У меня через два часа съёмка на Ёнсан, — сказал Джихон, чтобы нарушить тишину. Он боялся, что если замолчит слишком надолго, то скажет что-то, что нельзя будет взять обратно. — Завтрак — через пять минут. Доедешь, — Уджу даже не обернулся. — У тебя же водитель, не забыл? — Я сказал ему, чтобы он не ждал. Уджу обернулся и поднял бровь. На его лице мелькнуло удивление, но тут же сменилось тёплой насмешкой. — И как ты доберёшься? — Поеду с тобой. У тебя пары во второй половине дня, я знаю. Отвези меня на своей новой машине, а то я так ни разу на ней и не катался. — Ну ято вы, «господину» небожителю не пристало разъезжать на машинах простых смертных, — с деланной обидой сказал Уджу, но Джихон видел, как в его глазах заплясали смешинки. Уджу сел за стол напротив, поставив перед Джихоном тарелку с идеально ровным омлетом, рисом и несколькими ломтиками маринованного дайкона. Джихон взял палочки и на мгновение замер. Он смотрел на эту еду, приготовленную руками человека, который был для него целым миром, и думал о том, что если бы Уджу только знал, как сильно Джихон боится потерять этот мир. Он молчал об этом уже четырнадцать лет. С тех самых пор, как впервые, четырехлетним маленьким мальчиком, попал в дом Уджу после того, как его мать в очередной раз забыла про него. Тогда отцы Уджу — добрый, улыбчивый омега, который вечно пыталась накормить его до отвала, и его муж, тихий архитектор, который показывал Уджу чертежи старых зданий — приняли его как родного. Мать Джихона, известная актриса, только бросила короткое: «Побудь у друга, я на съёмках». И Джихон остался. А потом стал оставаться постоянно. — Ты сегодня какой-то задумчивый, — заметил Уджу, жуя омлет. Он наклонил голову, вглядываясь в лицо Джихона. — Что-то случилось? — Нет, — Джихон улыбнулся, и улыбка вышла мягкой. Он, сам того не замечая, всегда улыбался Уджу иначе — без той холодной, колючей надменности, которую надевал на публике. — Всё нормально. Просто дождь. — А. Ну да. Ты всегда становишься философом в дождливую погоду. Джихон фыркнул и ткнул Уджу палочкой в руку. — Заткнись и ешь. Уджу рассмеялся — звонко, легко. Джихон почувствовал, как этот смех разливается тёплой волной где-то в груди. Он ненавидел дождь и обожал его, потому что в такие дни они почти никогда не расставались. Уджу отменял свои планы, если Джихон говорил, что устал. Джихон находил поводы отменить съёмки, если Уджу звал его на архитектурную прогулку. Их жизнь была переплетена так тесно, что разорвать эту ткань казалось немыслимым. Они доели завтрак в тишине, но не в той тягостной тишине, что бывает между незнакомцами, а в той, что бывает между людьми, которые живут друг в друге. Уджу мыл посуду, а Джихон сидел на диване и листал ленту в телефоне. Он видел десятки фотографий с мероприятий, где он стоял, холодный и высокомерный, с едва заметной усмешкой. Поклонники писали, что он «небожитель». Джихон усмехнулся. Если бы они только знали, что он готов каждое утро сидеть на небольшом диванчике в квартире своего лучшего друга и смотреть, как Уджу вытирает руки о кухонное полотенце. — Поехали, — сказал Уджу, накидывая куртку. — А то ты опять опоздаешь и будешь ныть. — Я не ною. — Ага. А в прошлый раз ты ныл три часа, потому что костюм был «не того оттенка чёрного». — Он был не того оттенка! — возмутился Джихон, поднимаясь и натягивая всё ещё влажное пальто. Уджу подошёл к нему и поправил воротник. Его пальцы скользнули по шее Джихона, и Джихон на долю секунды прикрыл глаза. Он чувствовал запах Уджу — кофе, дождь, какой-то неуловимо тёплый парфюм, который он сам ему подарил. — Будь осторожнее, — сказал Уджу, глядя ему в глаза. — На съёмках не переутомляйся. — Ты же знаешь, я профессионал, — Джихон улыбнулся и пошёл к выходу, пряча взгляд. Они спустились вниз и вышли под дождь. Уджу повёз его через утренний Сеул. Уджу, как всегда, включил плейлист: джаз, смешанный с какими-то независимыми корейскими исполнителями, которых Джихон не знал. Они молчали, и Джихон думал о том, что этот вечер повторится снова: он вернётся, они закажут пиццу, лягут на этот продавленный диван, и Уджу положит голову ему на грудь, чтобы посмотреть фильм. И Джихон будет бояться дышать, чтобы не спугнуть это мгновение. У дверей съёмочного павильона он вышел и, наклонившись к окну, постучал по стеклу. Уджу опустил стекло, и Джихон коротко сказал: — Приезжай к восьми. Я куплю нам вон той гадости, что ты любишь, с курицей и сыром. — Не называй мою любимую пиццу гадостью, — улыбнулся Уджу. — Я приеду. Джихон кивнул, развернулся и ушёл, чувствуя спиной взгляд Уджу. Он знал, что тот смотрит ему вслед, пока не скрывается из вида. Каждый раз. Это был их ритуал. Внутри павильона его ждал шум, яркий свет, десятки людей, которые разбегались при его появлении, поднося кофе, поправляя свет. Джихон моментально превратился в ту самую ледяную скульптуру, которую все знали. Он принял чашку американо, коротко кивнул стилисту и застыл перед камерой, давая лицу то самое выражение — спокойное, надменное, недосягаемое. Но внутри него дождь всё ещё шёл. И он думал о том, что вечером снова увидит Уджу. Снова. Завтра. Всегда.