Эти эгоистичные клятвы / These Selfish Vows

Да, гибелью должны мы гибнуть вечной!

«Доктор Фауст», Кристофер Марло

(перевод Н. Амосовой, 1978)

***

      — Если эта война когда-нибудь закончится, и ты выйдешь из Азкабана, куда отправишься в первую очередь?       — Я не собираюсь отвечать на этот вопрос, — огрызнулась она.       — Я не собираюсь тебя выслеживать или что-то в этом духе. Если твой драгоценный Орден выиграет войну, вряд ли я вообще останусь в живых, чтобы тебя найти, — напряженно бросил он.       Гермиона не ответила сразу. Вместо этого она провела пальцами по шрамам на лодыжках. В последнее время вопросы Люциуса становились все более навязчивыми, и ее подозрения только усиливались. Рассказывать ему о своих предпочтениях в кофе или любимом бренде кроссовок – одно, но делиться мыслями о будущем – совсем другое. Хотя, если быть честной, она и не ждала никакого будущего за пределами этих стен.       Наконец она проговорила безжизненным голосом:       — Я хочу снова ходить. Так что сначала пошла бы к целителю.       — А. Точно.       — Я догадываюсь, куда направишься ты, Люциус.       — Прямиком в ад? — поддел он ее.       — Нет, — спокойно ответила Гермиона, не поддавшись на его издевку. — Думаю, ты отправишься в свой дом в Тенби. К морю.       — Десять очков Гриффиндору.

***

      — Что случилось с Гарри и Роном?       Невилл нахмурился, глядя на нее поверх стоявшей между ними волшебной шахматной доски.       — Что ты имеешь в виду?       — Их тела, — осторожно уточнила Гермиона. — Что с ними стало после битвы?       — Прости, Гермиона, но ты знаешь, я не могу тебе этого сказать.       Она вздохнула. Ранее на этой неделе Луна и Джинни тоже уклонились от ответа.       — Мне просто нужно знать, что их не забрал Волдеморт.       Невилл потянулся, чтобы передвинуть ладью, но так и не посмотрел на нее.       — Забудь, — пробормотала Гермиона извиняющимся тоном. — Я не стану заставлять тебя говорить то, о чем нельзя. Мне не следовало спрашивать. Я знаю, Орден все еще считает меня… угрозой.       Невилл не встретился c ней взглядом, поэтому его слова были обращены скорее к шахматной доске:       — Я не думаю, что ты сумасшедшая, Гермиона.       — Знаю, — с благодарностью ответила она, вспоминая родителей Невилла, находившихся в палате неподалеку. Физически они были в безопасности, но навсегда застряли в детском состоянии после пыток Пожирателями смерти. Поврежденные, опустошенные оболочки самих себя, больше не узнающие собственного сына. — Я рада, что ты здесь, — добавила Гермиона. — Понимаю, я не единственная, кто страдал в тот год после смерти Гарри и Рона. И ты чаще других навещал меня.       Невилл, наконец, поднял на нее глаза, в которых читалась неуверенность.       — Я что-нибудь придумаю, чтобы ты смогла их увидеть.

***

      Невилл сдержал слово. На следующее утро Чарли провел Гермиону мимо тренировочной комнаты к винтовой лестнице, ведущей наверх, в коттедж «Ракушка».       — Как Невиллу это удалось? — спросила она.       — Он сказал Кингсли, что навещал тебя несколько месяцев и за все это время ты ни разу не дала ему повода думать, что можешь навредить Ордену, — объяснил Чарли. — Потом Лонгботтом втянул в это и меня. Заставил подтвердить, что я тоже месяцами заглядывал в твои мысли и не заметил ничего подозрительного. Еще я сказал Кингсли, что ты практически овладела окклюменцией. Гермиона Грейнджер – чертова ходячая ментальная крепость, — Чарли лукаво улыбнулся ей, стоявшей на несколько ступенек ниже. — И я пообещал, что сам буду за тобой присматривать. Удостоверюсь, что Волдеморт не похитит тебя, как только мы выйдем наружу.       — Спасибо вам обоим, — сказала Гермиона, ускоряя шаг, чтобы догнать его.       Когда они достигли вершины лестницы, Чарли достал палочку и снял серию защитных заклинаний с двери, больше напоминавшей вход в хранилище Гринготтса. Он отворил ее, держа палочку наготове, и, когда Гермиона вошла внутрь, запер.       Помещение оказалось крошечным, покрытым слоем пыли и напоминающим старую захламленную кладовку. Между перевернутыми стульями и небольшой люстрой с остатками оплывших свечей тянулась паутина.       — Экспекто Патронум, — прошептал Чарли.       Гермиона успела заметить маленького серебристого дракончика, прежде чем он пронесся сквозь стену коттеджа, выложенную галькой.       — Я знаю, что весь дом все еще под чарами Фиделиуса, наложенными Биллом, но предпочитаю перестраховываться, — пояснил Чарли, наблюдая через разбитое окно, как его Патронус кружит во дворе.       — Что это за дракон? — поинтересовалась Гермиона.       — Перуанский змеезуб, — отозвался Чарли.       — Это… самый маленький и быстрый вид, верно? — Гермиона попыталась вспомнить уроки по уходу за магическими существами.       — Точно, — кивнул Чарли. — Но и один из самых смертоносных. Дело не только в размере.       Словно услышав похвалу, серебристый змеезуб влетел обратно в комнату и исчез в кончике палочки Чарли.       — Все чисто. Пойдем, — сказал он, распахивая перед ней дверь.       Выйдя под яркий солнечный свет, льющийся на лужайку, Гермиону пронзило непреодолимое чувство утраты. Она не видела солнца почти восемнадцать месяцев, так долго не чувствовала тепла, что теперь даже не была уверена, способна ли снова его ощутить.       Чарли взял ее за руку и повел через живые изгороди, обрамляющие порог. Коттедж стоял на вершине утеса, откуда открывался вид на серо-голубой океан. Даже в своем обманчиво заброшенном состоянии он был прекрасен. Покрытый ракушками, выбеленными прохладным соленым ветром, красивый и одинокий дом, скрывающий внутри сотни живых, дышащих тайн.       — Они здесь, — сказал Чарли, осторожно проводя Гермиону через ржавые ворота. — В саду.       Она последовала за ним, почти ослепленная солнцем, пока он не остановился перед тремя большими белыми камнями, стоявшими среди кустов. Гермиона опустилась на колени, внезапно ощутив тяжесть во всем теле.       — Я оставлю тебя, — сказал Чарли, прежде чем уйти.       Гермиона слушала, как его шаги постепенно затихают, и читала надписи:

Здесь покоится Добби, свободный эльф.

Рональд Билиус Уизли, любимый друг и сын.

Гарри Джеймс Поттер, храбрый до самого конца.

      Она всегда была готова к опасности. Они вместе рисковали жизнью с тех самых пор, как эти двое идиотов ворвались в туалет для девочек, чтобы спасти ее от пещерного тролля, пока вся школа в панике разбегалась.       С тех пор их жизнь превратилась в череду эпизодов: каждый год они возвращались в Хогвартс, раскрывали какую-нибудь новую тайну и вновь избегали смерти. Снова и снова. И снова. Они казались неуязвимыми, пока не перестали таковыми быть.       Гермиона опустилась на колени перед могилами и разрыдалась.

***

      Спустя какое-то время Чарли вернулся и опустился на мягкую траву рядом с Гермионой.       — Я подумал, тебе это пригодится, — сказал он, протягивая ей несколько небольших букетов ярких полевых цветов.       — Спасибо.       — Я должен сказать тебе еще кое-что, — продолжил Чарли, помогая разложить цветы. — Могила Гарри пуста. Мы так и не нашли его тело.       — Волдеморт забрал его?       — Да.       — Спасибо, что сказал, — отозвалась Гермиона безжизненным голосом.       Час спустя они сидели на обдуваемом ветрами утесе, наблюдая, как волны накатывают на берег. Соль от ее бесчисленных слез смешивалась с соленым воздухом океана, но после того, как она увидела могилы – после прощания – ей стало легче.       — Извини, — начала Гермиона. — Это эгоистично с моей стороны — тащить тебя сюда. Ты тоже потерял Рона. Ты потерял…       — Половину своей семьи, — закончил за нее Чарли. — И мы еще даже не выиграли войну. — Гермиона наблюдала, как он сминает травинку между обожженными пальцами. — Поверь, я прошел все стадии. Гнев на Пожирателей, которые отняли их у меня. Отрицание того, что их действительно больше нет. Вину за годы, которые я провел в Румынии вдали от них. Годы, которые уже не вернуть.       Чарли глубоко вздохнул.       — Я солгал тебе, Гермиона. Я не думаю о драконьем загоне, когда закрываю разум – я вижу Нору. После войны. Когда их всех уже нет. Когда остаюсь один. По-настоящему. И думаю о том, как это – быть одному. Как это ощущается.       Для такого горя было недостаточно утешающих слов, поэтому Гермиона просто молча склонила голову на его широкое плечо. И впервые за долгое время почувствовала тепло.

***

      Они оставались на утесе до самого вечера, глядя в открытое небо, впитывая солнечный свет и наслаждаясь холодным соленым воздухом. Лишь с наступлением сумерек они нехотя направились обратно к коттеджу.       — И что теперь? — спросила Гермиона.       — Вернемся на базу? — предложил Чарли, немного сбитый с толку ее вопросом.       — Нет, я имею в виду… что мы будем делать теперь, когда я… как ты меня назвал? «Ходячая ментальная крепость»?       — А-а-а, — рассмеялся Чарли. — Полагаю, теперь все зависит от тебя. Мне больше нечему тебя учить в окклюменции.       — Тогда научи меня летать, — без раздумий ответила Гермиона. Чарли посмотрел на нее с изумлением, но она продолжила: — Ты сказал, что когда я освою окклюменцию, мы займемся полетами. Так научи меня летать. Мне это нужно.       — Ха, — фыркнул Чарли. — Только пообещай, что, научившись, не улетишь.       — Сначала научи, — с легкой улыбкой ответила Гермиона, — а там увидишь.

***

      Она сидела, скрестив ноги, на полу библиотеки Ордена, окруженная книгами, и часами перелистывала все, что касалось чистокровных семей.       Этой ночью Гермиона наконец дочитала и свой короткий список, и полный перечень имен из «Священных двадцати восьми», но так ничего и не нашла.       Не зная, где искать дальше, и оставаясь как никогда далекой от разгадки личности Некроманта, Гермиона начала перечитывать собственные заметки в надежде уловить хоть какую-то закономерность. Ее записи напоминали каракули сумасшедшей:       Чистокровные почти всегда вступают в брак c теми, кто является представителем «Священных двадцати восьми». Это делается для сохранения родословных, имущества и активов, привязанных к линиям наследования.       Рудольфус Лестрейндж – брат Рабастана Лестрейнджа, оба – сыновья Рейнхарда Лестрейнджа. Женат на Беллатрисе Лестрейндж, сестре Нарциссы Малфой и Андромеды Тонкс, дочерях Сигнуса Блэка III.       Последними представителями линии Макнейра были братья Уолден и Элиад. Уолден работал палачом Министерства; погиб. А брат???       Амикус и Алекто Кэрроу – брат и сестра. Участвовали в Первой войне. Оставили Волдеморта после его падения. Вернулись во время Второй войны; получили посты в Хогвартсе.       Теодор Нотт – сын Кантанкеруса Нотта. Предположительно, его отец написал «Священные двадцать восемь».       Яксли связан с семьями Блэк и Флинт. Также является дальним родственником Гампов, Берков, Булстроудов, Лонгботтомов, Уизли и Крауч. Изучение семьи Малфоев оказалось одновременно увлекательным и не менее разочаровывающим:       Люциус Малфой I, как полагают, безуспешно пытался добиться руки Елизаветы I. Историки утверждают, что ее последующее нежелание вступать в брак могло быть вызвано проклятием, наложенным Малфоем.       Малфои стали одной из самых богатых семей в волшебной Британии. Владеют несколькими компаниями, включая «Аптеку Малфоев».       Его потомок – Люциус Малфой, сын Абраксаса, муж Нарциссы Малфой (урожденной Блэк). Их единственный ребенок – Драко Люциус Малфой, прямой наследник мужской линии как в роду Малфоев, так и по линии Блэков.       Гермиона с досадой скомкала свои записи. Она все еще не приблизилась к тому, чтобы связать какую-либо из этих семей с Некромантом.       Погруженная в мысли, она направилась по пустым туннелям обратно в свою комнату. Задумавшись, Гермиона не заметила человека, стоявшего у двери ее палаты, и врезалась прямо в его твердую грудь.       Она отшатнулась и встретилась взглядом с темными глазами Кингсли.       — Мисс Грейнджер. Прогуливаетесь среди ночи, как я могу заметить.       Гермиона вздохнула. Покинув библиотеку, она совсем забыла наложить на себя Дезиллюминационное заклинание. Кингсли резко развернулся и зашагал по коридору, жестом приглашая ее следовать за ним.       Они молчали, пока не вошли в пещеру, служившую Кингсли кабинетом. Помещение больше напоминало гнездо, стены которого были украшены роскошными пурпурными и темно-синими гобеленами. В центре комнаты, на толстом персидском ковре, возвышался грубо обработанный кусок черного гранита, словно огромное яйцо в этом гнезде.       — Пожалуйста, присаживайтесь, — сказал Кингсли, занимая свое место за столом.       Даже когда Гермиона села, он не сводил с нее внимательного взгляда, опершись локтями о гранит. Она нервно сглотнула. До плена ей довелось провести много часов в этом знакомом, сверкающем кабинете, сначала обучаясь под чутким руководством Кингсли, а затем – предлагая собственные планы и идеи.       Комната выглядела так же, как и прежде, но они оба изменились. Их разделяло куда больше, чем гранитный обелиск.       Наконец Кингсли заговорил:       — Чарли Уизли и ваши друзья регулярно сообщают мне о ваших успехах.       — Да. Я каждый день практиковалась в окклюменции, — ответила Гермиона и добавила: — И спасибо, что разрешили мне видеться с Джинни, Невиллом и Луной. А также за возможность посетить могилы.       Кингсли кивнул, затем резко произнес:       — Не хотите ли рассказать, чем вы занимались в библиотеке Ордена этим и прочими вечерами?       — Вы знали? — опешила Гермиона. Она собиралась рассказать Кингсли… но только после того, как найдет достаточно информации о Некроманте, чтобы этим можно было оправдать ее неповиновение Ордену и его приказам. — Я пыталась узнать больше о Некроманте, изучая историю чистокровных семей. Особенно тех, кто входил в круг Волдеморта, — призналась она. — И семьи Малфоев.       Темные, с расширенными зрачками глаза Кингсли впились в нее.       — И вы что-нибудь нашли? — спросил он, не отрывая взгляда.       — Ничего. Пока ничего. Я все еще не знаю, кто Некромант и… общалась ли я с ним в Азкабане.       — Не удивлен. Я лично пересмотрел все тексты Ордена о чистокровных и превосходстве крови еще несколько лет тому назад.       — Тогда почему вы позволили мне это сделать?       Кингсли задумался, прежде чем ответить:       — Хотел посмотреть, что вы узнаете. И, что важнее, как воспользуетесь этими знаниями.       И вот оно снова. Недоверие Кингсли к своей бывшей протеже, более явное для нее и всего Ордена, чем Темная метка в небе. Но для Гермионы этого было достаточно. Она должна была все исправить. Исправить их.       — Кингсли, в последний раз, когда я сидела в этом кресле, в этой комнате, я дала вам обещание.       Он не ответил. Вместо этого поднялся и отошел к дальнему углу кабинета, заглядывая в каменную чашу, встроенную в стену, и лицо его озарилось светом Омута памяти.       — Я помню это обещание, Кингсли. Я помню свой Непреложный обет. Что он означает. Чего он мне стоил. Но помните ли вы? — взмолилась Гермиона.       Он ответил, не оборачиваясь; его голова по-прежнему была склонена к Омуту:       — Помню и жалею об этом каждый день с тех пор, как попросил вас сделать это.       Гермиона разрыдалась. Ее сердце умоляло Кингсли обернуться, посмотреть на нее, но вместо этого она закричала:       — Если вы помните, как вы можете мне не доверять? Я все еще здесь! Сам факт того, что я здесь, доказывает: я не предала и никогда не предам Орден! — Поскольку он промолчал, Гермиона вскочила и выпалила: — ЧЕГО ЕЩЕ ВЫ ОТ МЕНЯ ХОТИТЕ? Я ОТДАЛА ВАМ И ОРДЕНУ ВСЕ!       Она пересекла комнату, вопя:       — Я ЗАПЛАТИЛА ЗА СВОЮ ОШИБКУ! Я РАСПЛАЧИВАЛАСЬ ЦЕЛЫЙ ГОД В АЗКАБАНЕ! И ЕСЛИ Я НАРУШУ ОБЕТ, ЦЕНА БУДЕТ ЕЩЕ ВЫШЕ!       Набрав в грудь воздуха, Гермиона наконец опустила взгляд, чтобы увидеть, на что так пристально смотрел Кингсли. В каменной чаше Омута она увидела более молодую версию себя, молча умоляющую более молодую версию мужчины, стоящего рядом. Она выкрикивала слова, которых сейчас не слышала, но которые никогда не забудет, потому что они были связаны с самой ее жизнью.       Вдруг на поверхность Омута упала капля, разойдясь серебристой рябью.       Когда Гермиона подняла глаза, по щеке Кингсли уже скатывалась слеза.