Эти эгоистичные клятвы / These Selfish Vows

Ученье хоть куда:

Что быть должно, то будет!

«Доктор Фауст», Кристофер Марло

(перевод Н. Амосовой, 1978)

Предупреждение: суицидальные мысли

***

      Она стояла на коленях на каменном полу. По огромному пространству Большого зала разносились отчаянные крики.       Гермиона склонилась над изувеченными телами мужчины и женщины, уже застывшими в смерти. Протянув руку, она осторожно взяла мужскую ладонь и положила ее поверх женской. Слезы капали на их переплетённые пальцы. Слезы, пролитые не только за погибших, но и за их маленького сына, Тедди, оставшегося дома. Сердце разрывалось от мысли, что со временем он забудет лица своих родителей.       БАХ!       Двери Большого зала с грохотом распахнулись, впуская одинокую темную фигуру. Скорбящие обернулись в ожидании, и в переполненном зале воцарилась тишина. Когда он заговорил, воздух внезапно стал тяжелым, а комната наполнилась холодом.       Резкое движение заставило ее вновь опустить взгляд – как раз вовремя, чтобы увидеть, как Люпин вырывает свою руку из ладони жены и тянется к горлу Гермионы.

***

      Гермиона почувствовала, как ее собственные крики сотрясают все тело, пока она царапала себе горло, пытаясь вдохнуть. На коже выступили глубокие порезы, капли крови стекали на разорванный воротник рубашки.       — Ты здесь?       Взгляд помутнел; она согнулась пополам, и ее резко вырвало в грязный угол камеры.       — Эй, ты здесь? — повторил голос.       Она едва улавливала смысл слов сквозь приступы тошноты.       — Ты в порядке?       Гермиона приподнялась, утирая со лба холодный пот. Спустя несколько секунд она собралась с мыслями и вспомнила, что произошло до того, как дементоры снова утянули ее в личный ад. Она разговаривала с другим узником.       — Да… да, я здесь, — пробормотала она, заикаясь.       Пауза. А затем:       — Впервые за несколько лет у меня наконец-то появился кто-то, с кем можно было поговорить, а я уже решил, что дементоры назло мне высосали из нее душу.       У Гермионы перехватило дыхание. После месяцев, проведённых в беспросветных кошмарах, это звучало… почти нормально. Не удержавшись, она прохрипела:       — Простите?       Молчание. Она нервно провела пальцами по бледному шраму на руке.       — Ты что, не в себе?       — Прошу прощения? — вспыхнула она, сбитая с толку. — Я…       — Какой здравомыслящий человек извиняется за то, что дементоры заставляют его кричать во все горло? — язвительно перебил он.       Гермиона представила, как безликий узник с усмешкой смотрит на нее сквозь разделяющую их каменную стену.       В ее все еще влажных глазах неожиданно вспыхнул огонёк.       — Честно говоря, мне больше нравилось, когда вы кричали, — ответила она.       Тишина.       И вдруг все это стало слишком… Слишком нелепым.       Гермиона опустилась обратно на пол, чувствуя, как подступает новая волна тошноты. Что, черт возьми, она делает? Какой смысл тратить силы на перепалки с безымянным человеком за стеной, когда дементоры, скользящие по коридорам, в любой момент могут забрать ее душу поцелуем?       Поцелуем, который стал бы милосердием, если бы позволил обменять боль и утраты на пустоту. Если бы она могла забыть их, своих близких. Забыть, как жестоко они погибли. Забыть, как ужасно она их подвела.       Прежде чем мужчина успел сказать что-то еще, она отползла в противоположный конец камеры, заткнула уши и позволила пустоте накрыть себя.       Ее уносило в темную пустоту, где никакие слова, ни добрые, ни жестокие, уже не могли до нее дотянуться.

***

      Дементоры появлялись и исчезали, но Гермиона почти перестала это замечать. Она не сдвинулась с того места на полу, где свернулась калачиком. Не говорила. Не делала ничего.       Какая-то часть ее все еще улавливала, как мужчина время от времени к ней обращается. Но ни одна ее часть не желала слушать. Она ничего не слышала, ничего не чувствовала, и это было чудесно.       Затем она почти перестала что-либо осознавать. Даже без дементоров, вырывающих ее из реальности и бросающих обратно, время невозможно было отследить. Солнце никогда не проникало сквозь нескончаемую бурю, бушующую вокруг ее трехсторонней тюрьмы. Лишь изредка небо прояснялось, и слабый лунный свет просачивался сквозь окошко ее камеры. Но ей было все равно. Она даже не пыталась отслеживать движение луны.       Гермиона понимала, что медленно умирает, поскольку уже не могла вспомнить, когда в последний раз касалась хлеба или воды.       Она осознала, что просто ждет смерти.

***

      — Гермиона, дорогая, что случилось? Почему ты плачешь?       Ласковые руки гладили ее по спине, каждым движением даря тепло и утешение.       — Все хорошо. Пожалуйста, просто скажи нам, что случилось, милая.       Теперь к ней прикоснулась вторая пара рук. Более грубые, крупные пальцы мягко перебирали ее кудри, как в детстве.       — Гермиона?       Она поднялась, по ее лицу струились слезы.       — Простите… — прошептала Гермиона и, отвернувшись от родителей, все еще сидящих на краю ее детской кровати, подняла палочку.       Сначала мать.       — Обливиэйт.       Потом отец.       — Обливиэйт.       — Вас зовут Моника и Венделл Уилкинс.       — Вы живете в Австралии.       — У вас нет дочери.

***

      — У вас нет дочери. У вас нет дочери. У вас нет дочери. У вас нет дочери.       Гермиона поняла, что повторяет это вслух, когда в горле пересохло от удушливого воздуха камеры. Впервые за долгое время ее резко вернуло в реальность.       Почему сон о живых, но лишенных воспоминаний родителях казался ей куда страшнее, чем кошмары о мертвых, убитых у нее на глазах? Почему именно это воспоминание пробудило ее, тогда как остальные не могли?       Гермиона знала ответ. Она всегда его знала.       Потому что оно давало ей надежду.       Насколько ей было известно, ее родители все еще были в безопасности, по ту сторону океана, а не за недосягаемой завесой смерти. И даже если заклинание уже стало необратимым, ее сердце цеплялось за призрачную надежду увидеть их снова.       Надежда была жестокой.       Когда она снова опустилась на холодные прутья своей койки, в ушах прозвучал голос матери:       — Почему ты плачешь?       На этот раз она решила ответить честно:       — Потому что я всегда буду в тебе нуждаться.       — Тогда почему ты ушла?       — Я хотела тебя защитить.       — Ты останешься?       — Я останусь.       Гермиона почувствовала, как с ее губ сорвалось это эгоистичное обещание, и улыбнулась.

***

      В ту ночь она спала крепко.       Без снов. Без кошмаров. Когда Гермиона проснулась, все было иначе – она чувствовала голод.       С трудом добравшись до буханки хлеба, которая должна была обновляться, но неделями оставалась нетронутой, она поразилась этому ощущению.       — Как ты сегодня?       Гермиона поперхнулась. Мужчина из соседней камеры. Он все еще здесь?       — Ты разговаривала со мной вчера. Почему бы не поговорить и сегодня? — голос звучал почти мягко.       Что? Она говорила с ним… вчера? Она лихорадочно перебирала обрывки все еще затуманенных воспоминаний и, сложив их воедино, снова закашлялась: вчера, когда она отвечала родителям, она на самом деле говорила с ним.       О нет, нет, нет…       Гермиона вспомнила, что сказала вслух накануне, и ее накрыла волна невыносимого стыда. Она направилась к своей койке, решив больше не разговаривать ни с собой, ни с ним. Вместо этого она собиралась снова утонуть в собственной скорби, отказаться от любой надежды.       Но он заговорил вновь, и теперь ее разум был слишком ясен, чтобы просто не замечать его:       — Я буду задавать тебе один вопрос в день, а ты будешь отвечать мне всего раз. Как тебе такое?       Она прищурилась, глядя на стену, разделяющую их камеры, и ей стало не по себе от такого нелепого предложения.       — Вот мой первый вопрос: какой твой любимый цвет? — продолжил он.       Она беззвучно хмыкнула. Любимый цвет? Никто не спрашивал ее об этом со времен начальной школы. Однако его тон не был насмешливым, разве что слегка нахальным.       Прежде чем она успела попросить его заткнуться, он добавил:       — Ах да, ты должна говорить правду.       — Или что? — она тут же зажала рот рукой, поскольку ответила, не подумав.       — Или я пойму, что ты лжешь, — спокойно сказал он. На этот раз Гермиона громко фыркнула.       — И что ты сделаешь? Сдашь меня дементорам?       Пауза. А затем:       — Думаю, с этим уже слегка поздновато.       Она закатила глаза в ответ на «шутку» и перекатилась на другой бок кровати, подальше от стены, отделявшей ее от, по всей видимости, законченного идиота.       Но он, кажется, уловил ее молчание и предложил:       — Мой любимый цвет синий.       Ответить она не успела, хотя даже и не собиралась.       — Я знаю, что ты думаешь: мужчина, чей любимый цвет синий. Как оригинально. Но я не имею в виду любой синий, я говорю о синеве моря. У нашей семьи был дом у моря в Тенби, и каждое лето мы туда ездили. Зимой океан был отвратительно серым, и я ненавидел его. Но летом… летом синева была потрясающей. Я мог часами сидеть на песке и смотреть на волны. Океан простирался на многие мили, за горизонт, за пределы воображения, словно можно было разглядеть изгиб земли за этой синевой…       Гермиона снова начала погружаться в дремоту. Его голос был монотонным и успокаивающим.       — А ночью море почти невозможно было отличить от неба. Оба были одинаково глубокого кобальтового цвета.       Ее глаза начали закрываться.       — В полночь и океан, и небо отражали звезды. Невозможно было понять, где заканчивается одно и начинается другое.       — Зеленый, — прошептала Гермиона, уже засыпая. — Мой любимый цвет зеленый.       В ту ночь ей снились зеленые холмы и синева полуночного моря.

***

      — Шоколад или ваниль?       — Шоколад.       — Любимое животное?       — Кошка.       — За какие квиддичные команды ты болеешь?       — Ни за какие.       Как и было обещано, он задавал Гермионе по одному вопросу в день. И, несмотря на первоначальное сопротивление, она отвечала. Иногда это занимало несколько часов. Иногда дементоры появлялись раньше, чем она успевала ответить, утягивая ее в темный лабиринт болезненных воспоминаний и искаженных видений. Там она терялась и уже не хотела пытаться искать выход.       Но когда они, наконец, уходили, и боль хоть ненадолго отступала, он был рядом. Вытаскивал ее обратно, задавая вопросы. Эти вопросы заземляли ее, не позволяли разуму окончательно сорваться в бездну безумия. Давали цель, пусть и совсем крошечную. И при этом они были совершенно банальными.       — Ты сова или жаворонок?       — Жаворонок. Хотя раньше я засиживалась допоздна за учебой.       — Сливочное пиво или тыквенный сок?       — Зависит от обстоятельств. Очевидно, я не настолько испорчена, чтобы начинать утро со сливочного пива. Хотя сейчас я бы убила и за то, и за другое.       Иногда, особенно после атак дементоров, он устраивал ей что-то вроде проверки знаний:       — Первый этап жизненного цикла гриндилоу?       — Личиночная. На этом этапе их называют гриптами.       Больше всего Гермионе нравились именно такие вопросы. Если она закрывала глаза, отвечая, то чувствовала, что переносится обратно в Хогвартс.       Со временем даже ее ответы на личные темы становились длиннее. Она перестала замыкаться в себе и постепенно начала задавать вопросы сама, спровоцированная особенно утомительным спором о любимом празднике («Конечно, День подарков, потому что мы наконец-то убираем весь беспорядок после Рождества, и, как ты знаешь, раньше в этот день было принято дарить подарки бедным. Хотя сейчас он стал слишком коммерческим…»).       — Ты можешь задавать мне один вопрос в день, верно? — заметила Гермиона.       — Да. И? — отозвался он.       — Хорошо, — сказала она, — тогда и я должна задавать тебе один вопрос в день. Это будет справедливо.       Он молчал несколько часов. За это время Гермиона поймала себя на том, что невольно прислоняется к общей стене их камер и ждет его ответа.       Наконец, она услышала его голос:       — Ладно. И я даже обещаю говорить правду. — Короткая пауза. — Ну, давай.       Гермиона задумалась. Она не хотела тратить свои вопросы впустую, как это делал он. Нужно было начать с самого важного. Наконец, она решилась задать вопрос, который мучил ее уже несколько недель:       — Как тебя зовут?