Эти эгоистичные клятвы / These Selfish Vows

Узнайте же, что вашими словами

Я побежден и, наконец, решился

Наукою таинственной заняться.

«Доктор Фауст», Кристофер Марло

(перевод Н. Амосовой, 1978)

***

      — Тебе не надоело есть одно и то же каждый день?       — Все в порядке. Уверена, вам тяжелее, Люциус. Не представляю, каково питаться черствым хлебом при ваших-то изысканных вкусах.       — Я могу попытаться попросить охранников принести что-нибудь другое.       — Не беспокойся об этом.       Гермиона сделала паузу, а затем задала вопрос, который обдумывала вечером накануне:       — Почему вы приняли Темную метку?       Она услышала его тяжелый выдох даже сквозь разделяющую их каменную стену.       — Я могу сказать, что был молод и сделал это, чтобы спасти свою семью. Но даже тогда я понимал, что это не так. У меня всегда был выбор.       — Вы сожалеете об этом?       — Спроси меня об этом завтра.

***

      — Слышал, в моё отсутствие ты много чего натворила в отряде. Как там говорят? Пока кошки нет, мыши целыми днями пытают друг друга Круциатусом?       В поле зрения Гермионы возникла злобная ухмылка Блейза. Он стоял прямо перед ней посреди выжженного пшеничного поля. Гермиона не видела Паука со вчерашнего дня и, хотя Панголин утверждала, что та отдыхает, но прошлой ночью Волк загнал Гермиону в угол, прорычав, что сердце Паука остановилось от боли – если бы он появился хоть на минуту позже, вернуть девушку было бы уже невозможно.       — О чем ты думала, когда проклинала ее? — голос Блейза звучал обманчиво небрежно для такого вопроса.       Гермиона решила не отвечать, чтобы не описывать, как представляла длинные пальцы девушки, разрывающую Петунью Дурсль; представляла низкий голос Рене, умоляющий Волдеморта выследить единственную кровную семью Гарри. Гермиона отказывалась описывать, влила всю эту раскаленную ненависть в каждую частичку темной магии и обрушила на извивающееся тело Паука.       Вместо этого она бросила встречный вопрос:       — Паук была Пожирателем смерти?       — Паук и есть Пожиратель смерти, — поправил Блейз. — Ты не перестаешь им быть просто потому, что решил служить Ордену.       — А ты? Где ты был эти три дня? С Волдемортом? Ты все еще остаешься Пожирателем смерти?       — Убирал за Орденом, как подобает «маленькому хорошему гриффиндорцу», коим я и являюсь.       — Ты – слизеринец, — проворчала Гермиона, занимая позицию на поле.       — Это решающий фактор, грязнокровка? Спрашиваю для друга. Гермиона раздраженно фыркнула:       — Если ты снова про Джинни, то я до сих пор не вижу в этом смысла. Если она тебе так нравилась, почему не пригласил ее на свидание еще в школе?       Губы Блейза растянулись в широкой, лукавой улыбке.       — О, мне нравится долгая игра. Проредить стадо, если понимаешь, о чем я. В Хогвартсе она все бегала за Поттером. Но теперь это больше не проблема, не так ли?       — Конфринго!       Блейз ловко ушел от вспышки огня, выхватил палочку и бросился на нее, сверкая темными глазами.       — Давай, грязнокровка! Я думал, ты чему-то научилась, пытая нашу паучью подружку!       — Круцио!       — Империо!       Они выкрикнули заклинания одновременно, но в последнюю секунду Блейз увернулся от ее красной вспышки, а вот Гермиона приняла его синий луч прямо в голову. Разум мгновенно затопило до боли знакомое ощущение: зуд, который невозможно унять. Ее руки напряглись, после чего Гермиона выхватила нож с бедра и направила острие в собственную грудь.       — После вчерашнего у меня есть теория, что у тебя больше нет сердца, — съязвил Блейз. — Так что это не должно тебя убить.       Гермиона почувствовала, как мозг отключился, и кончик лезвия впился в ее кожу. Сознание заволокло болью от стали, медленно проникающей в кожу, мышцы и ткани. Но затем перед ней вспыхнуло другое видение: Паук, вскрывающая грудь Петунии Дурсль, раздирающая ее плоть на части. Больше не было ни Блейза, ни проклятия Империус, была только Рене Долохова, гордо вонзающая нож в тело Гермионы. Она испытывала ненависть к «мерзкому насекомому», которым считала Рене, и это чувство поглотило зуд в ее сознании потоком красного жара. Ее руки ослабли на рукояти ножа. Лезвие замерло на полпути к сердцу, а пальцы яростно задрожали. Сознание заполнила одна-единственная мысль: использовать нож, чтобы искромсать Паука, отсечь каждую длинную конечность, раздавить ее под тяжестью своей ненависти.       — Империо! — Блейз повторил заклинание, заметив, как ладони Гермионы начали отталкивать лезвие.       Зудящая пустота вновь захлестнула разум, и нож продолжил путь к сердцу.       — Довольно.       Руки Гермионы опустились, и она рухнула набок, хватая ртом воздух. Блейз склонился над ней, с интересом разглядывая рукоять кинжала, все еще парящего над ее грудью.       — Похоже, сердце у тебя все-таки есть. Но целишься ты ужасно. Я попрошу Панголин преподать тебе урок анатомии.       Их смертельная игра продолжалась всю оставшуюся неделю. После многочасовых лесных погонь за Пауком Гермиона стала выносливее. С тех пор как Гермиона впервые прикоснулась к тёмной магии, она изменилась. Стала жёстче. Теперь она не только оборонялась, но и сама бросалась в атаку по выжженной земле, осыпая по-кошачьи ловкого Блейза всеми тремя Непростительными проклятиями. Смертельные заклинания больше не были для нее исключением. Всю жгучую ярость, предназначавшуюся Пожирательнице, Гермиона выплеснула на ближайшую цель — на грёбаного Блейза Забини.       Вот только, в отличие от Паука, Блейз сопротивлялся. Если Гермиона была жестокой, то он – садистом, и полагался не только на магию. Она быстро поняла, что для первого удара он предпочитает холодное оружие. Однажды утром Блейз появился, обвешанный таким количеством жутких клинков, что ее глазам стало больно. Блейз отвлекал ее вспышкой огня или Круциатусом, а сам скользил мимо с ножом в каждой руке, полосуя ее лодыжки, словно стебли пшеницы во время жатвы. Стоило ей опуститься на колени, как он накладывал Империус, и Гермиона продолжала пытку уже самостоятельно.       По мере того как этот цикл боли повторялся, она начала подозревать, что Блейз обучал ее не только тому тому, как сопротивляться его физическим атакам. Он уделял разуму столько же внимания, сколько и телу. Гермиона заметила, что его самые ядовитые насмешки звучали прямо перед или во время действия Империуса, будто он намеренно пытался разозлить ее как можно сильнее. И хотя его методы были жестокими, но они и правда работали.       Сначала Гермиона пыталась использовать окклюменцию, чтобы бороться с Империусом, но быстро поняла, что они – полные противоположности. Когда ее разум немел, попытки очистить сознание и запереть мысли в клетку уже не помогали. Поэтому она прорывалась сквозь оцепенение с помощью потока сильных эмоций.       Блейз называл ее грязнокровкой, издевался над Гарри и Роном, говорил, что ее магловские родители, вероятно, уже мертвы, как и Дурсли. Ярость поглощала ментальный паралич, и Гермиона отдергивала руки от собственных открытых ран или вырывала нож, впивающийся в плоть.       Ее способность сопротивляться была сильнее всего, когда он начинал дразнить ее за пытки Паука. Она чувствовала опьяняющее удовольствие от ненависти. Оно подпитывало ее Круциатус, и тогда Гермиона использовала это ощущение, чтобы атаковать Блейза Империусом. Темная магия против темной магии. Ярость, сокрушающая удушающий контроль ее разума.       Сопротивляться проникновению в голову ее научил Чарли.       Паук подтолкнула ее к принятию жестокости.       А вот Блейз вынудил вернуть себе контроль.

***

      Забини насмешливо смотрел на Гермиону, корчащуюся на земле под действием собственного Круциатуса, который отрикошетил от его защитного заклинания. Несмотря на возросшую ловкость, точность и выносливость, она по-прежнему не смогла нанести ему ни одного удара.       — Видишь ли, Золотая рыбка, твоя проблема, в том, что тебе не хватает креативности, — усмехнулся он. — Даже в Хогвартсе ты отвечала на вопросы, просто цитируя учебник. Ты чертовски предсказуема.       — Как только я возьму тебя под контроль и заставлю отрезать собственный язык, ты поймешь, насколько изобретательной я могу быть, — прошипела Гермиона.       — Вот именно. Даже в своих угрозах ты копируешь меня. А Темная магия – больше, чем подражание, и больше, чем Непростительные. Пока ты этому не научишься, ты не сможешь меня тронуть, а я не позволю тебе участвовать в бою.       Как бы ей ни было неприятно это признавать, Блейз был прав. До сих пор она полагалась на базовую регламентированную подготовку, которую проходили все члены Ордена. За последнюю неделю она отточила навыки, но в стратегии по-прежнему играла по правилам. Блейз же владел арсеналом извращенных заклинаний и метал их в Гермиону с такой же хитростью и точностью, как и свои клинки. Она даже начала носить с собой настойку бадьяна после того, как он проклял ее так, что кожа на левой руке полезла клочьями. В другой раз он просто снял перчатку и, пробегая мимо, задел ее щеку ногтем – в тот же миг из царапины начали сыпаться пепел и черви, словно плоть начала разлагаться от одного его прикосновения.       Гермионе пришлось найти свою собственную форму жестокости.       — Супурацио!       В нее угодило проклятие Блейза, и она снова оказалась на земле, прижимая к себе ногу, покрытую пульсирующими желтыми нарывами. Затем она увидела, как Блейз выходит из зарослей с насмешливым выражением лица и направляет на нее палочку.       — Империо!       Ее руки дернулись, оторвались от раны и потянулись к ножу на бедре.       Сорок футов.       Она поднесла нож к ближайшему нарыву и начала вгонять острие в ближайший нарыв, вскрывая верхушку. Гной и кровь потекли по ее коже.       Тридцать футов.       Нож, еще липкий от заразы, переместился к следующему нарыву.       Двадцать футов.       На полпути вниз по ноге Гермиона сосредоточилась на поиске источника ярости внутри себя и позволила ему поглотить контроль Блейза над ее разумом.       Она резко отпустила нож, выхватила палочку и встала. Глаза Блейза распахнулись от удивления, когда он увидел, как она очертила широкий круг и выкрикнула:       — Протего Диаболика!       Взрыв черного пламени пронесся по воздуху, следуя за изогнутой траекторией ее палочки – той самой, смертоносной дугой, которую она видела у Драко Малфоя. Блейз отпрыгнул в сторону, уворачиваясь от взметнувшихся за спиной огненных щупалец, которые гнали его прямо на Гермиону. Она завершила адский круг черного пламени, полностью заперев его внутри бушующего вихря темной магии. Еще один резкий взмах палочкой, и языки огня взметнулись так высоко, что солнечный свет заволокло дымом.       Это было совсем не похоже на пьянящую лихорадку Круциатуса. Это была темная, холодная ярость. По коже Гермионы пробежали мурашки, от которых все ее тело покалывало, словно иголками и булавками. Она чувствовала все: каждый волосок на своей голове; каждое насекомое, сгоревшее в этом круге разрушения; каждую эмоцию, умноженную в сотню раз.       — Впечатляющая ловушка, — признал Блейз, приблизив ладонь к стене огня и вздрогнув от ее жара. — Единственная проблема – теперь ты заперта здесь вместе со мной.       Он шагнул вперед, выхватил два ножа и рванулся к ней, стоявшей в самом центре.       — Протего Диаболика! — снова выкрикнула Гермиона.       Она изогнулась, словно змея, и черное пламя вновь вырвалось из палочки, вырезая второе, более плотное кольцо внутри первого. Две концентрические линии смерти: одна внутри другой, Гермиона – в эпицентре, а Блейз – в ловушке между ними.       Блейз замедлился, едва успев остановиться перед новым кольцом пламени. Он выпрямился, и в его глазах вспыхнул дикий азарт.       — Вот ЭТО уже другое дело, грязнокровка! Наконец-то хоть что-то оригинальное.       Гермиона подняла обе ладони и оттолкнула их от себя. В ответ внутреннее кольцо начало расширяться, вынуждая Блейза приближаться к внешнему барьеру. Он оказался заперт между двумя смертельными стенами огня.       Внезапно глаза Блейза стали каменными, а голос – спокойным:       — Вот только рискованно использовать темную магию, которую не понимаешь.       Он шагнул прямо в черное пламя.       И прошел сквозь него.       Гермиона почувствовала, как огонь поглотил его тело в тот же самый момент, когда ее голову пронзила чужая мысль. Словно само проклятие заговорило с ней.       «Не твой враг».       Через мгновение он, невредимый, уже был рядом и прижимал её к обугленной земле в самом центре двух пылающих кругов. Лезвие у её горла он удерживал всё той же невредимой рукой.       — Как? — спросила она.       В ответ на это нож слегка оцарапал ее кожу, а Блейз усмехнулся, вдавливая колено ей в живот.       — Черное пламя не атакует. Оно защищает. Протего Диаболика – «Щит Дьявола» – убивает врагов заклинателя, но оставляет невредимыми его союзников. Очень сложное темное заклинание, полезное только для того, чтобы сжигать любого, кто хочет причинить тебе вред.       Она закашлялась, когда лезвие его ножа сильнее врезалось в ее шею, и зашипела:       — Ну, это… похоже на причинение вреда.       — Ты вообще меня слушала? — фыркнул Блейз, но все-таки поднялся и убрал нож. — Я же сказал: Протего Диаболика – не атакующее заклинание. Неважно, считаешь ли ты меня врагом или хочешь убить. Если бы это так работало, я уже превратился бы в красивую кучку пепла. Но нет, все, что имеет значение, – мои намерения по отношению к заклинателю. К тебе.       Гермиона закашлялась и сплюнула на землю пепел, забивший ее легкие.       — Пара мелких порезов на твоей шее – едва ли не нежные укусы по меркам этого проклятия, — добавил Блейз. — Если бы я действительно хотел тебя убить, я бы оставил шею напоследок.       Глаза Блейза вспыхнули, а Гермиона лишь вытерла кровь и скептически взглянула на него.       Они сидели посреди угасающего кольца огня, пока небо над головой постепенно темнело. Гермиона не знала, как развеять чары – Драко никогда не произносил контр-заклинание. Поэтому она просто сказала Блейзу, что подождет, пока пламя погаснет само, чтобы убедиться, что оно не перекинется на ферму. К ее удивлению, он тоже остался.       — Ты уже использовал Диаболику раньше? — спросила она.       — Нет.       — Но видел ее в действии?       — Очевидно, — фыркнул он. — Но сила, которую она требует и поглощает, колоссальна. Авада может убить одного человека за раз, а Диаболика – сотни врагов одновременно. Я видел лишь одного человека, который владел ею.       Гермиона задумалась, а затем уверенно произнесла:       — Драко.       Блейз рассмеялся:       — Сегодня ты удивила меня уже дважды, Грейнджер.       — Тогда награди меня, — парировала она. — Мы оба знаем, что ты – Пожиратель смерти. Так скажи, почему ты присоединился к Ордену?       Он задумчиво разжевал травинку.       — Мой отец – магл. Он абсолютно не владеет магией.       — Ты не чистокровный? Но твоя мать…       — Еще та предательница крови, верно? Ей следовало хорошо подумать, прежде чем влюбляться в него, но она была молода и глупа. Родила меня, а потом выходила замуж еще за шестерых чистокровных, чтобы замутить воду. Как только кто-то начинал подозревать и задавать слишком много вопросов, она избавлялась от них без колебаний.       Гермионе показалось, что Блейз выбил у нее почву из-под ног. Она не знала, какой правды ждала от этого насмешливого парня с темными глазами, преследующего и истязающего ее всю последнюю неделю, а до этого годами издевающегося над предателями крови и маглорожденными. Он был полон всего этого в Хогвартсе. В школе он вел себя так, будто был лучше всех. Любой, у кого были глаза, мог увидеть, что Блейз считает себя лучше других, особенно маглов. Его путь был очевиден: присоединиться к Волдеморту, стать Пожирателем смерти – все было до смешного предсказуемо. Но это...       — Как давно ты узнал, что твой отец – магл?       — Я знал всегда. Мать могла скрывать это от мира, но не от меня.       — Где он сейчас? — спросила Гермиона, у которой уже кружилась голова.       — Этого я тебе не скажу.       Она сглотнула.       — Так ты стал Пожирателем, перешел к Ордену, вызвался шпионить – ты сделал все это ради него? — сказала Гермиона ровным голосом, хотя сердце ее колотилось. — Чтобы защитить его?       Блейз протянул темную ладонь к угасающему пламени.       — Я сделал все это ради себя.

***

      Было уже за полночь, когда огонь наконец угас, и Гермиона вернулась в фермерский дом. Она миновала темную кухню, слишком измотанная, чтобы думать о еде. Блейз был прав: Диаболика высасывала больше энергии, чем любое заклинание, которое она когда-либо использовала. И чем дольше горело черное пламя, тем сильнее истощались ее силы.       Она поднялась по скрипучей лестнице и уже собиралась направиться к своей койке, когда заметила полоску света, пробивающуюся через приоткрытую дверь в середине коридора. Всю неделю дверь была заперта, и Гермиона догадывалась, что там лежит Паук, но ей было все равно. Если уж на то пошло, то понимание, что ей снова придется встретиться с ярко-зелеными глазами, вызывало в ней лишь одно желание – выцарапать их собственными руками.       Но, когда она, проходя мимо, боковым зрением уловила широкую мужскую спину, то застыла на месте. В комнате был Волк; он склонился над Пауком, лежащей на кровати. Он поцеловал бледный лоб девушки с такой нежностью, что Гермиону едва не стошнило.       Омерзение захлестнуло ее, и она поспешила прочь, даже не обернувшись. Но стоило ей положить руку на дверную ручку своей комнаты, как по темному коридору эхом раскатился хриплый голос.       — На улицу. Прямо сейчас.       Гермиона вздохнула, но повернулась и молча последовала за массивной фигурой Волка. Они пересекли коридор, вышли на крыльцо и молча отошли от дома примерно на пятьдесят футов. Лишь тогда он нарушил молчание:       — Если ты используешь эту миссию как очередной повод напасть на нее, я тебя убью.       — Вставай в очередь, — огрызнулась Гермиона. — Каждый день кто-то грозит меня убить или отправить в тюрьму. Тебе меня не запугать.       Она уже развернулась, чтобы вернуться в дом, но бросила через плечо:       — Чего я не понимаю, так это как она сумела вцепиться в тебя, Волк. Знай ты, кто она на самом деле и что сотворила, ты бы позволил ей остаться мертвой.       — ЭТО ТЫ НЕ ЗНАЕШЬ, КТО ОНА И ЧТО СДЕЛАЛА! — взревел он.       Гермиона застыла, глядя в его широкое, искаженное яростью лицо.       — ТОГДА СКАЖИ МНЕ! — выкрикнула она в ответ. — Меня одинаково тошнит как от людей, которые говорят, что я ничего не знаю, так и от тех, кто угрожает меня убить!       Волк подошел к ней, остановившись всего в нескольких дюймах от ее лица. Он был так близко, что она могла почувствовать исходящие от него жар и ярость. Но Гермиона не сдвинулась с места, продолжая выплевывать слова прямо ему в лицо:       — Я знаю каждую кровавую деталь о Рене Долоховой. О ее отце. О том, как она приняла Темную метку и хладнокровно вырезала четверых невинных. Как Гестия и кто-то из вас вообще мог позволить такому демону добровольно примкнуть к Ордену?!       — Рене не вступала в Орден добровольно. Она сама предложила Поттеру казнить ее.       — Что? — выдохнула Гермиона, отступая на шаг.       Волк снова подался вперед.       — В ту же ночь, когда она убила его семью, она отреклась от собственного отца и пошла в Орден. Гестия нашла ее первой, и Рене призналась во всем. Рассказала, что сделала, где искать тела. Затем она попросила отвести ее к Поттеру, чтобы он мог казнить ее собственными руками. Гестия сказала, что Рене не заслуживает легкой смерти. По крайней мере, сейчас. Гестия заставила ее вступить в «Нож», чтобы искупить четыре отнятые жизни сотней новых. Только после этого ей будет позволено умереть.       — Нет... Зачем она это сделала? Она так этим гордилась. Ей нравилось убивать. Почему она сдалась?       — Каждый из нас здесь заслужил свой ад. Ни у кого из нас уже не осталось души, которую можно было бы спасти. — Волк схватил ее за руку и потащил обратно к дому. Он дернул входную дверь так сильно, что она сорвалась с петель, и прорычал: — Но у каждого из нас есть своя причина быть здесь. Так что зайди в этот чертов дом и спроси ее сама.       Он ушел, оставив Гермиону стоять перед разбитым дверным проемом, неспособную переступить порог. Ошеломленную его словами. Парализованную собственной слепотой.       Они были правы. Все они.       Она совсем ничего не знала.