Эти эгоистичные клятвы / These Selfish Vows

Божественны лишь книги некромантов

И тайная наука колдунов.

«Доктор Фауст», Кристофер Марло

(перевод Н. Амосовой, 1978)

***

      Кошмары продолжали терзать Гермиону: пытки в поместье Малфоев, битва в Отделе тайн, где погиб Сириус, Ремус и Тонкс, напавшие на нее в Хогвартсе, тела Гарри и Рона, разбросанные по залитой кровью долине Глен Лохай, Некромант, приближающийся к ней, пока она умирала на том заброшенном поле. Неизменная кинолента страха прокручивалась каждую ночь, с каждым появлением дементоров.       Но она держалась, несмотря на безумие, пытающееся поглотить ее разум. Гермиона заставляла себя оставаться настороже, поскольку Люциус находился слишком близко. Она все еще не могла понять, кем он был на самом деле. Верным Пожирателем смерти? Исправившимся узником? Невольным компаньоном? Ни одна из этих версий не подходила для загадки, имя которой было Люциус Малфой. И все же Гермиона была полна решимости вытащить из него хоть какую-то информацию, при этом почти ничего не раскрывая о себе, поэтому она продолжала играть в игру.       — Что стало с Нарциссой и Драко? — спросила она.       — К сожалению, Нарцисса и Драко в таком же заключении, как и я. Хотя Темный Лорд нас разлучил, — ответил Люциус, после чего задал свой очередной нелепый вопрос: — Если бы кто-то захотел избавиться от фей-докси, какое бы зелье он использовал?       — Доксицид, — сразу ответила Гермиона, вспоминая уроки зельеварения со Снейпом.       На следующий день она спросила:       — Где находится база Волдеморта?       — Под Хогвартсом. Точнее, в Тайной комнате Салазара. В последнее время он редко ее покидает, — без промедления ответил Люциус.       Гермиона была поражена с какой легкостью он признался, словно она опоила его сывороткой правды. Справедливости ради, она и без того почти не сомневалась, что Волдеморт в Хогвартсе, ведь узнала Большой зал, куда ее привели перед отправкой в Азкабан. Но знал ли об этом Люциус? И почему он сказал больше и упомянул Тайную комнату?       Вскоре последовал следующий вопрос:       — Что стало с моим домовиком Добби?       Как и всегда, Гермиона задумалась над ответом. Сегодня Люциус задал вопрос, который был более значимым, чем остальные, и мог раскрыть какую-то информацию об Ордене. В конце концов, Добби пожертвовал собой, чтобы спасти их из поместья Малфоев во время охоты за крестражами. Гарри похоронил Добби возле коттеджа «Ракушка», всего в нескольких шагах от тайной базы Ордена, поэтому Гермиона решила сказать правду, но без лишних подробностей:       — Он умер.       — Ах… — выдохнул Люциус. — Мне жаль это слышать. Он был со мной с самого детства. Надеюсь, он хотя бы умер спокойно.       Гермиона нахмурилась, представляя себе Люциуса Малфоя. Человека, который годами издевался над Добби, так что любое малейшее проявление вежливости стало казаться бедному существу невероятной благодатью.       — Нет. Добби был убит и умер в мучениях благодаря Беллатрисе. Благодаря тебе и твоей семье.       После этого Люциус до конца дня c ней не разговаривал.

***

      Их игра продолжалась. Дни стало легче различать, ведь каждый из них задавал и отвечал на один вопрос в день. Да и Люциус, похоже, умел отсчитывать время между визитами дементоров лучше Гермионы.       Его настроение оставалось непостоянным, тон был переменчивым: в один день он звучал почти с раскаянием, на следующий – саркастично. Иногда он давал неопределенный ответ или заставлял Гермиону выбрать другой вопрос, а порой говорил с такой холодностью и жестокостью, что Гермиона возвращалась к реальности, напоминая себе, что она заперта рядом с Пожирателем смерти.       — Чем все это закончится, Люциус? Гибелью всех членов Ордена? Или когда вся Европа падет на колени, и будет покорен каждый магл? Этого, наконец, будет достаточно для вашего Темного Лорда?       — Возможно, но я никогда не бывал в голове у Темного Лорда, — ответил Люциус, и его голос был таким же холодным, как каменная стена между ними.       Гермиона действовала осторожно. Каждый момент ясности между их ежедневными вопросами она использовала, чтобы тщательно продумать следующий. Перебирала все возможные сценарии, где ее фразы могли выдать Люциусу нечто, способное навредить, а не помочь Ордену. Гермиона избегала прямых вопросов о крестражах и о Некроманте, поскольку не была уверена, известно ли кому-то из окружения Волдеморта об их значении для Ордена и войны. Разговор с Люциусом был рискованной игрой, но она не могла остановиться.       — В чем слабость Волдеморта?       — Вы знаете, что я не могу ответить на этот вопрос.       — Как Орден может победить Волдеморта?       — Никак.       Иногда, ответив на вопрос, Люциус молчал часами. Иногда Гермиона слышала его крики по ночам, и это вызывало у нее глубокий дискомфорт. Ей казалось, что он не хочет, чтобы она слышала, как он ломается, как переживает последствия своих кошмаров, поэтому она старалась не слушать, хотя звуки все равно разносились эхом по коридору за пределами ее камеры.       Гермиона убеждала себя, что ей все равно. Что такой человек, как Люциус Малфой, заслуживает все страдания, выпавшие на его долю. Что сжимающееся от его криков сердце – это всего лишь жалость.       Но по мере того, как их странная сделка все отчетливее вырисовывала перед ней портрет Люциуса Малфоя, Гермиона чувствовала, как жалость постепенно превращается в нечто, что больше походило на сострадание.

***

      — Где вы были во время Битвы за Хогвартс? — спросила Гермиона.       — Искал Поттера.       — Куда Волдеморт посадил марионеточных правителей?       — Франция, Болгария, Румыния, Португалия и Италия. Следующими будут Испания и Венгрия.       — Почему Некромант – Вестник Темного Лорда – появляется только в конце битвы?       — Темный Лорд стал более осторожным, более... недоверчивым после Битвы за Хогвартс. После предательства Снейпа. Теперь он редко покидает Тайную комнату и выходит лишь ненадолго. Его верные последователи действуют вместо него.       — Кто входит в ближайший круг Волдеморта?       — Амикус Кэрроу, Эллиад Макнейр, Антонин Долохов, Корбан Яксли, Теодор Нотт, а также Беллатриса и Родольфус Лестрейндж.       — Никто из Малфоев не входит в ближайший круг?       — Никто.       — Что случилось с вашей семьей?       — Империя Темного Лорда была заражена. Когда стало ясно, что болезнь – это моя семья, нас отсекли, как гниющую конечность. Чтобы спасти целое, иногда приходится жертвовать частью.       Она обдумала его слова. Они звучали… заученно. И все же в целом ответы Люциуса оставались откровенными, пусть временами и расплывчатыми. К тому же он по-прежнему сбивал ее с толку своими, на первый взгляд, бессмысленными вопросами. Словно пытался узнать ее саму, а не выведать секреты для Волдеморта.       — Ты когда-нибудь видела гриндилоу?       — Да. Меня спасали от них дважды: один раз во время Турнира Трех Волшебников, второй – во время рейда. Это, признаться, было довольно унизительно.       — Если бы у тебя была возможность, ты бы выбрала другой факультет Хогвартса?       — Вообще-то Распределяющая шляпа и так дает выбор. Гарри рассказывал… — Гермиона побледнела при случайном упоминании имени друга, но все же продолжила: — Все твердили, что мне следовало попасть в Когтевран, потому что я люблю книги и учебу. Но нет, думаю, я бы все равно выбрала Гриффиндор.       — По сути, согласно правилам, все гриффиндорцы обязаны любить либо красный цвет, либо золотой. Почему тогда твой любимый зеленый?       — Просто так. А ваш – синий, слизеринский вы лицемер.       — Какой вкус драже «Берти Боттс» тебе нравится больше всего?       — Черничный. Меньше всего мне нравится козявка.       — Ха. А мне – ушная сера.       — Ваш любимый вкус – ушная сера? У вас, чистокровных, поистине странные предпочтения.       — Вы понимаете, о чем я, мисс Грейнджер.       Они ходили по кругу. Спрашивали и отвечали, пока эта странная рутина не стала для Гермионы такой же привычной, как библиотека Хогвартса, и почти такой же уютной, как ее любимое пыльное кресло в гостиной Гриффиндора. Они могли говорить часами. Разговаривали, пока ее голос не становился настолько хриплым, что Гермионе приходилось шептать, а боль в груди не притуплялась настолько, чтобы позволить ей уснуть.       Она убеждала себя, что лишь собирает сведения о враге на случай, если ее спасут.       Но правда была куда сложнее.       Иногда Гермиона все еще просыпалась, захлебываясь рыданиями, с глазами, полными слез, и головой, переполненной кошмарами и ужасными видениями.       И он всегда был рядом. Даже когда она пыталась подавить свои крики, Люциус все равно слышал, как ее боль эхом расходится по каменным стенам тюрьмы. В самые тяжелые дни он отказывался от вопросов и вместо этого рассказывал ей истории о летних днях. Его спокойный голос рисовал перед ней прекрасные образы дорогих сердцу воспоминаний, ничего не требуя взамен.       Ей было трудно отделить человека, с которым она разговаривала каждый день, от Люциуса Малфоя, каким она знала его до Азкабана. Того Люциуса, что был воплощением чистокровной надменности, к тому же настолько глубокой, что он передал свои предубеждения сыну. Люциуса, что всегда высмеивал Артура Уизли за бедность. Того, кто издевался над слугами, поскольку те не могли дать отпор.       Но этот Люциус, не перебивая, слушал ответы на самые обыденные вопросы, словно его действительно волновало, что она думает. Этот Люциус вытаскивал ее из неизбежных кошмаров успокаивающими словами и приятными историями о своем детстве.       Этот Люциус никогда не называл ее «грязнокровкой».       Ни разу.

***

      Однажды Гермиона затронула тему, не дававшую ей покоя с тех пор, как Люциус впервые упомянул о заключении своей семьи. Она понимала, что этот вопрос может причинить ему боль, но непреодолимое желание понять, что же привело Малфоев к падению, подталкивало ее спросить, несмотря на риск.       — Вы предали Волдеморта?       Его молчание затянулось, и Гермиона уже решила, что на этот раз зашла слишком далеко. Но ей было необходимо узнать, почему Люциус оказался в тюрьме.       — Нет, — просто ответил он.       Несмотря на односложный ответ, она услышала все, что осталось невысказанным. За месяцы разговоров с Люциусом она научилась улавливать горечь и чувство вины, которые, казалось, просачивались из его камеры в ее.       Они просидели в молчании до самого вечера, пока Люциус наконец не заговорил:       — Может ли домовой эльф освободить себя сам, мисс Грейнджер?       — Нет, — ответила Гермиона, чувствуя, что стоит на пороге чего-то важного. Какого-то крохотного прорыва в понимании человека по ту сторону стены. — Нет, не может.

***

      БУМ!       Взрыв вырвал Гермиону из сна и отбросил на другую сторону камеры. Она задыхалась от дыма, застилавшего воздух, и пыталась осознать, что происходит.       Когда пыль осела, она увидела, что там, где раньше были решетки, теперь зияла дыра размером с человека. В следующую секунду в камеру шагнула фигура с огненно-рыжими волосами, припорошенными каменной крошкой.       — ГЕРМИОНА!       Она недоверчиво уставилась на Джинни Уизли, стоявшую в ее камере в Азкабане и зовущую ее, словно призрак.       Но нет, Джинни не была призраком. Она правда была здесь. Она стиснула Гермиону в крепких объятиях, откинула с ее лица спутанные волосы и заглянула в глаза.       — Джинни?.. — кое-как выговорила Гермиона.       — Да! Мерлин, Гермиона… Мы нашли тебя. Искали целый год. Грюм, конечно, выследил тебя первым и никому ничего не сказал, но потом он пропал в долине, и нам пришлось самим выяснять твое точное местонахождение и как вернуть тебя домой… — Джинни говорила быстро, почти не переводя дыхания. — Подробности расскажу позже. Сейчас нужно выбираться назад, в штаб-квартиру.       Гермиона застыла, не веря, что после месяцев голода, горя и бесконечных кошмаров Джинни действительно здесь. Что она пришла, чтобы вызволить ее из небытия, с которым она уже успела смириться. Все это казалось нереальным.       — Давай, Гермиона. Мы должны идти сейчас же! Пока не вернулись дементоры, — настойчиво сказала Джинни, схватила ее за запястье и потянула к пролому в решетке. Но когда ноги Гермионы пронзила боль, на нее наконец обрушилась реальность.       — Я не могу, Джинни… лодыжки. Я не могу ходить.       — Ах! — Джинни тут же ослабила хватку. — Тогда опирайся на меня. Пока не окажемся за стенами, нам не стоит использовать магию, иначе стражи могут появиться раньше.       Она осторожно, но уверенно закинула руку Гермионы себе на плечо, и они вдвоем двинулись через камеру. Когда они почти дошли до решетки, Гермиона вдруг вспомнила, что в соседней камере сидит Люциус. Стоило ли просить Джинни освободить и его?       Гермиона уже призналась себе, что использовала Люциуса как опору, точно так же, как Сириус когда-то полагался на свою анимагическую форму. С его помощью она справлялась с одиночеством и безумием. Но была ли она ему чем-то обязана? В конце концов, он все еще оставался настолько отвратительным человеком, что даже Волдеморт счел нужным заточить его здесь.       И все же в памяти всплыли его слова:       «...ночью море почти невозможно было отличить от неба. Оба были одинаково глубокого кобальтового цвета».       «Я должен был спасти тебя».       «Прости».       И, прежде чем успела передумать, Гермиона сказала:       — Джинни, мы должны помочь ему.       — Помочь кому? — фыркнула Джинни, уже наполовину перетащив ее через порог камеры.       — Мистеру Малфою. Люциусу Малфою. Волдеморт… он посадил его в камеру прямо рядом с моей.       Джинни замерла, и резкая остановка чуть не сбила их с ног.       — Гермиона, что ты несешь?       Глядя на побледневшее лицо Джинни, Гермиона сказала:       — Мы разговаривали каждый день. Через стену. Он кажется другим. Он помог мне – дал информацию, которую я могу передать Ордену. Я знаю, это звучит нелепо. Знаю, в этом нет смысла, но мы должны помочь ему.       Джинни на мгновение закрыла глаза, затем медленно открыла их. Она снова двинулась вперед, проталкивая Гермиону через пролом, и сказала:       — Гермиона, рядом с твоей камерой никого нет.       — Что? — выдохнула Гермиона. — Конечно есть. Мы разговаривали.       Но когда Гермиона почувствовала, что ее вытаскивают из камеры, и повернула голову, чтобы взглянуть в коридор, то увидела… пустоту.       Только голые каменные стены.       Лишь одна ее камера во всем блоке.       И больше ничего по обе стороны.       — Они… они, наверное, забрали его прошлой ночью. Изменили планировку, — заикаясь, проговорила Гермиона, чувствуя, как не хватает воздуха. Это была гипервентиляция.       — Нет, Гермиона, — слишком спокойно ответила Джинни, продолжая тащить ее через пустой проход и держа палочку наготове. — Я же сказала: мы наблюдали за Азкабаном несколько месяцев. В этой части здания никогда не было никого, кроме тебя. Никаких движений, кроме твоих и дементоров. Так мы и поняли, что это ты… что Волдеморт держал тебя отдельно от остальных заключенных.       — Нет… нет! — У Гермионы закружилась голова от этих слов и крушения реальности, в которой она жила последний год. — Я разговаривала с ним. Мы задавали друг другу по одному вопросу каждый день и обязаны были говорить правду. Таковы были правила.       Гермиона чувствовала, что теряет контроль. Она начала звать Люциуса, пока они шаг за шагом продвигались вдоль пустых тюремных стен.       — Мистер Малфой! Люциус! Где вы? Куда вас забрали?       Слезы текли по ее лицу, а ответа не было.       Она попыталась снова:       — Мистер Малфой! Вы обещали, помните? Мы заключили сделку. Мы оба пообещали задавать друг другу по одному вопросу в день. Я еще не задала свой вопрос сегодня, так что вы обязаны ответить!       — Гермиона, пожалуйста, успокойся, — умоляла Джинни, таща ее дальше по коридору. — Дементоры… Они нас услышат.       Но когда Джинни наконец вытолкнула брыкающуюся подругу на узкий выступ за стеной Азкабана, Гермиона вдруг услышала его холодный, безошибочно узнаваемый голос:       — Я задам свой вопрос первым.       Гермиона застыла, затем кивнула, подчиняясь этому суровому требованию, почти не осознавая, что Джинни уже готовится к аппарации.       Она услышала вопрос. Почувствовала его голос так ясно, словно он стоял рядом с ней.       — Где я?       Истина обрушилась на нее в тот момент, когда она произнесла вслух:       — В моей голове. Вы в моей голове.       — Умница. Теперь твой вопрос, Грейнджер.       Но вместо ответа она оттолкнула Джинни и закричала:       — ВЫ ОБЕЩАЛИ! ВЫ КЛЯЛИСЬ ВСЕГДА ГОВОРИТЬ ПРАВДУ!       — Я всегда говорил тебе правду. И я все еще говорю правду.       — ТОГДА КТО ВЫ?       В тот миг, когда Гермиона почувствовала толчок аппарации, его ответ прозвучал прямо у нее в сознании:       — Драко Люциус Малфой.