«Ба и Ка: Исповедь Белого Сокола»

***

Огонь, поглотивший их, отказывался угасать. Даже после того, как последняя волна судорожного наслаждения отпустила их тела, Амен не в силах был оторваться от её губ. Он целовал её глубоко, пьяно, слизывая с её рта собственные вздохи, задыхаясь от невыносимой, щемящей нежности, которая затопила его выжженную душу. Не разрывая тесной, пульсирующей связи между ними, Эпистат медленно, плавно приподнялся на локтях, увлекая Эву за собой. Он пересадил её, устраивая сверху на своих бедрах, откидываясь спиной на смятые, влажные от пота подушки. Она оказалась верхом на нем, полностью открытая, уязвимая, освещенная лишь бледными лучами луны. Его огромные, горячие ладони легли на её смуглые бедра, поглаживая бархатистую кожу с трепетной, пугающей его самого осторожностью. Большие пальцы ласково очерчивали изгибы, а подушечки скользили по линии её позвоночника, от поясницы вверх и обратно. Он физически не мог разорвать с ней контакт. Казалось, если он отпустит её хоть на секунду, этот дурман рассеется, и реальность снова обрушится на них своей жестокостью. Повинуясь какому-то древнему, первобытному инстинкту, чувствуя его крепкие руки на своих бедрах, Эва рефлекторно, едва заметно подалась тазом вперед. Она скользнула по нему внутри, и Амен с шумом втянул воздух сквозь стиснутые зубы. Его организм, казалось, вообще не знал усталости. Зверь, только что насытившийся, мгновенно поднял голову, реагируя на её податливость с новой, ошеломляющей силой. Плоть Эпистата снова налилась сталью, пульсируя прямо в её чувствительном, горячем лоне. Сжав её бедра чуть крепче, Амен начал мягко, почти невесомо направлять её движения, задавая тягучий, дразнящий ритм. — Не больно? — хрипло, сорванным шепотом спросил он, вглядываясь в её затуманенное лицо. Эва прикусила нижнюю губу, прикрывая глаза от накатывающей волны сладкой тягости. — Немного… — выдохнула она. Её тело еще не привыкло к его колоссальным размерам, мышцы слегка ныли с непривычки, но эта тупая боль тонула в океане острой, сжигающей всё на своем пути похоти. Амен остановил движение своих рук. Его взгляд наполнился тяжелой, собственнической заботой. — Мы можем остановиться… — тихо произнес он, поглаживая большим пальцем её напряженный живот. — Тебе стоит восстановиться немного. Я не хочу сделать тебе хуже, неферут. Она резко распахнула глаза. В них полыхнуло то самое строптивое зеленое пламя. Эва подалась вперед, упираясь ладонями в его литую грудь, и сама насадилась на него чуть глубже. — Нет… — ее голос дрогнул от желания. — Пожалуйста… Этот отчаянный, просящий шепот… Амен глухо зарычал. Его руки соскользнули с её бедер на талию, и он властно притянул Эву ближе к себе, заставляя наклониться. Он припал горячими, влажными губами к её груди, захватывая в рот затвердевший сосок. Он ласкал его языком, несильно, дразняще прикусывая нежную кожу, пока его пальцы намертво впились в ее бедра, помогая ей двигаться. — Вкусная… — простонал он ей в кожу, обжигая дыханием. — Чувственная… моя… Эва запрокинула голову назад. Густая копна темных волос водопадом рассыпалась по ее спине. Она полностью отдалась ритму, который они создавали вдвоем, плавно и глубоко двигаясь на нем. В абсолютной, вязкой тишине покоев раздавался лишь их сбитый пульс, прерывистое, горячее дыхание и тихий, влажный звук их скользящих друг о друга тел. Это был момент абсолютного, кристально чистого единения. Мир за стенами дома перестал существовать. Тихие, сладкие стоны срывались с ее губ, Амен глухо рычал в такт каждому её движению, собираясь вот-вот перевернуть её под себя и взять тот темп, которого требовала его природа. И вдруг… Ночную тишину Фив разорвал истошный, захлебывающийся кровью крик. Этот звук разрезал атмосферу спальни так же резко, как мясницкий нож распарывает плоть. Амен замер. Его тело, еще секунду назад расслабленное в экстазе, мгновенно превратилось в натянутую стальную струну. Снаружи раздался пронзительный, металлический лязг скрестившихся клинков. Глухие удары. Ржание испуганных, бьющихся в стойлах лошадей. Хаос вспыхнул за окнами в одну долю секунды. И сквозь эту симфонию зарождающейся смерти прорвался надрывный, оглушительный голос Тизиана: — Эпистат! Шезму! Лагерь! Амен замер внутри Эвы. Он перестал дышать. Кровь, только что кипевшая от страсти, в одно мгновение заледенела, ударив в голову адреналиновым штормом. Инстинкты карателя, спавшие под дурманом её тела, взревели, вырываясь наружу. Он почувствовал, как Эва замерла на нем. Ее бедра судорожно сжались, внутренние мышцы спазмом обхватили его плоть. Она смотрела на него сверху вниз, широко распахнув полные первобытного ужаса глаза. Хмель страсти выветрился из них без следа, уступив место ледяному осознанию. На них напали. Рефлексы воина, вбитые годами кровавых битв, сработали быстрее, чем Эва успела осознать происходящее. Амен не стал грубо отстраняться. Даже в эту секунду смертельной опасности он бережно привстал, держа Эву на себе, и аккуратно переложил ее на смятые простыни. Прохладный ночной воздух коснулся их разгоряченных, влажных от пота тел. Эва судорожно подхватила край белого льна, натягивая на грудь, дрожа то ли от резкого перепада температуры, то ли от липкого страха, ползущего по спине. — Амен?.. — ее голос сорвался, потонув в новом взрыве криков за стенами дома. Он уже не смотрел на нее. Эпистат двигался с пугающей, нечеловеческой скоростью. Он накинул льняные штаны, затянул широкий пояс и привычным, хищным движением выхватил из ножен тяжелый бронзовый хопеш. Лезвие зловеще блеснуло в лунном свете. — Вставай, Эва, — приказал он тоном, не терпящим возражений. Это был голос командира, отправляющего отряд в пекло. — Одевайся. Живо. — Но, Амен… там… — Я не оставлю тебя тут одну, — отрезал он, не оборачиваясь, оценивая звуки боя за дверью. Оставить ее в покоях означало сделать ее легкой, слепой мишенью. Если черномаги прорвут оборону, они вырежут каждого, кого найдут. Эва вскочила с постели, путаясь в ногах. Трясущимися руками она нашла на полу свою широкую льняную рубаху, которую он снял с нее всего несколько минут назад, и торопливо натянула через голову. Ткань прилипла к влажному телу. Амен развернулся. Он схватил свой тяжелый, плотный белый плащ Эпистата и одним движением накинул его на ее хрупкие плечи, укутывая, скрывая от чужих глаз. Этот жест был пропитан абсолютным собственничеством и защитой. — Держись рядом, — рокочущим шепотом приказал он, нависая над ней. — Ни шагу от меня. Слышишь? Что бы ни происходило. Они вышли из дома. Картина, открывшаяся им, походила на оживший кошмар из глубин Дуата. Лагерь пылал. Густой, едкий дым стелился по земле, застилая глаза. В этом желтом мареве, освещенном факелами и пожарами, кипела кровавая бойня. Охотники отчаянно рубились с людьми в черных, глухих мантиях и скрывающих лица масках. Но хуже шезму были другие. Марионетки. Мертвецы с остекленевшими глазами и неестественно вывернутыми суставами бросались на клинки, не чувствуя боли, разрывая плоть живых гниющими руками. Смрад горящей ткани, свежей крови и старой смерти ударил в ноздри. Амен шагнул вперед, уверенно и неотвратимо, как сама судьба. Эва, привыкшая выживать в тенях, скользнула за ним, ступая бесшумно, настороженно, ловя каждое движение вокруг. Тут же из дыма на них выскочил черномаг. Его клинок со свистом рассек воздух, метя в шею Эпистата. Амен даже не дрогнул. Он закрыл Эву своей широкой спиной, словно непробиваемым щитом, и его хопеш взметнулся вверх. Удар, блок, разворот. Эва смотрела на него из-за белой ткани плаща, и у нее захватывало дух. Боги, как же он был хорош. Это была не просто грубая сила. Несмотря на колоссальную массу и высокий рост, Амен двигался с грацией пустынного барса. Ловкий, стремительный, смертоносный. Он парировал удары с такой легкостью, словно предвидел их заранее, его клинок пел в воздухе, собирая кровавую жатву. К первому нападавшему подскочил второй, пытаясь зайти со спины, но Эпистат, не глядя, нанес сокрушительный удар наотмашь, разрубая врага от плеча до грудины. Эва слышала вокруг только звон бронзы и хрипы умирающих. Внезапно боковое зрение уловило неестественно быстрое движение справа. Прямо на нее, обойдя Амена, пока тот добивал шезму, бросилась высокая фигура в черной мантии. В руке убийцы блеснул короткий, изогнутый кинжал. Инстинкты уличной девчонки, годами уворачивающейся от побоев в трущобах, сработали мгновенно. Эва резко пригнулась, буквально падая в песок, когда лезвие со свистом рассекло воздух там, где только что была ее шея. — А-а! — пронзительный, полный ужаса крик вырвался из ее горла. Этот крик ударил Амена хуже любого копья. На долю секунды, на одно фатальное мгновение, безупречный Верховный Эпистат отвлекся. Он резко повернул голову в сторону Эвы, теряя из виду своего противника. И этой заминки хватило. Вражеский клинок скользнул по его руке, глубоко вспарывая плоть на предплечье и плече. Кровь толчком брызнула на белый лен штанов. Амен зарычал не от боли, а от ярости на самого себя, но пробиться к Эве мгновенно не мог — его тут же облепили еще трое шезму, оттесняя, заставляя уйти в глухую оборону. Эва тяжело рухнула на истоптанную, скользкую от крови землю. Тяжелый белый плащ Амена, не закрепленный фибулой, соскользнул с ее плеч, оставаясь лежать в грязи. Она оказалась на земле в одной лишь тонкой, светлой льняной рубахе. Ткань, насквозь пропитанная ее потом и влагой после недавней близости, предательски прилипла к телу, просвечивая, обрисовывая каждый изгиб ее груди и бедер в красноватом свете пожаров. Человек в мантии, занесший над ней кинжал, внезапно застыл. Его взгляд, скрытый под прорезями маски, скользнул по ее обнаженным ногам, по тяжело вздымающейся груди. Убийца издал мерзкий, булькающий смешок. — Ммм… — протянул он, и в его голосе смешались жажда крови и грязная, липкая похоть. — Шезму… Подстилка Эпистата… Какая ирония… Он медленно шагнул к ней, предвкушая легкую расправу. Эва попятилась на руках, с ужасом глядя на занесенное лезвие. Он не успел договорить. Не успел даже опустить клинок. Из дыма за его спиной вырвалась колоссальная, перепачканная чужой кровью фигура. Огромные, залитые багровым руки Амена сомкнулись на шее черномага. Оглушительный хруст ломающихся позвонков потонул в реве пламени. Амен даже не использовал оружие. Он свернул ублюдку шею голыми руками, вложив в это движение всю ту первобытную, слепую панику, которую испытал, увидев лезвие над Эвой. Безжизненное тело в черной мантии рухнуло к ее ногам, как тряпичная кукла. Амен стоял над ним, тяжело, с хрипом втягивая воздух. Грудь ходила ходуном. Из глубокой раны на плече струилась темная кровь, но он, казалось, ее не замечал. Он смотрел на Эву сверху вниз, и его глаза, освещенные огнем, горели сумасшедшим, адским пламенем. — Исфет… — выдохнул он, и это слово прозвучало как молитва. — Вставай. Он грубо, одним рывком поднял ее с земли, не заботясь о том, что пачкает ее чистую рубаху своей кровью, и судорожно, до хруста в ребрах прижал к себе. Всего на секунду. Он прикрыл глаза, уткнувшись лицом в ее растрепанные волосы. Жива. Теплая. Дышит. Но битва не дала им времени на передышку. Из-за поваленной палатки, ломая доски, на них бросилась марионетка. У мертвеца не было половины лица, но он двигался с неестественной, дерганой скоростью, протягивая к ним когтистые, почерневшие пальцы. Амен поднял хопеш, готовый разрубить тварь пополам, но Эва выскользнула из его объятий. — Стой! — крикнула она. Рубить марионетку было бесполезно — она продолжала ползти даже без ног. Ее нужно было успокоить, разорвать нить кукловода. Эва бросилась наперерез. Ей нужно было коснуться мертвой плоти, чтобы пропустить свою магию. Она уклонилась от когтей и обеими руками вцепилась в холодные, гниющие плечи марионетки. Ледяной холод мгновенно ударил по нервам. Эва влила свою энергию шезму, пытаясь перебить приказ хозяина, подавить оживший труп. Магия рванулась из ее груди болезненным, выматывающим потоком. Марионетка забилась в конвульсиях и мешком осела на землю, окончательно превратившись в обычный труп. Но для Эвы это не прошло даром. Последние силы, выжатые сначала близостью, а затем страхом, покинули ее. Ноги подкосились, и она бессильно осела на колени прямо в пропитанный кровью песок. Она тяжело дышала, глядя на свои трясущиеся руки. И в этот момент… мир вокруг исчез. Звуки битвы стихли, сменившись оглушающим, режущим звоном в ушах. Холод, пронзительный, могильный холод вторгся не в ее тело — он ворвался прямо в ее разум. Кукловод. Саамон. Он не просто управлял марионеткой. Он ждал. Ждал того, кто попытается перехватить контроль, оставив ментальную ловушку. И Эва шагнула прямо в нее. Амен подскочил к ней, собираясь поднять на ноги, но замер. Эва стояла на коленях, низко опустив голову. Ее била крупная, неконтролируемая дрожь, словно в жестокой лихорадке. А когда она медленно подняла лицо, Эпистат почувствовал, как по его позвоночнику скользнул первобытный ужас. В глазах Эвы больше не было зеленых омутов. Они светились тусклым, мертвенным, гнилостным светом. Она смотрела сквозь Амена, вглядываясь в бездну чужого разума, который сейчас безжалостно сминал ее волю. — Эва! — рявкнул Амен, падая перед ней на колени, хватая ее за ледяные щеки. — Эва, посмотри на меня! Он был самым страшным оружием Египта. Он мог голыми руками порвать льва, мог в одиночку вырезать отряд наемников. Но сейчас, глядя, как невидимый враг уничтожает женщину, ради которой он только что предал всё, он был абсолютно, катастрофически беспомощен. Его хопеш не мог разрубить магию. В сознании Эвы разворачивался ад. Тьма давила, душила, показывала ей образы мертвых песков, бесконечных лабиринтов и человека в маске шакала, чей голос змеей вползал в мозг. «Моя кровь… Моя послушная девочка… Иди ко мне…» Она закричала. Не вслух — внутри себя, борясь с чудовищным давлением. Она хваталась за воспоминания — жар рук Амена, его губы на ее коже, его отчаянный крик. Эва вцепилась грязными пальцами в свои волосы, с силой сжимая голову, словно пытаясь раздавить ее. — Уходи… — ее губы зашевелились, издавая страшный, не свойственный ей хрип. Тело выгнулось дугой. — ПРОЧЬ! С этим отчаянным, ментальным криком она вложила всю свою природную силу, всю дерзость уличной шезму, в один-единственный удар, выталкивая Саамона из своей головы. Связь лопнула с невидимым, но ощутимым треском. Голова Эвы резко дернулась назад. Тусклое свечение в глазах погасло, возвращая им родной зеленый цвет, но зрачки были расширены до предела. Из обеих ноздрей густыми, темными струйками хлынула кровь. Она побежала по искусанным губам, закапала с подбородка, пачкая светлую рубаху багровыми пятнами. — Эва… — Амен подхватил ее обмякшее тело, прижимая к своей груди, не обращая внимания на кровь. — Тише, я здесь. Я держу тебя. Она судорожно, со свистом втянула воздух, цепляясь слабыми пальцами за его широкие плечи. Ее сознание балансировало на грани спасительной темноты. Где-то на периферии угасающего слуха раздался победный рев Тизиана. Нападавшие были разбиты, остатки черномагов растворялись в ночи. Лагерь выстоял, но цена была высока. Эва подняла на Амена мутный, полный слез и крови взгляд. — Я видела его… — прошептала она, прежде чем провалиться во тьму. — Я видела Фаюм… Тяжелые, размеренные шаги раздались за его спиной. Тизиан приблизился к своему командиру, на ходу вытирая лезвие своего клинка куском чужой черной ткани. Он замер в нескольких шагах, окидывая тяжелым, уставшим взглядом открывшуюся ему картину. Его глаза остановились на Верховном Эпистате. Амен, чье имя внушало ужас всему Египту, сидел на коленях в пыли, истекая кровью из глубокой раны на плече. Но не это заставило Тизиана сжать челюсти. В объятиях Амена лежала девчонка. На ней не было ничего, кроме тонкой, задравшейся до бедер льняной рубахи, которая от пота и крови стала практически прозрачной, открывая взгляду каждый изгиб ее хрупкого, смуглого тела. А чуть в стороне, втаптываемый в кровавую грязь, валялся тяжелый белый плащ командира. Тизиан был опытным воином и неглупым человеком. Увиденное сложилось в его голове в четкую, пронзительно-ясную картину в ту же долю секунды. Он понял всё. Понял, чем они занимались в покоях, когда начался налет. Понял, почему Амен вылетел наружу, словно обезумевший демон. Понял, что та грань, о которой он предупреждал командира еще днем, пройдена безвозвратно. Уважая чужую тайну и гордость друга, Тизиан тактично отвел взгляд в сторону горящих обломков, глядя куда угодно, только не на полуобнаженную шезму в руках Эпистата. — Эпистат, — голос Тизиана прозвучал хрипло от дыма, но ровно. — Мы отбили лагерь. Марионетки успокоились, как только девчонка... вмешалась. Остатки черномагов отступили в пустыню. У нас восемь убитых. Больше десятка тяжело раненых. Амен медленно поднял на него глаза. Штормовые радужки были холодны и пусты, как вымерший город. — Готовь людей, Тизиан, — голос Амена был подобен скрежету камня о камень. — Как только солнце взойдет в зенит, мы выступаем. — На восток? — В Фаюм. Саамон там. Эта тварь... — Амен осекся, крепче прижимая к себе Эву. — Он ждет нас. Тизиан коротко кивнул. — Найди Ливия, — добавил Амен. — Если лекарь жив, пусть немедленно, бросив всё, идет в мои покои. Выполнять. Тизиан развернулся и молча растворился в дыму, раздавая приказы выжившим. Амен осторожно, стараясь не тревожить раненое плечо, подвел руки под колени и спину Эвы. Он поднялся с земли одним плавным, мощным движением, легко удерживая ее на весу. Тонкая ткань рубахи скользнула еще выше, но ему было плевать. Плевать на то, что охотники, суетящиеся во дворе, оборачиваются им вслед. Плевать на их взгляды и шепотки. Все те стены, которые он возводил между собой и этой зеленоглазой неферут, рухнули, превратившись в пыль, так же, как рухнул тот древний храм. Она стала его. А то, что принадлежит Верховному Эпистату, он будет защищать до последней капли своей крови. Он нес ее через развороченный лагерь, переступая через трупы марионеток, не замечая пульсирующей боли в рассеченной руке. Дверь в его дом распахнулась от пинка ногой. Внутри все еще пахло ими. Терпкий, сладковатый аромат граната, миррового масла и дикого, животного секса. Постель была смята, белые простыни сбиты в ком. Амен подошел к кровати и бесконечно бережно уложил Эву на спину, тут же укрывая ее краем чистого льна до самого подбородка, пряча от всего мира. Он стоял над ней несколько секунд, вслушиваясь в ее неровное, прерывистое дыхание. Затем, словно очнувшись, Амен отвернулся. Схватив со стола чистый кусок ткани, он зубами и здоровой рукой туго перетянул кровоточащее плечо, чтобы не залить кровью весь пол. Прошло не больше десяти минут. В тяжелую дверь коротко, требовательно постучали. — Войди, — бросил Амен. Дверь приоткрылась, и на пороге появился Ливий. Пеллийский лекарь выглядел измотанным: его светлые одежды были перепачканы сажей и чужой кровью, в руках он сжимал тяжелую кожаную сумку с травами и инструментами. Его золотистые глаза мгновенно просканировали покои. Он увидел развороченную постель, которая явно не предназначалась для сна. Увидел бледную, бессознательную Эву, укрытую простыней, с засохшей кровью на лице. Увидел полуголого Верховного Эпистата, перевязанного грязной тряпкой, сквозь которую стремительно проступало багровое пятно. Брови Ливия медленно поползли вверх. Взгляд лекаря задержался на разметавшихся по подушке темных волосах девушки. — Делай свою работу, лекарь, — предупреждающе, низким рыком произнес Амен, перехватывая его взгляд. — И смотри только туда, куда я скажу. Ливий усмехнулся одними уголками губ, не потеряв своей фирменной невозмутимости даже после резни. Он сделал шаг вперед, направляясь прямо к Амену. — Садись, Эпистат. Рана глубокая, нужно зашить, пока ты не потерял столько крови, что мне придется тащить твою тушу на себе. Лекарь потянулся к повязке на руке Амена, но огромная ладонь командира жестко перехватила его запястье. Хватка была стальной. — Сперва она, — отрезал Амен, подбородком указывая на кровать. Ливий нахмурился. Его взгляд стал серьезным и проницательным. Он посмотрел на рану Эпистата, из которой толчками выходила жизнь, затем на девушку, которая дышала, хоть и слабо. — Твоя рана нанесена клинком, возможно, отравленным, — спокойно, но с нажимом возразил лекарь. — Она же просто спит. Истощение. — Я сказал: сперва осмотри ее, — голос Амена не оставлял пространства для торга. В его штормовых глазах билось такое отчаянное, темное упрямство, что Ливий понял: спорить бесполезно. Лекарь поджал губы, высвободил руку и подошел к кровати. Амен встал рядом, нависая над ними черной тенью. Ливий аккуратно коснулся пальцами шеи Эвы, проверяя пульс. Затем приоткрыл ее веки, осматривая зрачки. Он стер остатки запекшейся крови с ее подбородка влажной тканью, пропитанной отваром ромашки. — Сильнейшее изнурение, — наконец констатировал Ливий, выпрямляясь и доставая из сумки небольшой флакон. — Ее разум подвергся давлению. Врата в Дуат едва не поглотили ее. Это чудо, что она смогла вырваться и не сойти с ума. Ей нужен покой, много воды и вот этот настой, когда она очнется. Жить будет. Амен шумно, с заметным облегчением выдохнул. Напряжение, сковывавшее его плечи, немного отпустило. — А теперь, — Ливий развернулся к нему, в его руках уже блестела кривая игла, — сядь, пока не рухнул прямо на нее. Амен опустился на край жесткого деревянного стула. Лекарь снял пропитанную кровью повязку. Рана была рваной, глубокой, но, к счастью, не задела артерию. Пока Ливий ловко и быстро сшивал края раны суровыми нитями, Амен даже не поморщился. Его взгляд был неотрывно прикован к лицу спящей Эвы. — Лагерь сворачивается, — нарушил тишину лекарь, туго затягивая узел. — Тизиан сказал, мы идем в Фаюм. — Да, — коротко отозвался Амен. — Я еду с вами, — это был не вопрос, а утверждение. Ливий отрезал нить и начал накладывать чистую повязку, пропитанную жгучей мазью. — Там, куда вы идете, вам понадобится лекарь, который не задает лишних вопросов. Особенно учитывая... — он многозначительно скосил глаза на кровать, — ваши обстоятельства. Амен медленно перевел тяжелый взгляд на пеллийца. — Никаких вопросов, Ливий. — У меня их нет, Эпистат, — лекарь убрал инструменты обратно в сумку, вытирая руки от крови. — Мое дело — зашивать плоть, а не копаться в чужих душах. Постарайся не махать этой рукой хотя бы пару дней, иначе швы разойдутся. Ливий закинул сумку на плечо. У самой двери он остановился и бросил взгляд через плечо: — Береги ее, Амен. Такие, как она, сгорают быстро, если рядом некому их укрыть от огня. Дверь закрылась, оставив их в полутьме покоев. Амен тяжело поднялся. Тело ломило от чудовищной усталости, рана на плече пульсировала тупой болью, но его мысли были ясны как никогда. Он подошел к деревянной лохани в углу комнаты, зачерпнул здоровой рукой ледяной воды и плеснул себе в лицо, смывая копоть и запекшуюся кровь убитых врагов. Вытеревшись насухо, он подошел к кровати. Осторожно, стараясь не задеть раненым плечом, Амен лег рядом с Эвой. Кровать скрипнула под его тяжестью. Он сдвинулся ближе, чувствуя исходящий от нее мягкий, живой жар. Его здоровая рука скользнула под льняную простыню, находя ее узкую талию. Амен властно, но невероятно нежно притянул ее к себе, прижимая ее хрупкую спину к своей широкой, исполосованной шрамами груди. Эва во сне слабо вздохнула и инстинктивно подалась назад, укладываясь удобнее в кольце его рук. Он уткнулся лицом в ее густые, пахнущие дымом и мирром волосы. Завтра они отправятся в ад. Завтра они ступят на красные пески Фаюма, где их ждет Саамон и армия мертвецов. Но сегодня, в эти несколько предрассветных часов, она была в его руках. Живая. Его неферут. И Верховный Эпистат закрыл глаза, позволяя себе впервые за долгие годы просто дышать в унисон с другим человеком.