Эти эгоистичные клятвы / These Selfish Vows

И все же, Фауст, ты лишь человек!

«Доктор Фауст», Кристофер Марло

(перевод Е. Бируковой, 1961)

***

      Следующие несколько часов пронеслись как одно мгновение – чередой вспышек боли, сменяющихся пейзажей и горя. Прежде чем мир перед ее глазами окончательно померк, Гермиона успела осознать, что чьи-то крепкие руки поднимают её с земли.       Она была прижата к чему-то твердому – нет, к кому-то. Кто-то нес ее сквозь пылающую долину. Она ощущала его грудь даже сквозь плотную мантию, но не чувствовала тепла.       Холодный камень остужал ей щеку. С усилием приоткрыв глаз, она увидела огромный зал. Тысячи свечей парили в воздухе под черным бархатным потолком, усыпанным звездами, и освещали сверкающий золотой трон, стоявший там, где когда-то располагался длинный стол.       — Раз уж ты не прикончил ее, то сломай, — прошипела фигура, восседающая на троне. Мимо головы Гермионы, все ещё прижатой к полу, проползла змея.       — Поттера больше нет, но его грязнокровка знает об остальных. Знает, что они сделали, что уничтожили. Знает о норах, в которых её друзья прячутся, словно насекомые. Сломай её. Сделай всё, что потребуется, но сломай.       — Да, мой Лорд.

***

      Шум волн напоминал раскаты грома. Ветер хлестал ее по лицу спутанными вьющимися локонами.       Ее снова несли; ставшие знакомыми руки держали Гермиону так крепко, будто в любой момент она могла сорваться и утонуть в бушующем океане. Над ними нависала тень невероятно высокой крепости. Когда её пронесли через узкий проход, напоминающий разрез, высеченный в каменном фасаде тюрьмы, Гермиону накрыла горькая волна тошноты.       Очнувшись в следующий раз, Гермиона обнаружила, что осталась совсем одна. Брошенная на холодный каменный пол сырой комнаты. Сквозь решетчатое, грубо вырубленное в стене окно виднелся полумесяц.       Камера.       Ее камера.       Гермиона свернулась калачиком и разрыдалась.       Она оплакивала своих погруженных в забвение родителей, находящихся за тысячи миль отсюда. Возможно, сейчас они в безопасности, но если кто-то попытается проникнуть в ее разум с помощью легилименции, это продлится недолго. Она оплакивала Орден. Каждого, кто пал у Глен Лохай, а затем восстал, превратившись во что-то темное и ужасающее.       Но больше всего она оплакивала Гарри и Рона, самых близких друзей, убитых у неё на глазах, пока она, как трусиха, пряталась под мантией.       И хотя боль в спине и ногах не утихала, самая глубокая рана была в ее сердце. Гермиона была готова вырвать его из груди, лишь бы хоть на мгновение перестать чувствовать эту жгучую, невыносимую боль, которая, словно раскаленное клеймо, медленно выжигала её душу.       Прошли часы. А может, и недели. Гермиона почти не замечала дементоров, проплывающих мимо решеток ее камеры. Она знала, что любая боль, которую могли бы причинить бездушные стражи Азкабана – ничто по сравнению с отчаянием, на которое она обрекла себя сама. Она задыхалась от чувства вины, которое было не просто виной выжившего, а осознанием собственного провала.       С самого начала – с Битвы за Хогвартс – Рон и Гарри вверили ей свои жизни, доверились её разуму. Хотя нет, это произошло ещё раньше. С того самого дня, как они отправились искать крестражи Волдеморта на седьмом курсе.       Они считали ее умной. Думали, что у нее всегда есть ответ, или что она сможет найти его в книге. В конце концов, именно она разгадала тайну василиска. Именно она догадалась замаскироваться и спасти Гарри и Рона, когда их поймали егеря. Она разработала план побега и попыталась минимизировать потери на случай провала в Битве за Хогвартс.       И все же что-то пошло не так.       Катастрофически не так.       Ордену удалось уничтожить чашу Пуффендуя и диадему Когтевран, но они не смогли предугадать новое оружие Волдеморта – армию кровожадных, почти неуязвимых инферналов, призванных неизвестным Пожирателем смерти. Позже они узнали, что Волдеморт называл его Вестником. Орден же дал ему имя Некромант.       В той кошмарной битве они потеряли многих.       Фреда.       Колина.       Люпина.       Тонкс.       Лаванду.       Но хуже всего было то, что их друзья не остались мертвыми.       В перерыве между сражениями, когда Орден наконец уложил павших рядами в Большом зале, появился он. Тогда ещё без странной повязки, закрывающей глаза на маске Пожирателя смерти. Его лицо было открыто, и разрушение, которое он пробудил мгновением позже, началось с тех же двух слов, что и в долине:       — Ревивеско Инфериус.       Самая темная магия, что вытягивала убитых обратно из-за завесы, заставляя их убивать живых. Убивать тех, кого они любили. Тех, кто лишь мгновение назад скорбел над их телами. Они убили Молли и Артура Уизли, Флитвика, обеих сестер Патил и многих других.       Если бы Гермиона не сообразила провести выживших на кухни Хогвартса, не распределила бы каждого студента в пары с домовым эльфом, чтобы обойти антиаппарационные чары замка и добраться до безопасного места, они бы потеряли всех.       С тех пор Кингсли, возглавивший Орден, старался держать ее подальше от поля боя. Он ограничил ее присутствие штаб-квартирой – сетью подземных тоннелей и пещер, вырубленных в прибрежных скалах неподалеку от «Ракушки».       Кингсли говорил, что они уже потеряли слишком много мыслителей. Он просил её, умолял вести войну Ордена из комнаты для планирования, а не на передовой.       Сначала она сопротивлялась, принимая это за попытку изолировать и защитить её, поставить выше остальных. Но по мере того, как война затягивалась, а Пожиратель с повязкой на глазах продолжал появляться на поле боя, становилось всё более очевидно: чем больше Орден терял людей, тем больше неупокоенных душ пополняло его армию.       Переломный момент наступил, когда во время налета на одно из убежищ Ордена они потеряли Хагрида. Как и ожидалось, полувеликан был обращен в инфернала почти сразу после смерти. В считанные секунды после призыва его обезображенное тело набросилось на Гермиону, пытаясь задушить её исполинскими руками, пока Гарри отчаянно пытался её освободить. Но Гарри не мог – или не хотел – использовать ничего, кроме оглушающих заклинаний против того, кто еще мгновение назад был его близким другом.       В конце концов Джордж и Анджелина оттащили Хагрида от Гермионы, заковали его в цепи и жгли тело полувеликана Адским пламенем, пока он, наконец, не перестал двигаться. Но удар уже был нанесён.       Физически Гермиона восстановилась, но Гарри уже не был прежним. Месяцами он не мог даже взглянуть ей в глаза от чувства вины.       С тех пор Кингсли принял решение разделять друзей и семьи во время сражений, чтобы избавить их от боли из-за необходимости делать выбор между тем, чтобы убить дорогого человека собственными руками во второй раз или позволить ему утащить себя за завесу.       И Гермиону убрали с передовой. В итоге она смирилась с тем, что ей лучше посвятить себя книгам, картам и заседаниям Совета, пока Гарри и Рон сражаются там, где это действительно необходимо.       Так продолжалось до последней битвы.       Они думали, что она умная.       Они ошибались.

***

      Прошли недели, хотя рядом с дементорами было трудно сказать наверняка.       Они присутствовали не постоянно, как Гермиона думала раньше. По крайней мере, не в её блоке. Но стоило этим безликим существам скользнуть мимо узкой решетки её камеры, как секунды превращались в часы, а часы – в мгновения, пока её разум погружался в мучительные кошмары и ужасные видения под пронзительный, жестокий смех Волдеморта.       Даже когда дементоров не было рядом, ей продолжали мерещиться измученные лица тех, кого она любила.       Оживший труп Гарри с бесцветными глазами. Окровавленное лицо Рона; его тело было настолько изувечено и обезображено, что он не смог бы восстать даже в виде инфернала.       Она представляла и то, что происходило за пределами стен Азкабана.       Родителей, которых выследили и замучили лишь за то, что они маглы. Кингсли, Джинни, Луну и уцелевших членов Ордена, проигрывающих в войне против распространяющегося режима Волдеморта.       Но голос, который она слышала чаще всего, принадлежал ему. Тёмному принцу Волдеморта. Его ангелу смерти. Его Вестнику. Его Некроманту.       Он был не просто Пожирателем смерти, а оружием, с помощью которого Тёмный Лорд поставил Европу на колени и затянул петлю на шее Ордена.       В промежутках между вспышками образов своих близких она слышала его суровый голос. Видела его маску. Красную повязку, закрывающую глаза. Он был незрячим, но он видел её. Искал её. Даже здесь. Взывал к ней. Находил, чтобы превратить в инфернала, как и всех остальных.       Чтобы её глаза стали такими же мёртвыми, как у Гарри.

***

      Еда появлялась регулярно. Гермиона помнила слова Волдеморта, сказанные в тот странный промежуток времени перед тем, как ее бросили в Азкабан: «Сломай её».       Очевидно, ломать её тело они не собирались, поскольку еда была хоть и простой, но съедобной. После недели отказа от пищи мучительное чувство голода наконец прорвалось сквозь оцепенение, и она откусила кусочек черствого хлеба. Сделала глоток воды.       У неё даже был примитивный ночной горшок и нечто, напоминающее кровать – грубые металлические пластины, вставленные в ржавую раму, изъеденную соленым воздухом, проникающим в камеру с бушующего внизу океана.       Нет, они не собирались ломать её тело сильнее, чем уже сломали. Ещё до Азкабана, когда Гермиона в очередной раз провалилась в беспамятство, кто-то грубо вправил ей изувеченные лодыжки. Достаточно, чтобы она могла стоять, но недостаточно, чтобы ходить.       Нет, цель заключалась не в её теле.       Речь шла о её разуме. Её духе. Её душе.       Она помнила, как Сириус говорил, что выживал в Азкабане в течение двенадцати лет, цепляясь за способность превращаться в анимага – это не позволяло ему сойти с ума в изоляции.       Сначала она тоже думала попробовать беспалочковую магию или попытаться стать анимагом, чтобы сбежать. На четвертом курсе она перебирала книги в библиотеке Хогвартса, пытаясь разобраться в тайных превращениях Мародеров. Гермиона понимала основы и, возможно, со временем смогла бы добиться собственной трансформации в анимага.       Но ради чего?       У Сириуса была причина цепляться за жизнь в Азкабане, ведь он хотел отомстить за Джеймса и Лили, найти Питера Петтигрю и воссоединиться с Гарри.       У неё не было ничего.       Волдеморт приказал сломать ее. Возможно, он уже это сделал.       И сломленность стала милосердием.

***

      Однажды Гермиона проснулась от звука, который невозможно было спутать ни с чем другим. Это был крик.       Она не удивилась: за время заточения ей бесчисленное количество раз приходилось плакать из-за кошмаров. Но когда раздался ещё один пронзительный вопль, Гермиона поняла, что источник звука находился за пределами её камеры.       Она едва не соскользнула с металлической койки от шока. Гермиона была уверена, что рядом никого нет, что ее блок пуст. Раньше, когда дементоры проплывали мимо решеток, она слышала лишь собственные крики, эхо голосов близких и жестокий смех Волдеморта. Больше ничего.       Но, возможно, до этого момента она была слишком погружена в кататонию, слишком захвачена собственные страданиями, чтобы замечать что-либо еще.       Это был надрывный крик человека, не привыкшего терять контроль. Мужчины, который всю жизнь пытался похоронить свое горе глубоко внутри, только чтобы однажды его прорвало, словно плотину.       Она лежала и слушала, почти ничего не чувствуя. Затем человек заговорил, и первым, что она услышала за несколько месяцев, стало:       — Это все моя вина.       Срывающийся тенор звучал совсем рядом. Гермиона поволокла ноги по каменному полу, следуя за его отголоском, пока не добралась до решётки своей камеры, однако просунуть голову между узкими прутьями и осмотреться оказалось невозможно.       — Я не смог тебя спасти, — выкрикнул мужчина.       Голос. Он доносился справа. Из соседней камеры.       Гермиона отчаянно прижалась ухом к влажной каменной стене, стараясь уловить хоть что-то. Она сосредоточилась и услышала его яснее:       — Я больше не могу это выносить.       Мужчина продолжал что-то бормотать, а Гермиона медленно сползала вниз по стене. Она выдохлась,поскольку уже целую вечность ей не приходилось так много двигаться. Имело ли значение, что рядом появился кто-то ещё? Возможно, стало только хуже, ведь когда дементоры снова пройдут мимо, ей придется слышать его стоны отчаяния и сожаления, переплетающиеся с её собственными.       Она пыталась игнорировать его голос, но в конце концов её истерзанное гриффиндорское сердце не выдержало.       — Я… я здесь, — робко произнесла Гермиона.       Чары словно рассеялись. Его слова оборвались мгновенно, стоило прозвучать её голосу. Прошли удары сердца, и затем…       — Ты меня слышишь?       Гермиона почувствовала в его голосе отчаянную надежду и услышала, как он придвинулся ближе к общей стене их камер.       — Да, — ответила она. И добавила: — Кажется, моя камера рядом с твоей.       Но мужчина больше ничего не сказал, и Гермиона невольно задалась вопросом, не забрали ли его безликие стражи. Возможно, они даже вырвали его душу в наказание за разговор с ней.       Когда Гермионе начало казаться, что прошли часы, она снова прижалась к щели между камнями и прошептала:       — Ты все ещё там? Дементоры пришли за тобой?       Его низкий голос эхом прокатился по ее камере:       — Нет, я все ещё здесь. Я никуда не уйду.       — Я тоже, — вздохнула Гермиона.       И в этот момент её кожу окутало внезапным холодом. Слабый свет, пробивавшийся сквозь узкое окно её камеры, угас, словно огонь свечи. За решетками, отделяющими ее клетку от коридора, закружились дементоры. Она отпрянула от стены, отползла к дальнему углу под окном, прижимая ладони ко рту.       Гермиона заранее сжалась в комок, но приглушенные крики все равно вырвались наружу. Она больше не могла различать звуки – они сливались в ужасную какофонию отчаяния. Она не знала, кто кричал – она сама, ее мать… Гарри или Рон.       Гермиона раскачивалась взад-вперед, всё глубже уходя в себя, пока не перестала что-либо чувствовать. Пока не поддалась этому ощущению. Не приняла его.       Она была права: быть сломленной оказалось милосердием.