Эти эгоистичные клятвы / These Selfish Vows

Его же власть доходит до пределов,

Каких достичь дерзает только разум.

«Доктор Фауст», Кристофер Марло

(перевод Н. Амосовой, 1978)

***

4 апреля, 2003

Корнуолл, Англия

      «…Грейнджер».       Драко Малфой говорил с ней, поддразнивал и даже утешал почти целый год.       «Пожалуйста, ответь мне».       Это был не Люциус Малфой, а его сын-задира. Он ведь даже не лгал, а просто использовал свое второе имя. Изощренная полуправда.       «Ты должна ответить мне».       И хуже всего было то, что Драко Малфой никогда не был заключен в тюрьму. Каким-то образом он проник в ее разум и заставил поверить, что его тоже терзают горе, раскаяние и дементоры.       Он продолжал говорить с Гермионой, настойчиво требуя ответа на свои детские вопросы. Почему он просто не оставит ее в покое?       «Мисс Грейнджер, пожалуйста. Вам нужно проснуться».       Этот приказ вернул ее в сознание, и Гермиона поняла, что он принадлежит не Драко Малфою, а нервному полноватому волшебнику, стоявшему у ее кровати. Мужчине в мантии целителя Ордена.       Она моргнула, пытаясь привыкнуть к окружающей обстановке. Взгляд с трудом фокусировался; матрас под ней казался слишком мягким, а свет – слишком ярким.       Целитель, заметив, что она пришла в себя, приблизился и наложил диагностическое заклинание.       — Ну как она? — раздался знакомый голос.       Гермиона ошеломленно повернула голову на звук и встретилась взглядом с Джинни, заламывающей руки в углу небольшой комнаты.       — Пока рано говорить, — ответил целитель. — Мисс Грейнджер пережила серьезное физическое и психологическое истощение, а также длительное заключение. Реабилитацию следует проводить постепенно, ограничив воздействие внешних факторов: солнца, резких запахов…       — Она не вампир, — перебила Джинни.       Уязвленный целитель сменил тактику:       — Я понимаю, мисс Уизли. Мы уже устранили повреждения, полученные в заключении, и восстановили ее ноги. Она должна снова начать ходить в течение недели. Пока он говорил, Гермиона осторожно пошевелила лодыжками и с удивлением поняла, что действительно может ими двигать.       — К сожалению, шрамы, вероятно, останутся навсегда. Она плохо отреагировала на бадьян и другие методы лечения.       Джинни фыркнула.       — А что насчет ее разума? Вы… ну, у нее есть какие-то поврежден… — она запнулась, бросив виноватый взгляд на Гермиону. — Ладно, забудьте. Есть ли что-то еще, о чем нам стоит беспокоиться?       Гермиона уставилась на простыни, внезапно почувствовав себя больным ребенком и, к тому же, немного преданной. Повреждение мозга? Джинни действительно думала, что она сошла с ума в Азкабане?       — Мы продолжим наблюдение. Дайте ей время, — ответил целитель, заканчивая осмотр и поспешно направляясь к выходу.       Когда дверь за ним закрылась, Джинни пересекла комнату. В ее лице читалось сомнение.       — Со мной все в порядке, — заверила Гермиона. — Спасибо, что вытащили меня.       Джинни немного расслабилась.       — Конечно, Гермиона. После битвы в Долине… после Рона и Гарри… — она затихла, и ее глаза наполнились слезами. — Мы думали, что потеряли и тебя. Правда думали. Мы нигде не могли тебя найти. Даже Надзор Грюма не дал никаких результатов. Казалось, ты просто исчезла. Мы нашли тебя только методом исключения… а когда вернулись в штаб, ты не приходила в себя.       Гермиона протянула руку и сжала ладони младшей Уизли, сжав ее ладони – это был ее первый физический контакт за долгое время. Джинни вздрогнула и отдернула руки, шокированная.       — Что такое? — спросила Гермиона.       — Просто ты такая холодная, Гермиона. Мерлин, ты совсем исхудала. Я видела твою камеру. Там было так темно и холодно… а дементоры…       Гермиона вдруг почувствовала себя опустошенной, словно она снова оказалась в Азкабане. Несмотря на теплые одеяла больничного крыла, ее пробрала дрожь. Джинни сразу это заметила.       — Прости. Тот маленький нервный целитель был прав: тебе нужно отдохнуть. У нас еще будет время наверстать упущенное. Все время мира. Мы поговорим позже.       Гермиона кивнула, не поднимая взгляда. Не глядя ни на что до тех пор, пока не услышала тихий щелчок двери. Снова оставшись одна, Гермиона почувствовала странное облегчение – после года полной изоляции даже присутствие Джинни оказалось слишком тяжелым.       И все же она была не одна. Не совсем.       Заточенная в Азкабане и истерзанная дементорами, она была лишена ясности мысли и цели, чтобы по-настоящему осмыслить происходящее. Казалось, всякий раз, когда она приближалась к пониманию, появлялись дементоры и стирали весь ее прогресс. Но теперь, находясь в безопасности, исцеленная и пребывающая в здравом уме, она наконец позволила себе разобрать все, что с ней произошло. Переосмыслить все, что узнала. C точки зрения логики.       Во-первых, она оказалась заперта в камере, услышала плач мужчины и заговорила с ним. Он ответил, назвавшись Люциусом Малфоем.       Во-вторых, «Люциус» Малфой разговаривал с ней каждый день на протяжении месяцев, охотно делился информацией о Волдеморте, но ни разу не спросил об Ордене. Он поддразнивал ее, извинялся, утешал.       В-третьих, она никогда не говорила с Люциусом Малфоем, находящимся в соседней камере. Все это время она общалась с Драко Малфоем в своей голове.       В-четвертых, она совершенно не понимала, что происходит.       На мгновение Гермиона задумалась, не стоит ли снова попытаться связаться с Драко. Но как она могла быть уверена, что это действительно он? Вдруг Люциус или кто-то еще намеренно вводит ее в заблуждение? Она вновь прокрутила в голове его ответы, лишь теперь признаваясь себе, что знала о Драко Малфое ничтожно мало – лишь то, что он годами изводил ее в школе. Там, в Азкабане, Драко задавал личные вопросы, она же в ответ расспрашивала его о Волдеморте.             Человек, с которым она разговаривала в Азкабане, с одинаковым успехом мог быть как Драко, так и Люциусом: оба присутствовали в поместье, когда ее пытали, от обоих исходил один и тот же холод. Но в глубине души Гермиона каким-то образом знала, что говорила именно c Драко. Прошло пять лет с тех пор, как она в последний раз видела его и слышала его голос, но этот Малфой казался лишь немногим старше. Каждый его ответ был достаточно расплывчатым, чтобы сойти за правду. Так по-слизерински.       Кроме того, Гермионе всегда казалось: если Люциус был способен на подлинную жестокость, то Драко лишь носил ее как маску. Блеклое подобие своего отца. Трещины на этой маске она заметила еще в поместье, и с каждым разговором в Азкабане они становились все глубже.       Однако она понимала: ни одному его слову верить нельзя. Да и сама мысль о том, чтобы поговорить с врагом, пока она находится под защитой Ордена, казалась неправильной. Почти как шпионаж.       Нет, Гермиона больше никогда не заговорит с Драко Малфоем.       И все же, несмотря на его предательство, от этой мысли она ощутила пустоту внутри.

***

      Гермиона переключилась на изучение собственного тела. Спустив ноги с кровати, она похромала через комнату – хотя лодыжки все еще немели, ходить ей уже удавалось. После года без движения это ощущение казалось странным. Преодолев несколько футов до зеркала в углу, она взглянула на свое отражение.       Гермиона была измождённой, вся в шрамах, которые служили уродливыми напоминаниями о последней битве и заключении. Карие глаза поблекли от долгого пребывания во тьме, напоминая два зеркала, в которых застыл плен. Некогда пышные кудри уныло свисали вдоль спины. Но она была жива. И, судя по отражению, Гермиона точно не превратилась в вампира.       Внезапно она вспомнила о Джинни и захотела увидеть подругу и всех, кто пережил этот год. Гермиона подошла к двери и потянула за ручку.       Заперто. Ее заперли. Она пошарила по карманам в поисках палочки.       Пусто.       В отчаянии она постучала рукой по замку и прошептала:       — Алохомора.       Ничего.       Стены будто сомкнулись. Она снова оказалась в ловушке. Сменила одну тюрьму на другую. Почему ее заперли?       В памяти всплыли слова Джинни: «А что насчет ее разума?»       Возможно, Джинни решила, что Азкабан сделал Гермиону такой же безумной, как Беллатриса. Наверняка рассказала целителям, как тащила брыкающуюся Гермиону из Азкабана, пока та кричала о голосе Пожирателя смерти у себя в голове.       Часть ее самой начала сомневаться: а вдруг она и правда дошла до психоза? Вдруг она выдумала Драко Малфоя, создав извращенный механизм выживания? В конце концов, способен ли сумасшедший осознать собственное безумие?       И все же присутствие Драко казалось до невероятного реальным. Его слова не были плодом ее безумия, напротив, они помогали ей сохранять рассудок. Да и как бы она могла придумать все те подробности о Волдеморте, которые он раскрывал ей целый год? Какой бы умной и начитанной она ни была, подобной фантазией Гермиона никогда не обладала. Гарри и Рон вечно дразнили ее за ГАВНЭ, так ведь?       При воспоминании о них Гермиона твердо решила: она расскажет обо всем Кингсли, чтобы подтвердить и, возможно, использовать информацию, полученную от Драко. Завершить то, ради чего ее друзья отдали свои жизни год назад.       Как только Орден позволит ей выйти из этой комнаты.

***

      На следующее утро Гермиона проснулась от приглушенных голосов, доносившихся из коридора. Она различила глубокий мужской тембр и, когда дверь распахнулась, в комнату вошел широкоплечий темнокожий волшебник с золотой серьгой.       — Мисс Грейнджер, — поприветствовал ее Кингсли Бруствер.       — Здравствуйте, — ответила Гермиона.       Ее мгновенно захлестнули противоречивые чувства: облегчение от того, что Кингсли пережил прошлый год; вина за то, что она попала в плен после битвы, в которой он просил ее не участвовать; тревога из-за запертой двери и того, что Джинни могла ему рассказать.       После падения Министерства Кингсли возглавил Орден, сформировал Совет и провел их через хаос, последовавший за Битвой за Хогвартс. Именно он разглядел в Гермионе потенциал, взял ее под свое крыло и сделал своей протеже. Он обучал ее, давал право голоса в стратегическом зале и назначил самым молодым членом Совета.       Но за год до ее пленения между ними начала пролегать трещина. Причиной стало ее убеждение: борьба Гарри за уничтожение крестражей и Нагайны важнее, чем угроза, исходящая от Вестника Темного Лорда, его Некроманта.       — Рад видеть, что вы в безопасности, мисс Грейнджер, — произнес Кингсли с дежурной улыбкой. — Как вы себя чувствуете?       — Эм... Лучше.       — А ваши лодыжки? Мне сказали, что они были повреждены.       — Заживают.       Кингсли кивнул. Формальности были соблюдены, поэтому Гермиона ждала, когда он перейдет к сути.       — Джинни Уизли проинформировала меня о вашем освобождении.       Вот и оно.       — Она сказала, что вы просили ее спасти Люциуса Малфоя.       Гермиона кивнула, понимая, что отрицать бессмысленно.       — И что вы разговаривали с Малфоем несколько месяцев.       Еще один кивок.       — Что вы говорили с ним… у себя в голове.       — Вы мне не верите, да? — спросила Гермиона, закрыв лицо руками.       Сквозь пальцы она видела, как Кингсли обдумывает ответ. Всегда расчетлив. Она почувствовала в нем нечто слизеринское, и это напомнило ей кое-кого другого.       — Я не знаю, хочу ли я вам верить, мисс Грейнджер.       У нее внутри все перевернулось. Конечно, она понимала, как это выглядит: большую часть года она провела в Азкабане, а дементоры сводили людей с ума и за меньший срок. А когда ее нашли, она сопротивлялась попыткам Джинни спасти ее и в истерике кричала о беседах с Пожирателем смерти, которого там даже не было. Никогда не было.       И все же Гермиона знала правду. И это снова разожгло в ней огонь.       — Кингсли, я понимаю, как это звучит. Но я не лгу и не сошла с ума, — твердо произнесла она. Если она хотела выбраться из этой палаты, нельзя было давать Ордену ни единого повода счесть ее неуравновешенной. — Признаю, я не знаю, как именно Малфой оказался в моей голове. Сначала я думала, что он тоже заключенный, и узнала правду только тогда, когда Джинни меня вытащила.       Она продолжила, чувствуя себя так, будто снова оказалась в стратегическом зале Ордена, а не на больничной койке:       — Я не уверена, как именно мы общались. Это могло быть легилименцией или каким-то заклинанием, связанным с тюрьмой. Но я не слышала Малфоя с тех пор, как покинула камеру.       Лицо Кингсли оставалось непроницаемым.       — Давайте предположим, что вы действительно общались с Пожирателем смерти. Откуда вы знаете, что он просто говорил, а не проникал в ваш разум?       Это был не отчет. Допрос. После года связи с врагом Кингсли ей не доверял. В лучшем случае считал сумасшедшей, в худшем – подозревал в утечке информации.       Скомпрометирована.       Этот ярлык, не высказанный вслух, повис в воздухе между ними. Но Кингсли еще не закончил:       — Никто не видел Малфоев несколько лет, но Люциус Малфой – известный Пожиратель смерти. Вы сообщали ему какую-либо информацию об Ордене?       — Нет, — отрезала Гермиона. — Напротив, Малфой сообщил мне сведения, которые – если они подтвердятся – могут изменить ход войны.       Кингсли выжидающе поднял бровь.       Гермиона начала вспоминать промежутки между атаками дементоров. Те моменты, когда она цеплялась за их с Драко «игру», чтобы не сойти с ума, попутно запоминая все, что узнавала. Чтобы доложить Кингсли. Чтобы помочь Ордену, если представится такая возможность. И этот шанс ей выпал.       Она принялась пересказывать ответы Драко: о ближайшем окружении Волдеморта, о странах, которые тот уже контролирует или планирует захватить; о том, что Темный Лорд ослаб и почти не покидает Тайную комнату. Она также рассказала о падении семьи Малфоев, и об их заключении.       Кингсли слушал, не сводя с нее глаз. Его лицо лицо не выражало никаких эмоций, поскольку он не знал, сможет ли Орден подтвердить или опровергнуть ее заявления.       Гермиона добавила:       — Повторюсь, я понимаю, что Малфою нельзя доверять. Но мы все равно должны проверить его слова. Что, если он действительно пытается помочь уничтожить Волдеморта, чтобы отомстить за свою семью?       Вместо ответа Кингсли задал свой вопрос, совершенно неожиданный:       — Почему вы выжили в той битве, мисс Грейнджер?       — Я… Что? — запнулась она. — Не знаю…       Кингсли смотрел на нее оценивающим взглядом. Покраснев, Гермиона призналась:       — Волдеморт решил, что я знаю о крестражах и местонахождении штаба Ордена.       — Некромант.       — И после этого вы начали слышать Малфоя в своей голове?       — Да.       Гермиону передернуло от подтекста, сквозившего в словах Кингсли, но прежде чем она успела возразить, он поднялся.       — Завтра вы начнете уроки окклюменции, — распорядился он.       На пороге Кингсли остановился, словно принимая решение. Затем обернулся и задал последний вопрос:       — Вы все еще намерены сдержать нашу клятву, мисс Грейнджер?       — Да.

***

      Снова одна. Задыхающаяся, запертая в больничной палате. Заточенная Орденом.       Гермиона раз за разом прокручивала в голове допрос. Намек Кингсли на то, что Драко Малфой мог быть Некромантом. Нет, не Драко. Люциус. Именно старшего Малфоя Кингсли считал самым смертоносным орудием Волдеморта.       Ей всегда казалось, что Кингсли слишком зациклен на раскрытии личности Некроманта. На грани одержимости. На стратегических советах это неизменно становилось точкой преткновения и одной из причин, по которой их отношения испортились перед битвой в Долине. Гермиона настаивала на том, что приоритетом Ордена должна оставаться охота за крестражами. Кингсли же был убежден, что ключ к победе над Волдемортом – заставить замолчать его Вестника. Очевидно, за тот год, что Гермиона провела в Азкабане, его мнение не изменилось.       Но была и другая деталь, не дававшая ей покоя: она так и не озвучила свое последнее откровение о Драко. Джинни – а значит, и Кингсли – так и не узнали о безмолвном признании Драко и по-прежнему считали, что она разговаривала с Люциусом, а не с его сыном.       Гермиона пыталась оправдать свой выбор. В конце концов, Кингсли считал ее сумасшедшей и не доверял ни одному Малфою. Так что, возможно, не имело значения, с кем именно она говорила, верно? По крайней мере, ни для кого, кроме нее самой.       Но была и другая, более эгоистичная причина, по которой она решила не говорить Кингсли правду.       Она была одинока и умирала.       Какими бы ни были его мотивы, Драко Малфой поддерживал в ней жизнь.       И никакая отчаянная клятва, данная Кингсли год назад, не могла этого изменить.       По крайней мере, пока.