Тишина между нами

- Я люблю тебя!

- Ты шутишь?

- Нет, я серьезно.

- А ты точно не шутишь?

В Норе никогда еще не было настолько тихо. В этом доме, пропахшем сливочным пивом и яблочным пирогом, где стены, казалось, сами впитывали смех и любовь, тишина ощущалась как нечто чужеродное, болезненное. Раньше здесь просто не оставалось места для печали. Да и как можно было грустить, когда один лишь взгляд ласковых, понимающих глаз Молли Уизли заставлял тебя невольно расправить плечи, а ее легендарное печенье — то самое, что она с мягкой улыбкой называла «Лекарством от грусти», — теплым приливом радости заставляло губы растягиваться в немой улыбке удовольствия. Но сегодня всё изменилось. Воздух в гостиной стал тяжелым, почти осязаемым. Тишина была настолько гнетущей, что ритмичное, сухое тиканье часов над камином казалось оглушительным. Казалось, только этот старый механизм не поддался всеобщей скорби, которая, подобно ледяной тени дементора, пробралась в каждое сердце, высасывая из дома остатки тепла. Часы беззаботно продолжали свой ход, но их облик изменился навсегда: на циферблате теперь не хватало одной стрелки. Она упала с тихим, едва слышным стуком — ровно в ту секунду, когда груди Фреда коснулся ослепительный зеленый луч Непростительного заклятия. Семья и близкие собрались в гостиной. Теснота, которая обычно казалась уютной, теперь давила. Артур сидел, безвольно опустив руки на колени, Джордж смотрел в одну точку, словно всё еще надеялся услышать знакомый шепот или язвительную шутку, которая разорвет этот кошмар. Им предстояло попрощаться с ним навсегда, но слова застревали в горле. Никто не мог найти ту самую фразу, которая сделала бы боль хоть на каплю тише, которая дала бы право просто дышать дальше. В центре комнаты стояла пустота, которую не заполнить ни воспоминаниями, ни молитвами. Они сидели в плотном кольце тишины, не в силах отвести глаз от единственной фотографии на каминной полке. На ней Фред выглядел до боли живым: он задорно подмигивал, широко разводя руки, будто пытаясь обнять весь мир, а над его головой ритмично вспыхивали зачарованные золотые буквы — «Волшебные вредилки братьев Уизли». Этот снимок был сделан в день открытия их магазина в Косом переулке. На заднем плане виднелись яркие коробки с «Забастовочными завтраками» и толпы восторженных покупателей, но в центре был он — олицетворение сбывшейся мечты. Теперь же эта мечта казалась горькой насмешкой. Джордж сидел прямо напротив фото, застыв каменным изваянием. Его пальцы до белых костяшек сжимали волшебную палочку — точно такую же, как та, что теперь навсегда замерла в руках брата под толщей земли. Он смотрел на глянцевую бумагу, и в его взгляде читался немой вопрос: кому теперь нужна эта лавка, если из «Братьев Уизли» остался только один? У каждого в этой комнате перед глазами плыли свои картины. Рон вспоминал, как Фред поддразнивал его из-за старой крысы; Джинни видела его ободряющую ухмылку перед первым матчем в квиддич; Гарри — тот момент, когда близнецы вручили ему Карту Мародеров, открыв целый мир. Каждое воспоминание отзывалось предательской, режущей болью в груди, ведь в каждом из них Фред был рядом. Он был самим воплощением жизни, движения и шума. Тишину разорвал резкий, судорожный всхлип Молли. Она шумно втянула воздух, прижимая к лицу промокший платок, и этот звук подействовал на собравшихся как электрический разряд. Оцепенение спало. Это был тот самый болезненный толчок, который был им необходим, чтобы выйти из транса скорби и начать действовать — ради него, ради памяти о том, кто никогда не умел сдаваться. Артур тяжело вздохнул и накрыл ладонь Молли своей, бережно поглаживая её по плечу. Его голос, обычно бодрый и уверенный, сейчас звучал приглушенно, надтреснуто: — Пора, дорогая. Нужно идти. Он смотрел на жену с бесконечной любовью и щемящей болью. Всего за несколько дней эта женщина, всегда бывшая сердцем Норы — круглолицая, громкая, с лучистыми глазами и суровым, но справедливым нравом, — превратилась в тень самой себя. Горе не просто постучалось в её двери, оно бесцеремонно ворвалось внутрь, состарив её на десятилетия. Сеть глубоких морщин, словно трещины на старом фарфоре, прорезала её лицо. Пышные рыжие волосы на висках подернулись пепельной сединой, а под глазами залегли тяжелые багровые тени — следствие бессонных ночей, проведенных в тихом плаче. Плечи Молли, всегда привыкшие нести на себе заботы о семье, поникли, делая её похожей на хрупкую, сгорбленную старуху. Молли несколько раз моргнула, пытаясь смахнуть пелену с воспаленных глаз. Она тяжело, опираясь на руку мужа, поднялась с кресла. Каждый шаг давался ей с трудом, будто гравитация в комнате стала в несколько раз сильнее. Билл, Перси и Чарли, старшие сыновья, с суровыми, осунувшимися лицами, молча двинулись следом за родителями, образовав вокруг них живой щит из своих тел. — Я не могу… я просто не смогу этого сделать, — глухо простонала в плечо Гарри Джинни. Она прятала лицо, боясь встретиться взглядом с Роном. Рон сидел неподвижно рядом с Джорджем. Тот, казалось, вообще перестал замечать реальность: он медленно раскачивался из стороны в сторону в такт мерному, безразличному тиканью часов. Этот маятниковый ритм был единственным, что удерживало его в сознании. — Тише, Джинни, — успокаивающе прошептал Гарри, крепче прижимая её к себе. Он чувствовал, как её дрожь передается ему, и сам едва сдерживал ком в горле, глядя на пустую стену, где раньше висела стрелка с именем друга. — Мы рядом. Мы все пройдем через это вместе. Это было всё, на что Гарри хватало сил в последние дни — бесконечное, надтреснутое «Тише, Джинни», повторяемое как лихорадочное заклинание. Ему было невыносимо смотреть на то, как Нора, когда-то его единственный настоящий дом, превращается в склеп. Одно дело — годами носить в себе привычную, тупую боль сиротства, к которой он притерпелся, как к старому шраму на лбу. Он привык к одиночеству своей скорби по родителям. Но совсем другое — видеть, как заживо рвутся на части души людей, ставших ему родными. Каждое их рыдание вскрывало его собственные старые раны, заставляя проживать потерю Фреда снова и снова, через каждого из Уизли. Но он заставлял себя дышать. Он должен был стать для Джинни той опорой, которой у него самого никогда не было. — ОНА придет? — едва слышно, почти одними губами спросила девушка. На мгновение показалось, что в комнате замерло само время. Даже старые волшебные часы, чей ход казался вечным, на секунду захлебнулись в тишине. Джордж, до этого ритмично качавшийся, словно в трансе, резко застыл. Рон, сидевший по другую сторону, вскинул голову, одарив сестру взглядом, в котором сквозила нескрываемая горечь. — Надеюсь, что нет… — ядовито, с неожиданной яростью бросил Джордж. Он резко, почти по-птичьи, вскочил с дивана. Оцепенение, державшее его в плену последние часы, лопнуло, как перетянутая струна. Всего одно упоминание о Гермионе подействовало на него сильнее любого оживляющего зелья, вытолкнув из этого гребаного забытья в суровую реальность, где его брата больше не было. — Она не виновата! — Гарри вскочил следом, его голос прозвучал слишком громко в этой давящей пустоте. Он не мог позволить им винить её — ту, кто жертвовала собой не меньше остальных. Джордж замер у самого выхода, его пальцы коснулись дверной ручки, но он так и не обернулся. Плечи его мелко дрожали под старой мантией. «Я знаю», — пронеслось в его голове горьким эхом, но вслух он не проронил ни слова, лишь толкнул дверь и вышел в сырую прохладу сада. — Никто даже не знает, где она сейчас, — уже тише, почти безнадежно добавил Гарри, опуская плечи. После битвы Гермиона исчезла, оставив после себя лишь тишину и это гложущее чувство вины, которое теперь отравляло их траур. На кладбище царил беспросветный полумрак. Все дни после битвы небо оставалось затянутым тяжелыми, свинцовыми тучами, словно сама природа отказывалась принимать смерть этого солнечного, неисправимо живого парня. По сочной зеленой траве, еще хранившей весеннюю свежесть, стелился липкий, белесый туман, который неприятно холодил лодыжки и забирался под мантии. Фреда провожали в тишине. Здесь собрались только те, кто знал звук его настоящего смеха. Джордж больше не плакал — колодец его слез высох до самого дна, оставив лишь выжженную пустыню внутри. Он не просто хоронил брата; он смотрел, как в темную, сырую землю медленно опускают часть его собственного тела, его мыслей и его будущего. Челюсти были сжаты так сильно, что зубы крошились, а взгляд застыл на лакированной крышке гроба. Рядом Молли Уизли билась в тихой истерике. Ее рыдания переходили в сдавленный вой; она то и дело порывалась вперед, к краю ямы, будто надеялась в последний момент удержать, вытянуть сына обратно в мир живых. Артур, чьи плечи казались неестественно острыми под старым пиджаком, крепко держал её, но его собственный голос, пытавшийся шептать слова утешения, предательски дрожал и срывался на хрип. Джинни судорожно вцепилась в рукав материнской мантии, ее лицо опухло, а крупные, как градины, слезы оставляли мокрые дорожки на бледных щеках. Чуть поодаль, плечом к плечу, застыли Билл с Флер и Чарли — их лица напоминали суровые гранитные маски. Перси, Гарри, Рон, Полумна с затуманенным взглядом и Невилл, чьи руки всё еще были в ссадинах после боя, стояли плотным кольцом. Воздух был пропитан рваными вздохами и чужими всхлипами. Джордж чувствовал на себе бесконечные прикосновения — чьи-то ладони мимолетно ложились на его локоть или плечо в попытке выразить сочувствие, но эта жалость была ему не нужна. Она казалась пустой и лишней. В его голове, заглушая звуки падающей на дерево земли, билась одна-единственная, обжигающая льдом мысль, ставшая его новым смыслом жизни. «Я найду её. Чего бы мне это ни стоило, я найду Грейнджер. Ради тебя, Фред. Чтобы ты мог покоиться с миром». В этом разверзшемся аду, среди всхлипов и глухого стука комьев земли, никто не заметил двух теней на самой периферии кладбища. Под густыми, лапами старых елей, чьи ветви тяжело прогибались под чарами невидимости, застыли две фигуры в глубоких черных капюшонах. Они казались частью самого тумана, призраками, которым не было места среди живых. Высокий юноша с неестественно прямой, почти неживой осанкой, из-под капюшона которого поблескивала серебром прядь платиновых волос, едва заметно коснулся локтя своей спутницы. — Грейнджер, не делай глупостей, — его голос, обычно холодный и надменный, сейчас звучал пусто, как эхо в колодце. Гермиона лишь отчаянно мотнула головой, кусая губы до крови. — Я помню, Малфой...я не имею права, — она судорожно вздохнула и закрыла лицо ладонями, на мгновение забыв, что сжимает в пальцах белую розу — символ чистоты, которой в этом мире больше не осталось. Шипы, острые и безжалостные, впились в нежную кожу ладоней и оцарапали щеку, оставляя на бледном лице тонкие алые росчерки. Цветок будто наказывал её за само присутствие здесь, за трусость, за тайну, которую она несла. Гермиона всхлипнула, и от этого судорожного движения стебель жалобно хрустнул в ее пальцах. Белоснежный бутон, так похожий на несбывшуюся надежду, соскользнул вниз и упал в липкую грязь у ее ног. Новая волна истерики, уже потерявшая счет за эти бесконечные сорок восемь часов, накрыла её с головой. Она знала: если она сделает хоть шаг к свету, к Уизли, её узнают. И тогда она не сможет уйти. Ей не дадут это сделать. Но разве она могла не прийти? Не коснуться взглядом последнего пристанища того, кого любила вопреки всему миру? Сердце предательски сжалось, превращаясь в комок боли. Тогда, за пару часов до того рокового луча, она верила, что все будет хорошо, они будут вместе. Но теперь он лежал в земле, а она стояла здесь, прячась в тени своего бывшего врага. «Ты сильная, Гермиона. Ты справишься», — эти слова, сказанные им в пылу сражения, всё еще звенели в её ушах, перекрывая шум дождя и шорох мантий. А потом он просто исчез. Растворился в ослепительном изумрудном сиянии, которое выпустил отступающий Пожиратель. Фред принял этот удар на себя, заслонив её своим телом, своей жизнью, своим будущим. И в этот миг Гермиона возненавидела его. Возненавидела за это самопожертвование, за невыносимое благородство и за ту пустоту, которую он оставил вместо себя. Она любила его так горячо, что эта любовь сейчас выжигала всё внутри, заставляя стоять здесь, в тени елей, как чужая, как вор, подсматривающий за чужим горем. Она должна исчезнуть. Она сильная... Но силы покидали её. Плечи Гермионы предательски затряслись, к горлу подступил ком, а живот скрутило в таком болезненном спазме, что колени подогнулись. Девушка едва не рухнула на сырую, пропитанную туманом траву, но сильные мужские руки подхватили её, не дав упасть в грязь. — Давай только без этого, Грейнджер. Только не здесь, — Драко нервно, почти испуганно покосился на похоронную процессию. Люди начали расходиться. Маги обменивались последними, полными скорби словами соболезнования, отходили на несколько шагов и с сухими хлопками аппарировали. Кольцо вокруг могилы редело, и риск быть замеченными рос с каждой секундой. Его собственное сердце колотилось о ребра с бешеной скоростью. — Пора уходить, пока нас не прижали. Драко легонько, но настойчиво встряхнул рыдающую девушку, пытаясь вернуть её в реальность из пучины отчаяния. — Гермиона, слышишь? Соберись. Сейчас же. Она медленно, сквозь пелену слез, кивнула. Сделав последний, судорожный вдох, она в последний раз взглянула на рыжее пятно вдали — на семью, которая больше не была её семьей. С тихим, почти неразличимым в шуме ветра хлопком они растворились в сером мареве. На примятой траве, у самых корней старой ели, осталась лежать лишь сломанная белая роза. Её лепестки уже начали темнеть от сырости, и она казалась такой же безнадежно одинокой и растоптанной, как и та жизнь, которую Гермиона Грейнджер оставила здесь навсегда.