«Ба и Ка: Исповедь Белого Сокола»

***

Утро после ночной резни обрушилось на лагерь удушливым запахом гари и раскаленного песка. Эва с трудом разомкнула тяжелые веки. Тело, спрятанное под прохладным белым льном, ныло от сладкой, тянущей усталости и последствий магического истощения. Она пошевелилась, инстинктивно ища источник тепла, но вторая половина кровати была пуста. Амен уже не спал. Он стоял у окна, перетянутый чистыми льняными бинтами. Солнечный свет, пробивающийся сквозь узкие бойницы, золотил его светлые волосы и очерчивал каждый шрам на широкой спине. Услышав шорох простыней, он обернулся. Его взгляд — потемневший, тяжелый, но лишенный вчерашнего ледяного холода — скользнул по ее лицу. — Мы выступаем днем, когда солнце будет в зените, — ровным, низким голосом произнес Эпистат. — Путь в Фаюм не терпит отлагательств. Эва села, плотнее кутаясь в простыню, прижимая ее к обнаженной груди. Внутри нее, там, где еще вчера пылало безрассудное пламя, сейчас расползалась тревожная, колючая пустота. Эта ночь изменила всё. Она доверила ему самое сокровенное, свою физическую и духовную уязвимость, отдала ему ту часть себя, которую оберегала от всего мира, от самых страшных кошмаров своего прошлого. Но что теперь? Кто она для него при свете дня? — Амен... — ее голос прозвучал тихо, но в этой тишине было столько скрытой боли, что он замер. — Что будет дальше? Он нахмурился. Сделал несколько шагов к кровати, но не сел рядом, возвышаясь над ней. — Мы найдем Саамона. И уничтожим его. — Я не об этом, — Эва вскинула голову, ее зеленые глаза встретились с его штормовым взглядом. Она искала в них ответы, гарантии, которых он, возможно, не мог ей дать. — Я о нас. Я стала твоей. После всего... ты знаешь, чего мне это стоило. Но я хочу знать правду, Господин. Кто я теперь? Твоя тайна на пару ночей, пока мы в походе? А что будет, когда мы вернемся в Фивы? Челюсти Амена сжались. Он молчал, и это молчание резало ее по животу острее любого клинка. — Фараон щедро награждает своего лучшего палача, — с горечью, едва сдерживая дрожь в голосе, продолжила она. — Что, если завтра он подарит тебе наложницу? Или прикажет взять в жены дочь какого-нибудь номарха? Эти слова ударили Эпистата под дых. Он действительно не думал об этом. Точнее, запрещал себе думать. Вся его жизнь была подчинена приказам правителя Египта. Политические браки были неизбежностью для человека его статуса. А она — шезму. Черномаг, само существование которой рядом с ним было равносильно государственной измене. Он посмотрел в ее глаза, полные отчаянной, обнаженной надежды, и понял, что не может ей лгать. — Я не могу обещать тебе то, что не в моей власти, Эва, — хрипло, через силу выдавил он. — Я Верховный Эпистат. Моя жизнь принадлежит фараону. Это был укол. Смертельный укол разочарования. Эва закрыла глаза, судорожно выдыхая. Надежда, такая невесомая и хрупкая, разлетелась вдребезги. Амен шагнул ближе, его рука дернулась, чтобы коснуться ее, но зависла в воздухе. Внутри него ревел внутренний собственник. Мысль о том, что она может принадлежать кому-то другому, что на нее посмотрит другой мужчина, выжигала в нем всё живое. Она полюбилась ему. Засела в сердце глубоко, как ржавый гвоздь, который нельзя вырвать, не истекая кровью. Но он не мог дать ей того же взамен. По крайней мере, не сейчас. — Хоть ты и Эпистат... — Эва открыла глаза, и в них блеснули слезы, смешанные с непреклонной гордостью. — Но я лучше умру, чем буду делить тебя с кем-то. Ее слова ударили прямо в цель. Он понимал ее. Боги, как же он ее понимал. А затем еще одна мысль, страшная и ледяная, пронзила его сознание. Он излился в нее. Ночью, потеряв остатки контроля, ослепленный жаждой, он кончил внутрь нее. Если она понесет... Если эта девчонка-шезму окажется беременной от Верховного Эпистата, а фараон отдаст приказ о его женитьбе на другой... Что станет с Эвой и ребенком? Их убьют. Разорвут на куски. Страх — липкий, тошнотворный страх за ее жизнь — сковал его внутренности. — Собирайся, — голос Амена стал сухим, надтреснутым. — У нас на заднем дворе есть отдельная каменная купальня с горячей водой. Там никого нет, я поставлю стражу снаружи. Омойся. Эва молча кивнула, отворачиваясь, пряча за пеленой волос свою боль. Оставив ее собираться, Амен вышел из покоев. Он не пошел проверять лошадей или запасы провизии. Широким, тяжелым шагом он направился к шатру, где сейчас перебирал свои травы и бинты пеллийский лекарь. Ливий поднял голову от ступки, в которой перетирал какие-то коренья, когда огромная тень Эпистата закрыла солнечный свет. — У тебя есть... — Амен запнулся на мгновение, понизив голос так, чтобы его мог слышать только лекарь. — То, что не даст понести? Золотистые глаза Ливия округлились. Лекарь выпрямился, медленно вытирая руки о льняной фартук, и его бровь поползла вверх. — Отрава для семени? — Ливий недоверчиво прищурился. — А она в курсе, что ты собрался травить ей организм? — Ей об этом знать не обязательно, — жестко отрезал Амен, сверля лекаря ледяным взглядом. Ливий скрестил руки на груди, его лицо помрачнело. — Это не водица с медом, Амен. Это сильные травы, — голос лекаря стал холодным, профессиональным, но в нем сквозило явное осуждение. — Они нарушают женскую природу. Могут быть боли, лихорадка. Тебе нужно на один раз, чтобы смыть последствия прошедшей ночи, или... — Постоянно, — бросил Эпистат, сжимая кулаки так, что кожа на костяшках натянулась до предела. Ливий долго, тяжело смотрел на него. — Ты же понимаешь... что если она узнает... каково ей будет? — тихо, с горькой усмешкой спросил лекарь. — Выходит... ты просто ее используешь. Травишь исподтишка. Чтобы что, Амен? Чтобы чуть что найти себе достойную партию, а потом забыть эту девчонку, как грязный секрет? Слова Ливия били точно в те самые гниющие раны, которые Амен и сам прекрасно осознавал. — Не узнает! И ты будешь молчать, — прорычал Эпистат, делая шаг вперед, нависая над лекарем. — Я-то буду, — Ливий не отступил ни на дюйм. — А вот твоя совесть, Эпистат? Как она будет молчать, когда ты будешь вливать в нее этот яд? Не дожидаясь ответа, лекарь развернулся к своему походному сундуку. Он долго копался среди склянок, прежде чем выудить оттуда небольшой, темный стеклянный бутылек с густой, маслянистой жидкостью. — Пять капель в вино или воду каждый вечер, — сухо бросил Ливий, вкладывая бутылек в огромную мозолистую ладонь Амена. — И пусть боги простят тебя за то, что ты делаешь с этой девочкой. Амен забрал пузырек, сжав его в кулаке так сильно, что стекло жалобно скрипнуло, и, не проронив ни слова, развернулся. Он шел обратно к своим покоям, и этот маленький бутылек в его руке казался тяжелее самого массивного хопеша. Подойдя к двери, он бесшумно толкнул ее. Эва уже вернулась из купальни. Амен замер на пороге. Сквозь прозрачные белые занавески, разделяющие просторную комнату, он увидел ее. Она стояла спиной к нему, скинув простыню. Влажные, темные волосы рассыпались по изящным плечам. На бледном, золотистом свете он видел изгиб ее обнаженной, идеальной спины, тонкую талию, переходящую в крутые, округлые ягодицы. Она медленно, грациозно одевалась, поднимая руки, чтобы завязать ткань на шее. Эпистат опустил взгляд на свою сжатую руку. Он слегка приоткрыл пальцы, глядя на темное стекло пузырька. «Боги, что я делаю?» — мысль резанула по живому, пульсирующему сердцу. И действительно, зачем? Если бы она понесла от него... он бы мог беречь её. Спрятать. Защитить. В самой глубине своей израненной, ожесточенной души он понимал, что, возможно, он бы этого хотел. Возможно, ему уже пора. Когда всё это закончится... если они вообще выживут в песках Фаюма и победят Саамона. Он бы хотел создать семью. Ту самую семью, которой его жестоко, на его же глазах, лишили в одиннадцать лет. Представить сейчас другую женщину на её месте, другую мать для своих детей — было просто нереально, тошнотворно. Но рисковать ею? Рисковать тем, что она будет носить его ребенка, будучи шезму, когда над ней в любую секунду может занестись меч фараона? Он просто не мог. Он не переживет, если потеряет ту, кто заставила его ледяное сердце снова биться. Он должен защитить ее, даже если для этого придется совершить предательство. Амен бесшумно отступил от полупрозрачных белых занавесей. Его лицо, обычно невозмутимое и высеченное из холодного алебастра, сейчас казалось заострившимся, напряженным до предела. Он спрятал темный стеклянный бутылек в складках своего широкого пояса и подошел к массивному столу, где стоял глиняный кувшин с чистой водой. Его руки двигались на автомате. Он налил воду в небольшую чашу. Звук льющейся жидкости в звенящей тишине покоев казался ему оглушительным, как рев нильского водопада. Пальцы снова извлекли склянку. Амен вытащил тугую пробку. Раз. Капля густой, темной жидкости с тихим плеском упала на прозрачную поверхность воды. Два. Три. Четыре. Пять. Маслянистые разводы на мгновение закружились на поверхности и без следа растворились, не оставив ни цвета, ни запаха. Только едва уловимую, травяную горечь, которую не распознает тот, кто не знает, что искать. «Я делаю это ради нее, — глухо, отчаянно билась мысль в его черепной коробке, пока он прятал пустой бутылек обратно. — Чтобы она жила. Чтобы гнев фараона не разорвал ее на части.» Но от этих мыслей не становилось легче. В груди зияла черная, ледяная дыра. Отравить исподтишка, скрываясь за заботой. Сжав челюсти так, что на скулах заходили желваки, Амен взял чашу и направился в спальную нишу. Его шаги были тихими, но Эва, чьи инстинкты были взвинчены до предела, мгновенно уловила движение. Она резко вздрогнула. Тонкая ткань, которую она только что завязала на шее, взметнулась. Девушка порывисто обернулась, вскидывая голову, и ее колдовские, зеленые глаза широко распахнулись, встретившись с его тяжелым взглядом. Она стояла у кровати, напряженная, словно натянутая тетива. Хрупкая, невероятно красивая в этом бледном свете, с влажными темными волосами, разметавшимися по оливковым плечам. Амен остановился в двух шагах от нее. Он видел, как дрогнули ее пальцы, инстинктивно вцепившиеся в край ткани. Видел ту боль и ту стену, которую она снова пыталась возвести между ними после их тяжелого, полного горечи разговора. — Не сердись на меня, неферут, — его голос прозвучал низко, бархатисто, с такой неприкрытой, болезненной нежностью, что Эва замерла, перестав дышать. В этом тоне не было Верховного Эпистата. Был лишь мужчина, доведенный до отчаяния. — Мы обсудим всё еще раз. Я обещаю тебе. Он сделал еще один медленный шаг, протягивая ей глиняную чашу. — Выпей. Эва опустила взгляд на воду, затем снова посмотрела на его лицо. Ее пушистые ресницы дрогнули. — Что это? — тихо, с невинным, почти детским непониманием спросила она. Этот открытый, беззащитный взгляд ударил Амена под дых страшнее любого физического удара. Ему пришлось приложить колоссальные усилия, чтобы ни один мускул на его лице не дрогнул, выдавая ложь. — Я был у Ливия, — ровно, не отводя глаз, произнес Эпистат. — Взял восстанавливающую настойку. Твое тело истощено магией, а впереди тяжелая дорога в Фаюм. Лекарь сказал, что эти травы вернут тебе силы и успокоят разум. Тебе нужно набираться сил, Эва. Ложь сорвалась с его губ гладко, безупречно. Она звучала так логично, так заботливо, что усомниться в ней было невозможно. Эва смотрела на него еще секунду. Вся ее колючая враждебность, вся ее обида, накопившаяся за утро, внезапно растаяла под этим обволакивающим, тяжелым взглядом светлых глаз. Белый Сокол, человек, который не заботился ни о ком в этом мире, лично ходил к лекарю, чтобы принести ей лекарство. На ее губах расцвела слабая, неуверенная, но абсолютно искренняя улыбка. Она доверчиво протянула руки и взяла чашу из его огромных ладоней. Ее тонкие пальцы на мгновение коснулись его жесткой, покрытой шрамами кожи, обжигая. Амен смотрел, как она подносит глиняный край к своим губам. Как делает первый глоток. Как изящно дергается ее горло. С каждым глотком, который она делала, внутри него что-то с оглушительным хрустом ломалось. Верит. Боги, как же она ему верит. Она, привыкшая выживать в трущобах, никому не доверяющая, вечно ждущая подвоха, сейчас пила из его рук то, что он ей дал, даже не задумываясь. Эта слепая, хрупкая вера разрывала его на части. Он стоял неподвижно, как высеченная из камня статуя, но в его потемневших, грозовых глазах плескалась такая концентрированная, раздирающая душу боль, которую невозможно было скрыть. Эва выпила всё до последней капли. Она чуть сморщила носик, отнимая чашу от губ, и тихо выдохнула. — Горьковато... — произнесла она, отдавая посуду обратно в его руки. И, подняв на него свои сияющие, зеленые глаза, добавила с щемящей нежностью: — Спасибо, Господин. Амен механически забрал чашу, ставя ее на ближайший край столика. Его горло сжало невидимым, железным обручем. — Лекарь сказал пить каждый день, — заставил он себя произнести эти слова, и они прозвучали суше, чем он планировал. — Я буду контролировать. Эва не заметила его напряжения. Хмель ее собственной надежды и того тепла, что сейчас разливалось в груди, оказался сильнее. Она чуть склонила голову набок, рассматривая его монументальную фигуру, широкие плечи, скрытые белым плащом, и золотые фибулы на его ключицах. — Так беспокоишься обо мне? — ее голос дрогнул, переходя в тихий, интимный шепот. В нем не было ни капли издевки — только робкий, трепетный вопрос женщины, которая хочет услышать подтверждение своей значимости. Амен не выдержал. Он поднял руку. Его жесткие, мозолистые пальцы с черными татуировками медленно, почти благоговейно коснулись ее смуглой щеки. Большой палец мягко провел по скуле, заправляя влажную темную прядь ей за ухо. Его рука была такой огромной, что почти полностью скрывала ее лицо, но прикосновение было невероятно, пугающе бережным. Он смотрел в ее глаза, и в этот момент вся ложь, вся тайна, разделявшая их, уступила место обнаженной, кровоточащей правде. — А как иначе, неферут? — выдохнул он, и его голос вибрировал от сдерживаемой, темной страсти и боли. От этого тона, от этой нежности, которой она никогда в жизни не знала, Эва сломалась. Она инстинктивно, по-кошачьи льнула к его ладони, прикрывая глаза, впитывая тепло его грубой кожи. А затем, повинуясь внезапному, непреодолимому порыву, она подалась вперед. Эва обхватила его руками за пояс, прижимаясь всем своим хрупким телом к его литой, каменной груди. Она уткнулась лицом в место, где билось его тяжелое, гулкое сердце. Запах мирта и граната, который еще вчера внушал ей панику, сейчас казался самым безопасным убежищем в мире. — Обо мне... никогда никто так не заботился, Амен... — ее голос сорвался, потонув в складках его белой накидки. Ее плечи мелко задрожали. Горячие, непрошеные слезы прорвались сквозь плотину, впитываясь в светлый лен на его груди. Это были слезы абсолютного, тотального облегчения. Слезы девочки, которая всю жизнь бежала, пряталась, защищалась, и которая наконец-то нашла стену, за которой можно было укрыться. Амен замер, пораженный этим жестом. Его руки, на секунду зависшие в воздухе, медленно опустились, смыкаясь на ее спине. Он обнял ее. Крепко, властно, пряча в своих объятиях от всего мира. Его подбородок лег на ее темную макушку. Он слышал ее тихие всхлипы. Чувствовал ее влажные слезы на своей коже. — И ты не представляешь, как много это для меня значит... — прошептала Эва, стискивая пальцами ткань его одеяний, словно боясь, что он исчезнет, растворится, как мираж в пустыне. Амен стиснул челюсти с такой первобытной силой, что в ушах раздался звон. Боги. Глаза Эпистата невыносимо зажгло. Он закрыл их, тяжело, рвано втягивая воздух. Каждое ее слово, каждая ее слезинка вбивала в его душу раскаленные гвозди. Она плакала от благодарности за заботу. Заботу, которая на самом деле была предательством. Она благодарила его за яд, который он только что влил в ее тело. Чувство вины — черное, удушливое, всепоглощающее — обрушилось на него колоссальной тяжестью. Он прижал ее к себе еще сильнее, зарываясь лицом в густые, пахнущие дымом и маслами волосы. Его огромная ладонь гладила ее по спине, успокаивая, защищая. «Я буду гореть за это в Дуате, — мрачно, с абсолютной обреченностью подумал Амен, слушая ее прерывистое дыхание. — Я приму любую кару богов. Но я сохраню тебя живой. Даже если для этого мне придется лгать тебе каждый проклятый день». Он не произнес ни слова. Он не мог говорить — ком в горле был слишком жестким. Он просто стоял посреди своих покоев, обнимая ту, кого должен был убить, и понимал, что уже никогда, ни при каких обстоятельствах, не сможет отпустить ее. Они были связаны. Сплетены невидимыми, но неразрывными нитями, гораздо более прочными, чем магия кукловода Саамона. — Тише... — наконец, хрипло выдавил из себя Амен, его губы коснулись ее виска. — Я здесь, Эва. Я не дам тебя в обиду. Никому. Она только сильнее прижалась к нему, веря каждому его слову. А за окнами покоев безжалостное фиванское солнце медленно ползло к зениту. Лагерь гудел, собираясь в тяжелый поход. Охотники седлали лошадей, точили бронзовые клинки и проверяли запасы воды. Дорога в красные пески Фаюма, в самое логово Саамона, должна была начаться с минуты на минуту, унося их обоих навстречу судьбе, от которой уже невозможно было скрыться.