«Ба и Ка: Исповедь Белого Сокола»

***

«Каждый раз, когда я касаюсь грани смерти, во рту оседает мерзкий привкус пепла и чужой, холодной крови. Впрочем, я знала, что когда-нибудь попадусь. Но кто же знал, что вот так…» Мысли бились о черепную коробку рваными, болезненными толчками, отдаваясь пульсацией где-то за висками. Эва тяжело прислонилась затылком к шершавой, остывающей после изнурительно жаркого дня стене из песчаника. Она судорожно втягивала носом спертый ночной воздух, но он не приносил облегчения. В узком, глухом переулке Фив, куда не проникал даже бледный свет луны, висело удушающее зловоние. Это был запах гнили, застоявшейся воды, нильского ила и чего-то еще — того самого тошнотворного, железистого аромата, который всегда сопровождал тех, кто переступил черту. У ее ног, изломанной, неестественной кучей тряпья и плоти, лежало тело. Еще несколько минут назад этот мертвец, чье лицо было обезображено черными язвами проклятой хвори, пытался разорвать ее на куски. Он двигался дергано, слишком быстро для того, чьи суставы уже тронуло трупное окоченение. Это не была просто болезнь — чья-то злая воля поднимала этих несчастных, превращая их в бездумных марионеток, сеющих хаос в столице. И обычные клинки стражи были здесь бессильны. Чтобы остановить мертвеца, нужен был тот, кто говорит на их языке. Нужен был некромант. Эва медленно сползла по стене, чувствуя, как шершавый камень царапает спину сквозь тонкую ткань льняного одеяния. Ее стройные, красивые ноги, которые обычно с легкостью выдерживали долгие изнурительные переходы по раскаленной пустыне, сейчас предательски дрожали, отказываясь держать вес тела. Некромантия — самая грязная, самая темная ветвь искусства шезму — выпивала жизненные силы без остатка. Это не было похоже на легкое, почти эфемерное проникновение в чужие сны, как у онейромантов. Нет. Работа с мертвой плотью требовала животной, первобытной энергии, которая вытягивалась из самого нутра. Она прижала ледяные, дрожащие пальцы к плоскому животу, пытаясь унять спазмы тошноты. Вся ее суть сейчас казалась вывернутой наизнанку. Тонкая талия напряглась, когда она подалась вперед, делая еще один судорожный вдох. Собственная магия, проклятая и такая необходимая, выжгла все тепло из ее крови. Кожа шезму, и без того не отличавшаяся румянцем, сейчас побледнела до состояния алебастра, став холодной, как у того самого трупа, что покоился у ее ног. «Еще немного… Мне нужно просто встать и уйти», — уговаривала она себя, зажмурив глаза до пляшущих красных пятен. Тишина Фивской ночи была обманчивой. Где-то там, за лабиринтом глинобитных домов и высоких заборов, пульсировала жизнь великого города. Но здесь, в этом грязном тупике, существовали только она и смерть. Эва подняла руку, машинально стирая с щеки брызги чужой, вязкой крови, которая успела почернеть и запечься. Каждое движение давалось с колоссальным трудом. Бедра — округлые, женственные, обтянутые влажной от холодного пота тканью — ныли от напряжения после изматывающей схватки, в которой ей пришлось уворачиваться от цепких, гниющих пальцев восставшего. Она — шезму. Черномаг. Одно только это слово в столице произносили шепотом, с оглядкой, сплевывая через плечо. За то, кем она родилась, ей полагалась долгая, мучительная казнь на главной площади под палящим солнцем. Ирония судьбы заключалась в том, что именно сейчас, стоя по колено в грязи и чужой смерти, она делала ту самую работу, с которой не могли справиться прославленные охотники. Она очищала улицы. Но кого это будет волновать, если ее найдут рядом с трупом, от которого фонит черной магией? Эва стиснула зубы и заставила себя выпрямиться. Опираясь обеими руками о стену, она тяжело перенесла вес на дрожащие ноги. Тонкая, изящная фигура, контрастирующая с пугающей силой, которую она только что применила, казалась хрупкой в густых тенях переулка. От нее самой едва уловимо пахло дикими ягодами и свежей мятой — этот аромат был ее естественным запахом, ее личным якорем, который помогал не сойти с ума среди зловония бальзамировочных смол и гниющей плоти. Но сейчас даже мята казалась бессильной перебить смрад смерти. «Нужно накинуть капюшон. Слиться с тенями. Раствориться в них, как учили…» Она потянулась к краю накидки, непослушными, негнущимися пальцами пытаясь натянуть грубую ткань на свои темные волосы. В голове шумело. Магическое истощение накатывало волнами, грозя обернуться глубоким обмороком. Ей нужно было всего несколько минут, чтобы добраться до безопасного укрытия, затеряться среди узких улиц, слиться с толпой ночных бродяг. Всего несколько минут. Но боги, похоже, сегодня отвернулись от нее. Иллюзия безопасности, которую она выстроила вокруг себя в этом темном тупике, разбилась вдребезги за одну короткую секунду. В звенящую, тяжелую тишину переулка внезапно ворвался звук. Тяжелые. Размеренные. Неотвратимые шаги. Кто-то двигался со стороны выхода из тупика. Это не была поступь случайного прохожего или пьяницы, заблудившегося в лабиринте кварталов. Это был шаг хищника. Уверенный, властный, чеканящий каждое движение так, словно сама земля под этими ногами обязана была прогибаться и подчиняться. Эва замерла, так и не дотянув капюшон до лица. Дыхание перехватило, застряв где-то в сжавшемся горле. Сердце, до этого глухо бившееся в груди, вдруг сорвалось на бешеный, панический ритм. Животный ужас, древний и инстинктивный, холодными когтями впился в позвоночник. А затем изменился сам воздух. Зловоние гниющего трупа, смрад Фивских трущоб, пыль и даже ее собственный прохладный аромат ягод и мяты — всё это было сметено, уничтожено одной всепоглощающей волной. Густой, удушающе-мощный, обжигающе-горячий запах обрушился на нее, заполняя легкие. Терпкий, горьковатый гранат. И ледяной, пробирающий до самых костей мирт. Запах абсолютной, безжалостной власти. Запах неминуемой смерти для любого шезму. Запах Белого Сокола. «Нет… Только не он. Не сейчас. Сет всемогущий, только не он…» — паника окончательно затопила разум Эвы, лишая ее способности мыслить здраво. Она попятилась, инстинктивно вжимаясь лопатками в стену, словно надеясь, что камень расступится и поглотит ее целиком. А затем где-то совсем рядом, у самого начала улицы, раздался приглушенный, но уверенный мужской бас. Голос, который Эва уже слышала раньше, голос верного цепного пса, всегда следовавшего за своим хозяином. — Амен, след черномага сворачивает сюда, — произнес Тизиан, лязгнув извлекаемым из ножен оружием. — Я перекрою выходы к рынку, чтобы эта тварь никуда не ушла. Капкан захлопнулся. Путей к отступлению больше не было. И из густой, черной тени переулка, отрезая ей свет, воздух и саму жизнь, на нее надвигалась колоссальная фигура Верховного Эпистата. «Бежать. Если я промедлю хоть секунду, моя голова украсит пики перед храмом», — мысль, острая и безжалостная, прорезала пелену магического истощения, заставив оцепенение спасть. Животный инстинкт выживания оказался сильнее любой усталости. Адреналин, раскаленный и горький, ударил в кровь, выжигая остатки слабости в подкашивающихся ногах. Эва резко крутнулась на пятках, ее темный плащ взметнулся, словно крылья подбитой птицы. Тупик не был абсолютно глухим — в самом его конце, в непроглядной тени, возвышалась полуразрушенная глинобитная ограда, отделявшая этот грязный переулок от заброшенных дворов. Это был ее единственный, ничтожный шанс. Она рванула вперед. Ее красивые, длинные ноги, скрытые под слоями льна, отталкивались от неровной земли с отчаянной скоростью. Сандалии скользили по влажной грязи, смешанной с кровью упокоенного ею мертвеца, но она не обращала внимания. В три огромных прыжка она достигла преграды, изо всех сил оттолкнулась и вцепилась побелевшими пальцами в крошащийся край стены. Острые камни впились в кожу, сдирая ее до крови, но Эва лишь глухо застонала, подтягивая свое тело наверх. Еще мгновение, и она перекинет ногу, растворится в спасительной темноте, сбежит от этой воплощенной смерти… Но она забыла, что за ней охотится не просто стражник. За ней пришел сам Белый Сокол. Амен не кричал приказов остановиться. Он не тратил дыхание на угрозы. Эва услышала лишь звук его шагов — невероятно быстрых для человека таких устрашающих, исполинских габаритов. Земля буквально содрогнулась под его сапогами. Он двигался как лавина, как неотвратимая песчаная буря, от которой невозможно скрыться. Она успела закинуть колено на стену, когда воздух вокруг нее внезапно сгустился, превращаясь в раскаленный пепел. Запах терпкого граната и ледяного мирта ударил в ноздри с такой силой, что у нее потемнело в глазах. «Слишком быстро… Боги, он нечеловечески быстр!» — паника разорвала горло беззвучным криком. В следующую секунду огромная, пышущая жаром мужская рука сомкнулась на ее тонкой талии. Хватка была настолько безжалостной, грубой и стальной, что из легких Эвы разом выбило весь воздух. Широкая ладонь Эпистата почти полностью обхватила ее поперек, сминая ткань одеяния, словно она была тряпичной куклой, а не живым человеком. Амен дернул ее на себя с пугающей легкостью. Ее пальцы, оставляя кровавые полосы на глине, сорвались со стены. Эва полетела назад и с глухим стуком впечаталась лопатками во что-то настолько твердое и непреодолимое, что на секунду ей показалось, будто она ударилась о скалу. Но эта скала обжигала. Это была его широкая грудь. — Пусти! — прошипела Эва, словно загнанная в угол дикая кошка. Она попыталась вывернуться из захвата, отчаянно забив ногами. Ее округлые бедра крутнулись в его руках, пытаясь найти точку опоры, чтобы ударить, вырваться, сделать хоть что-то. Но каждое ее движение лишь сильнее затягивало петлю. Амен глухо, опасно рыкнул где-то над ее макушкой. Вторая его рука метнулась вниз, безошибочно перехватывая ее за бедро. Длинные, сильные пальцы Эпистата собственнически и грубо впились в мягкую женственную плоть сквозь ткань накидки, намертво блокируя любые попытки ударить его коленом. Его хватка на ее бедре была болезненной, оставляющей невидимые пока синяки. Разница в их габаритах сейчас ощущалась чудовищно остро. Он мог сломать ее пополам одним небрежным движением. Резкий разворот — и Эва с силой впечаталась спиной в шершавую стену из песчаника, с которой только что сползла. От удара глубокий капюшон слетел с ее головы, рассыпая темные пряди по плечам. Холодное лезвие хопеша мгновенно легло на ее шею, обжигая кожу стальным поцелуем, прямо над пульсирующей веной. Она замерла, тяжело, прерывисто дыша. Грудь вздымалась, соприкасаясь с его. Амен стоял непозволительно близко, прижимая ее к камню всем своим огромным, раскаленным телом. Одно его колено было втиснуто между ее ног, намертво фиксируя, а рука стальной хваткой сжимала ее талию. Эва подняла на него глаза и внутренне содрогнулась. Лицо Верховного Эпистата, скрытое в тенях переулка, походило на лик разгневанного божества. Белые волосы разметались, а светлые глаза сейчас казались двумя черными, бездонными провалами, в которых плескалась холодная ярость. Он был огромен, смертоносен и… он странно медлил. «Убей же. Чего ты ждешь? Почему ты просто смотришь?» — ее мысли путались, пока запах мяты и диких ягод, исходящий от ее кожи, безнадежно тонул в его удушающем гранатовом аромате. Амен смотрел на нее сверху вниз, и за его непроницаемой, каменной маской в эту секунду рушился целый мир. «Какого демона?..» — мысль Эпистата была сродни удару хлыста. Он поймал шезму. Черномага. Тварь, от которой разило смертью, некромантией и свежей кровью в двух шагах отсюда. Его долг был предельно ясен — одно движение клинка, и ее голова скатится в грязь. Это то, ради чего он жил, то, чему учил его фараон. Он привык ощущать присутствие черномагов. Его внутреннее, звериное чутье всегда безошибочно определяло их: их души казались ему гниющими, ледяными черными пятнами, от которых веяло могильным холодом. Он машинально активировал это чутье, желая увидеть уродливую суть пойманной девчонки. Ожидая, что ее ледяная аура вызовет привычную волну отвращения и поможет без колебаний перерезать ей горло. Но то, что обрушилось на него, заставило клинок у ее шеи едва заметно дрогнуть. Вместо мертвенного холода и гнили, от девчонки, прижатой к стене, исходил невероятный, обжигающий жар. Она пульсировала жизнью. Ее душа полыхала так ярко, так пронзительно-тепло, что этот невидимый свет слепил его внутренний взор. Это было аномалией. Это противоречило всем законам мироздания, которые он знал. Шезму не могут быть теплыми. Некроманты не могут пахнуть свежими дикими ягодами и обжигать руки так, словно под их бледной, ледяной кожей течет расплавленное солнце. Это необъяснимое тепло ударило по его собственным нервам. Сердце Эпистата пропустило удар. Вместо того чтобы отстраниться с омерзением, его тело предательски подалось вперед. Амен стиснул челюсти до скрежета, борясь с накатывающим, совершенно неуместным и диким желанием прижаться к этому источнику тепла еще ближе. Он шумно втянул воздух, в котором смешались их запахи. Девчонка дрожала, ее грудь часто вздымалась, касаясь его груди, а расширенные от ужаса глаза не отрывались от его лица. В них плескался страх, но не было покорности. Она была словно натянутая тетива. — Амен! — тишину внезапно разорвал голос Тизиана, появившегося из мрака улицы. Звук шагов друга заставил Эпистата моргнуть, сбрасывая странное наваждение. — Ты взял ее. Прикажешь кончать здесь, или потащим на площадь? Ублюдки совсем страх потеряли. Слова друга прозвучали как приговор. Эва зажмурилась, чувствуя, как ледяная сталь клинка сильнее вжимается в кожу. Она приготовилась к боли. Приготовилась к темноте. Но клинок так и не разрезал ее плоть. «Боги, пускай он сделает это сейчас. Пускай тяжелый хопеш просто соскользнет чуть глубже, обрывая всё разом. Один точный удар — и темнота. Только бы не клетка, только бы не позорный эшафот под палящими лучами солнца, где толпа будет улюлюкать, глядя на казнь черномага…» Страх сдавил легкие Эвы невидимым обручем, мешая сделать полноценный вдох. Она отчетливо чувствовала, как холодная, острая кромка изогнутого хопеша едва заметно вибрирует на ее шее от каждого удара пульса. Металл казался ледяным, но тело мужчины, который прижимал ее к стене, дышало невыносимым, лихорадочным жаром. Тизиан сделал еще шаг вперед, его тяжелая обувь глухо шаркнула по грязи. Он не прятал оружия, его собственный клинок тускло поблескивал в ночной полутьме переулка. Правая рука Эпистата окинула взглядом изломанное тело мертвеца у ног Амена, затем перевела тяжелый, изучающий взор на замершую девчонку. На его лице не было страха или сомнений — только привычная исполнительность воина, готового исполнить закон фараона здесь и сейчас. — Амен, ты её берёшь? — повторил Тизиан, обращаясь к другу наводящим, спокойным тоном, лишенным официального пиетета. Между ними давно не было нужды в церемониях. — Ты замер. Что-то не так? Если это опасная тварь, лучше кончать на месте. Мертвый черномаг — безопасный черномаг. Голос друга заставил Амена внутренне подобраться, сбрасывая то странное, одурманивающее оцепенение, которое нахлынуло на него в первые секунды. Эпистат жестко заставил свой разум работать рационально, а не поддаваться безумной аномалии. Его внутреннее чутье, которое никогда прежде не ошибалось, сейчас буквально вопило о нарушении всех правил. Эта девчонка — шезму. Ее душа должна сочиться мертвенным холодом Дуата. Но вместо этого от нее исходило чистейшее, пульсирующее тепло. Оно обжигало его сквозь накидку, заставляя мысли путаться. «Какая-то новая магия? Очередная грязная уловка шезму, чтобы запутать Охотников, разжалобить или обмануть мое чутьё?» — Амен мысленно оскалился, отказываясь верить собственным ощущениям. Он разозлился. Разозлился на то, что эта девчонка заставила его сомневаться хотя бы на миг. Черномаги хитры, они способны на любые иллюзии, чтобы спасти свои шкуры. И он не позволит обвести себя вокруг пальца. Чтобы ответить Тизиану и при этом не потерять контроль над добычей, Амен плавно, но уверенно изменил положение рук. Он медленно отвел хопеш от ее шеи. Острое изогнутое лезвие соскользнуло ниже, оставив на бледной коже Эвы ледяной след, и теперь уперлось плоской стороной в ее ключицу, по-прежнему удерживая на расстоянии. В ту же секунду его левая рука, державшая ее за талию, сместилась. Длинные, сильные пальцы Эпистата собственнически скользнули вниз, перехватывая ее за округлое, женственное бедро сквозь тонкую ткань накидки. Он сжал пальцы чуть сильнее, фиксируя ее так жестко, что Эва невольно ахнула, закусив губу от вспышки тупой боли. Ее плоский живот судорожно втянулся, когда она почувствовала, насколько плотно его тело контролирует каждое ее дыхание. — Нет, — хрипло, чуть тише обычного выдохнул Амен, не сводя тяжелого взгляда со светящихся в темноте глаз Эвы. Его голос прозвучал как рокот приближающейся бури. — Убери оружие, Тизиан. Она пойдет живой. Тизиан удивленно приподнял бровь, но спорить не стал. Он слишком хорошо знал Амена, чтобы понимать: если Эпистат принимает странное решение, у него есть на то веские причины. — Живой? — переспросил он, бросив короткий взгляд на труп с черными язвами хвори. — Ты уверен? От нее фонит черной магией так, что даже у меня волосы дыбом встают. Она явно только что упокоила этого бедолагу. Думаешь, она связана с Саамоном? — Именно это я и собираюсь выяснить, — отрезал Амен, и в его тоне прорезались привычные стальные ноты Верховного судьи. — Обычные шезму не шныряют по Фивам, в одиночку уничтожая марионеток хвори. Она знает больше, чем кажется. Мне нужно допросить её лично, без лишних ушей. Приготовь повозку у входа в квартал и очисти нижние камеры в лагере. Никто не должен знать, кого мы взяли этой ночью. Тизиан медленно опустил свой клинок. Его крепкая фигура расслабилась, но взгляд оставался бдительным. — Как скажешь, — кивнул он, делая шаг назад и растворяясь в темноте переулка. — Повозка будет готова через несколько минут. Но будь осторожен с ней, Амен. Черномаги коварны. Если она попытается выкинуть какой-нибудь трюк, я сам перережу ей глотку, вопреки твоим приказам. Звук шагов Тизиана начал медленно удаляться, направляясь к выходу из тупика, чтобы обеспечить безопасность и подготовить повозку. Эва и Амен снова остались наедине в удушающей, знойной темноте Фивского переулка. Напряжение между ними не просто вернулось — оно сгустилось, превращаясь в нечто осязаемое, искрящее, готовое взорваться от малейшей искры. Дыхание Амена, пахнущее терпким гранатом и миртом, опаляло ее лицо. Эва чувствовала, как его пальцы, все еще тяжело лежащие на ее бедре, едва заметно подергиваются, словно он сам боролся с каким-то внутренним, неведомым ему самому порывом. «Он оставил меня в живых… Боги, зачем? Зачем я ему живая?» — сердце Эвы совершило кульбит, и в этот раз это был не только страх. Внутри нее, прямо напротив его бешено бьющегося сердца, заворочалось странное, будоражащее предчувствие. Не проронив ни слова, Амен резким, привычным движением убрал хопеш за пояс. В ту же секунду его рука — та самая, что только что собственнически сжимала ее бедро — метнулась вперед, перехватывая запястья Эвы. Хватка была стальной. Он сжал ее тонкие руки с такой силой, что кости глухо хрустнули, вырывая из ее груди сдавленный стон. Свободной рукой он извлек из-под широкого пурпурного пояса моток грубой пеньковой веревки. — Не дергайся, — рыкнул он, грубо стягивая ее запястья вместе. Жесткие волокна веревки впились в бледную, прохладную кожу, оставляя красные садистские следы. Эва стиснула зубы, чтобы не закричать от боли. Магическое истощение после ритуала некромантии накатывало с новой силой. Земля под ногами кренилась, перед глазами плясали темные пятна. Ее длинные ноги, обычно такие сильные, сейчас напоминали вату. Амен резко дернул за конец веревки, затягивая узел, и потянул ее за собой, заставляя выйти из спасительной тени переулка. — Иди, — бросил он, даже не обернувшись. Она сделала шаг, запнулась о край собственного плаща и покачнулась. Темнота перед глазами сгустилась. Колени подогнулись, и Эва начала оседать на грязные камни мостовой. Но упасть ей не дали. Амен среагировал мгновенно, с той же нечеловеческой, пугающей скоростью. Он резко обернулся, его рука — огромная, горячая, мозолистая — грубо перехватила ее под мышки, рывком вздернув девчонку в воздух. Эва охнула, когда ее бедра впечатались в его бедро. — На ногах не стоишь, черномаг? — процедил он сквозь зубы, его лицо оказалось в опасной близости от ее лица. Белые волосы мазнули по ее щеке, обжигая холодом. — Выпила себя до дна, играя с мертвецами? Он грубо встряхнул ее, заставляя открыть глаза. Его светлый, почти прозрачный взгляд сверлил ее насквозь. В нем читалось отвращение, смешанное с чем-то еще — чем-то темным, тяжелым, изучающим. Он снова почувствовал это. То самое аномальное, пульсирующее тепло, исходящее от ее души. Оно пробивалось сквозь его броню, заставляя невольно задерживать руки на ее теле дольше, чем того требовала необходимость. — Я… я могу идти, — прохрипела Эва, отчаянно пытаясь восстановить равновесие и отстраниться от его подавляющего жара. Амен хмыкнул, скривив губы в жесткой, надменной усмешке, но руки не убрал, пока не убедился, что она действительно стоит на ногах. Лишь тогда он ослабил хватку, грубо толкнув ее вперед по узкой, петляющей улице. Путь до повозки показался Эве бесконечным кошмаром. Она шла, спотыкаясь о неровности мостовой, каждый шаг отдавался пульсирующей болью в висках. Амен следовал за ней, словно огромная, неотвратимая тень. Он не подгонял ее словами, но одного его присутствия, его тяжелого дыхания за спиной, было достаточно, чтобы заставлять ее переставлять непослушные ноги. Наконец, впереди, у самого выхода из квартала, показался темный силуэт крытой повозки. Тизиан стоял рядом, нетерпеливо похлопывая ладонью по рукояти меча. Увидев их, он молча откинул плотный полог. — Внутрь, — скомандовал Эпистат, подталкивая Эву к деревянной ступеньке. Связанные руки мешали, и она едва не сорвалась вниз, пытаясь забраться в узкое, душное пространство повозки. Амен, не церемонясь, подсадил ее, грубо, но эффективно упираясь широкой ладонью в ее ягодицы. Эва вспыхнула от унижения и ярости, но промолчала, забившись в самый дальний угол жесткого деревянного сиденья. Повозка скрипнула, когда Амен залез внутрь следом за ней. Места было катастрофически мало. Исполинская фигура Верховного Эпистата заполнила собой всё пространство. Ему пришлось согнуть голову, чтобы не задеть низкий свод. Он сел напротив нее, так близко, что его колени, обтянутые белой тканью, почти касались ее ног. Тизиан ударил поводьями, и повозка тронулась с места, загромыхав колесами по каменной мостовой. Внутри воцарилась тяжелая, вязкая тишина. Эва вжалась в угол, стараясь слиться с деревянными панелями. Воздуха катастрофически не хватало. Спертый запах пыли и сухой соломы мгновенно вытеснился мощным, обволакивающим ароматом граната и мирта. Этот запах давил на виски, сводил с ума, кричал о том, кто сидит в полуметре от нее. Амен не сводил с нее глаз. В полумраке раскачивающейся повозки его взгляд казался почти осязаемым. Он скользил по ее разметавшимся темным волосам, по бледной, прохладной коже, по тонкой талии и красивым изгибам бедер, которые не могла скрыть даже грубая ткань накидки. Он изучал ее не как пленницу, а как сложную, непонятную загадку. Как аномалию, которую он не мог ни убить, ни объяснить. «От нее пахнет ягодами и мятой. И она горит… горит так, словно в ней нет ни капли смерти, которую она только что призывала», — мысли Амена ворочались тяжело, неповоротливо. Его бесило собственное тело, которое реагировало на эту девчонку не так, как должно было. — Как твое имя, черномаг? — его голос, низкий и вибрирующий, разрезал тишину, заставив Эву вздрогнуть. — Эва, — едва слышно выдохнула она, не поднимая глаз. — Эва… — медленно, пробуя слово на вкус, повторил Амен. В его устах ее имя прозвучало как приговор. — Ты знаешь, куда я тебя везу, Эва? Она сглотнула вязкую слюну, собрав остатки гордости. — В нижние камеры. В пыточные. Туда, откуда шезму не возвращаются. Амен подался вперед. Повозка качнулась на ухабе, и он инстинктивно уперся широкими ладонями в сиденье по обе стороны от нее, фактически запирая девчонку в ловушку своих рук. Его лицо оказалось в нескольких дюймах от ее лица. — Ошибаешься, — его шепот был опаснее крика. — В нижние камеры я отправляю тех, кто мне не нужен. Тех, кто скулит и умоляет о быстрой смерти. А ты… ты мне нужна, Эва. Ее глаза расширились от шока. Она вскинула голову, наконец встретившись с его тяжелым, белесым взглядом. — Что… что вам нужно от некроманта? — прошептала она, ее голос сорвался. Амен не отстранился. Его взгляд на мгновение опустился на ее губы, затем снова вернулся к глазам. — Саамон, — бросил он одно-единственное слово, от которого у Эвы похолодело внутри. — Он поднимает мертвецов по всем Фивам. Мои охотники рубят их на куски, но они встают снова. Мне нужен тот, кто может их остановить. Тот, кто может развязать мне язык мертвой плоти и указать на кукловода. Он сделал паузу, позволяя смыслу сказанного дойти до ее сознания. — Ты будешь работать на меня, Эва, — его голос стал жестким, не терпящим возражений. Это был не вопрос, это был приказ. — Ты станешь моей личной ищейкой в мире мертвых. Ты будешь упокаивать тех, кого он поднимает, и ты найдешь его для меня. Эва задохнулась от возмущения и страха. Работать на Верховного Эпистата? Использовать некромантию по его приказу? Это было безумием. Это было медленным самоубийством. — А если я откажусь? — ее голос дрогнул, но она заставила себя смотреть ему в глаза. Амен усмехнулся. Жестко, хищно, без капли веселья. Его огромная ладонь оторвалась от деревянного сиденья и легла на ее колено, медленно, с пугающей неотвратимостью скользнув вверх по бедру. — Тогда, — прошептал он, обжигая ее губы своим дыханием, — мы проверим, как долго твоя красивая, теплая душа сможет продержаться в нижних камерах, прежде чем ты сама будешь умолять меня отрубить тебе голову. Сделка проста, шезму. Твоя магия в обмен на твою жалкую жизнь. Повозка резко остановилась. Допрос был окончен. Выбор был сделан за нее.