Эти эгоистичные клятвы / These Selfish Vows

Я научу тебя оборачиваться во что угодно - в собаку, в кошку, в мышь,

в крысу - во что хочешь!

«Доктор Фауст», Кристофер Марло

(перевод Н. Амосовой, 1978)

***

      — Рыси нет, так что сегодня с тобой работаю я, — объяснила Паук, ведя Гермиону в продуваемый ветрами амбар. Гладкие волосы ниспадали на ее тонкие плечи, окутывая их темной вуалью.       Гермиона нахмурилась, но прибавила шагу, поравнявшись со спутницей. Она дала себе слово больше не плестись за кем-то, будто Прытко Пишущее Перо.       — Куда он ушел? — спросила она, запыхавшись, поскольку пыталась поспевать за длинноногой девушкой.       Паук на мгновение замешкалась.       — На другое задание.       — Когда вернется?       — Не знаю. Через несколько дней, не раньше.       Гермиона постаралась скрыть разочарование. Было очевидно, что Паук не намерена обсуждать внезапное исчезновение Блейза. Вместо этого она провела Гермиону вглубь амбара, мимо странного, совершенно неуместного здесь камина в центре помещения, и указала тонким пальцем в дальний угол.       — Это единственная точка аппарации в убежище. Я отведу тебя в место, более подходящее для тренировки.       Через минуту они оказались у древнего леса. Могучие корни, толщиной превосходящие стволы, извивались над покрытой мхом почвой, а искривленные ветви, словно жилы, расходились во всех направлениях, заслоняя солнечный свет.       Когда они вошли в лес, Гермиона вдруг почувствовала облегчение от того, что рядом была Паук, а не Блейз. Она легко могла представить, как его темная фигура крадется по лесной земле, исчезает в подлеске и атакует прежде, чем она успеет вскинуть палочку. Ее нервы и лодыжка все еще ныли после вчерашней охоты.       Размышления прервал низкий голос Паука:       — Сначала ты будешь отрабатывать меткость. Затем – ненависть.       — Прости? — переспросила озадаченная Гермиона. — Что значит «ненависть»?       Паук промолчала. Гермиона решила, что Блейз был прав: эта женщина определенно любила драму.       Чем дальше они заходили, тем темнее становился лес. Спустя час пути они остановились под исполинским деревом, подобного которому Гермиона прежде не видела. Оно было настолько огромным, что вершина скрывалась за плотной кроной, и сквозь нее едва ли пробивался солнечный свет. Гермиона с трудом могла что-либо разглядеть, кроме ярко-зеленых глаз спутницы.       Вспышка желтого света прорезала тьму, на мгновение высветив поднятую палочку Паука.       — Попади в цель.       — В какую?       Гермиона проследила за очертаниями длинного пальца Паука, указывающего на ствол гигантского дерева, где в едва различимой во тьме коре дымилась свежевыжженная метка.       Прикрыв один глаз и прицелившись, Гермиона направила свою кедровую палочку в указанное место.       — Редукто!       На несколько дюймов ниже первой метки появилась еще одна дымящаяся пробоина. Паук одобрительно кивнула.       — Еще раз, но теперь убивающим проклятием.       Гермиона сделала медленный, глубокий вдох, прицелилась и впервые в жизни произнесла:       — Авада Кедавра.       Зеленая вспышка разорвала тьму леса. Гермиона выдохнула.       — Слишком слабо, — критично заметила Паук и прищурилась, разглядывая свежую рану в коре, расположившуюся аккурат между двумя предыдущими. — И небрежно.       Они практиковались несколько часов подряд, используя лишь смертельное проклятие. Когда меткость Гермионы заметно выросла, Паук отвела её дальше и заставила стрелять с разных позиций. Во мраке леса было невозможно отследить, сколько прошло времени, но к тому моменту, когда они наконец остановились, ствол гигантского дерева был испещрен десятками шрамов.       Лишь когда Гермиона десять раз кряду угодила в центр первой цели, Паук позволила ей передохнуть. Они молча сели на шершавый ствол поваленного дерева. Тишина тяготила Гермиону, и первой нарушить её пришлось именно ей:       — Я думала, что почувствую себя иначе, впервые применив темную магию. Но… нет. Просто немного устала, но ничего странного.       Лицо Паука оставалось непроницаемым. Она внимательно слушала, не сводя глаз с гигантского дерева.       — То, что ты произнесла слова – еще не значит, что ты применила темную магию. Сегодня ты никого не убила, — ответила она поле долгой паузы, после чего медленно поднялась, подошла к древнему исполину и вскинула палочку. — Авада Кедавра.       Вспышка света пронзила пространство, попав точно в цель. От взрыва зеленой молнии кора разлетелась в щепки, но на этот раз из точки удара хлынула зловещая тьма, расползаясь по древесине, словно разлитые чернила.       Каждый участок дерева, затронутый этим мраком, начинал крошиться и разлагаться, разъедаемый смертельным ядом проклятия Паука. Вскоре по лесу эхом прокатился глухой треск ломающегося дерева. В оглушительной какофонии ствол накренился вперёд.       Паук резко схватила Гермиону за запястье и ловко переместила их на двадцать футов вправо. Дерево рухнуло там, где они только что стояли, подняв облако пыли и листвы. Когда все это рассеялось, среди крон зияла дыра, через которую теперь было видно темно-синее ночное небо.       — Если хочешь убить, ты должна этого пожелать.       В ту ночь они не вернулись на ферму. Паук призвала небольшую палатку, костер и припасы, намереваясь разбить лагерь среди деревьев.       Позже, сидя у огня во время ужина, Гермиона пыталась скрыть, насколько напуганной себя чувствует в молчаливом присутствии спутницы. Пусть сегодня она избежала физических увечий, которые наносил ей Блейз во время охоты и пыток, день, проведенный с Пауком, все же оставил ее в состоянии глубокого беспокойства.       Чтобы хоть как-то заполнить тишину, Гермиона вновь задала вопрос:       — У темной магии бывает разная степень силы?       — Темная магия ничем не отличается от любого другого вида заклинаний. Ее мощь напрямую пропорциональна силе волшебника. Вот только темная магия должна исходить из иного источника.       — Ненависть? — предположила Гермиона, вспоминая слова Паука, сказанные утром.       — Это самая примитивная основа.       — А что еще?       — Боль, отчаяние, безумие.       — А что чувствуешь ты, когда применяешь Смертельное проклятие?       На этот раз Паук долго молчала, прежде чем ответить:       — Предательство.       После этого они не разговаривали весь остаток вечера – без жизнерадостной болтовни Панголин им попросту не о чем было говорить. Но когда они устроились в тесной палатке и Паук, отвернувшись, попыталась уснуть, Гермиона задала последний вопрос:       — Ты когда-нибудь слышала о проклятии, вызывающем черное пламя?       — Никогда.

***

      — Люди не укоренены в земле, как деревья. Сегодня ты будешь отрабатывать меткость на движущейся цели. На мне.       Они ушли на много миль в глубь леса, где кроны полностью скрывали солнечный свет. Остановились лишь тогда, когда тьма стала настолько плотной, что даже зеленые глаза Паука перестали ее прорезать.       — Используй на мне Круциатус, — едва слышно произнесла девушка, после чего натянула капюшон и исчезла, растворившись в темноте.       Гермиона тоже накинула капюшон, скрывая волосы и нижнюю часть лица. Она напрягала зрение и слух в попытке уловить хоть какой-то признак движения, и, наконец, услышав хруст слева, обернулась, выкрикивая:       — Круцио!       Красная вспышка осветила затхлый воздух, и Гермиона успела заметить, как темная фигура скрылась за деревом, избежав ее проклятия. Она бросилась следом, но Паук оказалась проворной: она уверенно скользила под низкими ветвями, перепрыгивала через корни и огибала стволы, почти не издавая звуков. При этом она совсем не оказывала сопротивления; лишь легко уклонялась от атак, петляя по лесу с неумолимой скоростью.       К вечеру Гермиона осознала, что Паук использовала погоню, чтобы привести ее к лагерю окружным путем. В ту ночь она не задавала молчаливой девушке никаких вопросов, поскольку была слишком расстроена и измучена, даже чтобы думать.       На третий день ей наконец удалось зацепить Паук Круциатусом в плечо, когда та перепрыгивала между деревьями. Девушка упала, плавно перекатилась, и из-под капюшона выбилась прядь темных волос. Секунду спустя она уже стояла на ногах, не издав ни единого звука, не говоря уже о крике боли.       Гермиона поразила ее еще пять раз, постепенно научившись предугадывать резкие, стремительные движения и держать палочку твердо даже на бегу. Но Паук по-прежнему не реагировала на ее проклятия так, как должна была. Казалось, вместо Непростительного Гермиона каждый раз посылает в нее лишь слабое оглушающее заклинание.       В конце концов погоня вновь привела их обратно во всепоглощающую пучину леса. Гермиона услышала низкий голос, обращающийся к ней из тени:       — Ты не хочешь причинить мне боль, Щегол.       — Я… да, не хочу, — призналась Гермиона. — Мы ведь на одной стороне.       — Если бы ты действительно знала меня, то захотела бы, — холодно ответила Паук. — Ты бы меня возненавидела.       Гермиона услышала, как хрустнула ветка, и выстрелила очередной красной вспышкой в сторону звука. Прядь гладких черных волос исчезла за мшистым стволом, и следом раздался голос:       — Это заняло годы, но в конце концов мы нашли его семью в грязной лачуге на океанском утесе. Когда мы ворвались, они забились в угол, как тараканы. Их лица были мокры от слез, они сидели там в собственной грязи.       — О чем ты? — выдохнула Гермиона, продолжая преследовать Паука. Она уже могла разглядеть смутные очертания темной спины и направила палочку в удаляющуюся фигуру. Она уже была так близко.       — Сначала мы убили волшебника, Дедалуса. Он был жалким зрелищем – даже хуже маглов. Дедалус не заслуживал даже палочки, не говоря уже о том, чтобы зваться полукровкой. Долохов отрубил его жирную голову и швырнул к ногам маглов. Эта часть была забавной. Мы все смеялись, когда мальчишку стошнило прямо на родителей. Такой слабак. А потом мужчина попытался закрыть их собой, прижав жену и мальчишку к стене своими дряблыми руками. Будто его жирное тело могло нас остановить. Будто он мог хоть что-то сделать, чтобы остановить неизбежное.       Все тело Гермионы онемело, но она продолжала прыгать через камни и поваленные стволы, следуя за призрачной фигурой.       — Что ты несешь? Откуда ты знаешь о них? — прошептала она.       — Женщину убила я, — отчетливо произнесла Паук. — И сделала это медленно, без магии, которой она не владела. Я вытащила ее из дома за нелепо длинную шею. Она кричала, рыдала, звала бесполезного мужа и жалкого сына-свинью. Плакала даже по своей мертвой сестре-грязнокровке. Билась и умоляла, пока я не размозжила ее светловолосую голову о камни.       — Замолчи! — завопила Гермиона, ускоряя бег, чтобы заглушить этот кошмар собственным криком.       — Она еще дышала, когда перестала двигаться. Тогда я распорола ей грудь. Разорвала на части голыми руками. Кусочек за кусочком. Пять влажных, мясистых лепестков. Как у красного цветка. Как у петунии.       — Ты лжешь!       Они вышли на залитую солнечным светом поляну, где был разбит их лагерь. Паук развернулась, ее зеленые глаза горели безумием, а на лице играла такая же сумасшедшая улыбка.       — Меня зовут Рене Долохова. — Голос Паука сочился ядом. — У Лорда уже был Вестник, так что я вымолила право стать его «Клыками». Просила отправить меня в отряд, охотившийся на семью Поттера. В тот день отец был мной горд. Наверное, второй раз в жизни.       Ее длинные пальцы в перчатках подняли рукав черного комбинезона, обнажив череп и змею, выжженные на бледной коже предплечья.       — А в первый раз, — прошипела она, — это было, когда я приняла Метку.       — КРУЦИО!       Гермиону захлестнуло красным: красная кровь, которую пролил Долохов, обезглавливая члена Ордена, красная плоть Петунии Дурсль, которую его дочь разорвала на части, раскаленная докрасна ненависть к мерзкому насекомому, корчащемуся в агонии у ее ног.       Красным был свет ее беспощадных проклятий.       — КРУЦИО! КРУЦИО!       Крики Паука говорили сами за себя. Каждый ее вопль был похож на удар стимулятора.       — КРУЦИО!       Она не могла насытиться этим звуком. Испытывала удовольствие от осознания, что мучения этой девушки продлятся ровно столько, сколько она сама пожелает. Не прекратится, пока не будет утолен ее собственный ненасытный голод.       — ХВАТИТ!       Чья-то большая рука обхватила палочку Гермионы и рывком отбросила ее в сторону, а другая сжала ее предплечье.       Тело Паука обмякло, перестав дергаться. Гермиона подняла налитые кровью глаза и увидела перед собой собой Волка. Его широкое, заросшее бородой лицо исказила ярость. Он зло прорычал, отпустил Гермиону и тут же опустился на колени рядом с темноволосой девушкой.       Гермиона повалилась на листву позади них. Ее зрачки расширились от осознания того, какую боль она только что причинила и какую продолжила бы причинять до тех пор, пока не останется никого, кто мог бы понести наказание. Но даже наблюдая за тем, как Волк пытается привести Паука в чувства, она вдруг ощутила, что уголки ее губ приподнимаются.       Темная магия не была похожа на пустоту и смерть, которых она ожидала.       Это была пьянящая бодрость.       И она упивалась этим ощущением.