внутри дома

      Драко ушёл с собрания одним из первых, даже не толком ни с кем не попрощавшись. Всё, на что его хватило, — это одарить коротким кивком Артура Уизли, после чего молча подхватить с вешалки прихожей куртку, накинуть её на плечи и, не задерживаясь больше ни на секунду, выйти за дверь. Навстречу ему сразу же ударил прохладный вечерний воздух, пахнущий мокрым камнем, гарью и привычной для Лондона сыростью. Сумерки уже успели затянуть небо плотным тёмно-синим полотном, между домами медленно разливался густой полумрак, фонари горели вдоль пустеющих улиц, разбрасывая по мокрой мостовой тусклые золотистые блики, которые дрожали в неглубоких лужах, оставшихся после дневного дождя. А где-то вдалеке глухо прогрохотал автобус, растворившись за перекрёстком вместе с редкими автомобильными фарами.       Вообще-то он собирался остаться на Гриммо до утра — последние месяцы он всё чаще ловил себя на мысли, что сил на ночные переходы почти не остаётся, что каждый раз, возвращаясь домой затемно, он уже не шёл, а машинально переставлял ноги, вздрагивая от любого громкого хлопка двери на улице, от быстрых шагов за спиной, от силуэта, задержавшегося возле очередного фонаря. В какой-то момент ему даже показалось разумным позволить себе одну спокойную ночь без постоянного ощущения, будто за следующим углом его уже ждут.       Но после разговора с Гарри эта мысль утонула в пучине других так же быстро, как и всплыла — многое осталось между ними недоговорённым и многое с его стороны было сказано сгоряча. В голове до сих пор неприятно свербело от собственных слов, хотя признавать это Драко, разумеется, не собирался. Даже перед самим собой. Вместо того чтобы дождаться конца собрания, он молча переоделся в магловскую одежду, привычным движением убрал палочку в задний карман джинсов, натянул куртку и ушёл, так ни разу и не посмотрев в сторону Поттера. Не попрощался, не предупредил, даже не оставил ему возможности окликнуть себя, прекрасно понимая, что Гарри наверняка сочтёт это очередной демонстративной выходкой и при следующей же встрече обязательно припомнит ему этот уход, разложив его по косточкам вместе со всеми предыдущими обидами. Впрочем, сейчас это заботило Драко меньше всего. Если бы ему пришлось ещё хоть пять минут провести в одном доме с Поттером, пережидая тяжёлое напряжение между ними, он, пожалуй, действительно сказал бы что-нибудь такое, после чего извиняться было бы уже бессмысленно.       Поезд метро, как назло, пришёл практически сразу, и уже через пятнадцать минут Драко поднимался по знакомым ступеням станции Лестер-сквера в Вестминстере, вместе с потоком уставших людей выходя на улицу, где вечерний воздух показался ещё холоднее, чем возле Гриммо в Ислингтоне. Он привычно свернул в сторону пересечения Тотенхэм-Корт-роуд и Оксфорд-стрит, лавируя между прохожими, которые торопились домой, совершенно не обращавших ни на что внимания — в этом и была вся суть маглов. Лондон жил своей обычной жизнью, удивительно равнодушной ко всему происходящему: витрины магазинов продолжали гореть мягким светом, из приоткрытых дверей пабов доносился запах пива и жареных орехов, где-то неподалёку смеялась компания студентов. Иногда Драко даже завидовал этому магловскому неведению: они ругались из-за опоздавших поездов, раздражались из-за дождя, жаловались на работу, совершенно не подозревая, что в нескольких улицах отсюда, в Косом переулке, стоят магазины с заколоченными окнами и дверями, а их продавцы уже давно считаются пропавшими без вести.       Между двумя старыми домами из потемневшего кирпича, покрытого копотью и трещинами, почти невозможно было заметить ту самую неприметную нишу, где под чарами скрывался его тайник. Драко привычно огляделся по сторонам, шагнул ближе к стене и провёл ладонью по шершавой кладке, — кирпичи почти сразу нехотя разошлись в стороны, открывая небольшое углубление, в котором аккуратной стопкой лежала его одежда. Он быстро стянул куртку, сменил одежду, затолкал магловские вещи обратно в тайник, после чего ладонью надавил на край стены, наблюдая, как закопчённые кирпичи медленно возвращаются на место, скрывая любые следы тайника. Несколько проходивших мимо маглов лишь мельком скользнули по нему взглядами и тут же потеряли всякий интерес, спеша по своим делам, а Драко, убедившись, что всё выглядит так же неприметно, как прежде, поправил рукав, под которым скрывались подаренные близнецами часы, направился дальше.       До «Дырявого котла» оставалось пройти всего несколько ярдов, но странное ощущение, будто сегодняшний вечер ещё далеко не закончен и непременно приготовил ему что-то ещё, почему-то никак не желало отпускать его, неприятно давя плохим предчувствием.       В «Дырявом котле», как и следовало ожидать в столь поздний час, почти никого не осталось. Лишь в самом дальнем углу, за плотной сизой завесой табачного дыма, сидел какой-то небритый волшебник в потёртом плаще, перекатывая тяжёлую деревянную кружку по исцарапанной дубовой столешнице. В помещении стоял тяжёлый запах дешёвого табака, перегоревшего масла, жареной рыбы и плесневелого дерева; за барной стойкой, согнувшись над грязным полотенцем, копошился Том. Услышав звук открывшейся двери, старик вздрогнул всем телом, поспешно выпрямился и торопливо провёл дрожащими пальцами по переднику, больше пачкая его засаленными руками, чем очищая. Лишь когда он разглядел вошедшего, лицо его заметно побледнело.       — М-мистер Малфой… — Голос предательски дрогнул на имени, и Том тут же поспешил склонить голову, избегая смотреть ему прямо в глаза. — Добро пожаловать… Чем могу быть полезен?       Одинокая свеча на стойке нервно качнулась от сквозняка, тонкий язычок пламени затрепетал, выхватывая из темноты то испуганное лицо старика, то холодный профиль самого Драко, и он с неожиданным раздражением поймал себя на мысли, что за последние месяцы вся его жизнь будто окончательно превратилась в эту бесконечную полутьму — тусклую, грязную, вечно мутную, в которой невозможно толком разглядеть ни лиц, ни очертаний мебели, ни вещей.       Он медленно подошёл к стойке, машинально скользнув взглядом по липкому дереву, покрытому тёмными разводами от пролитого алкоголя и старыми царапинами, брезгливо поморщился, но всё же опёрся локтями о край. После некоторого времени, проведённого в лёгкой куртке Гарри, тяжёлое пальто снова казалось непривычным и сдавливающим тело, заставляя чувствовать себя ещё более уставшим.       — Есть что-нибудь покрепче? — Негромко бросил он, не утруждая себя ни манерами, ни вежливостью, скользя взглядом по старой, пожелтевшей доске на стене, но буквы упорно расплывались перед глазами, утопая в полумраке так, что разобрать их не представляло возможности.       Том торопливо закивал, будто боялся заставить его ждать хотя бы лишнюю секунду:       — К-конечно… Есть хороший огневиски, херес… ещё веселящая вода, если желаете…       Драко почти не слушал, пальцы уже привычно нырнули в карман пальто, перебирая холодные монеты, пока взгляд бездумно блуждал по старым бутылкам за спиной бармена, покрытым тонким слоем пыли.       — Огневиски, — коротко пробормотал он, даже не задумываясь.       Том тут же засуетился, доставая тяжёлую бутылку и наливая янтарную жидкость в невысокий гранёный стакан. Алкоголь густо плеснулся о стеклянные стенки, перелился золотистыми отблесками в дрожащем свете свечи; а Драко тем временем извлёк из кармана четыре сикля и с негромким металлическим звоном положил их на стойку. Старик даже не пересчитал деньги, лишь торопливо сгрёб монеты в ладонь, после чего осторожно подтолкнул стакан ближе.       Несколько секунд Драко просто смотрел на него, затем молча взял стакан, одним глотком осушил его до самого дна, почувствовав, как обжигающее тепло жжением прокатилось по горлу и осело тёплой пеленой в груди. Поморщившись, он поставил пустой стакан обратно на стойку, медленно провёл большим пальцем по влажным губам и, не поднимая глаз на Тома, тихо спросил:       — Я могу воспользоваться камином?       Бармен так поспешно закивал, словно Драко только что даровал ему право остаться в живых, дрожащей рукой указал куда-то в глубину трактира, где между закопчёнными стенами темнел старый камин, а затем почти сразу опустил голову, вновь уткнувшись взглядом в потёртые доски пола. Полотенце в его пальцах от нервозности сильно скомкалось. Малфой поморщился — это выражение из привычной смеси страха, угодливости и покорности он видел слишком часто, чтобы удивляться, но отчего-то именно сегодня оно вызвало внутри неприятное чувство. Было в этом старике что-то жалкое, вызывающее невольное сочувствие, и одновременно настолько отвратительное, что хотелось отвернуться как можно скорее.       Не сказав больше ни слова, блондин развернулся и направился к камину, прекрасно зная дорогу без чужих подсказок. Каблуки его ботинок глухо отдавались по старым половицам, и этот размеренный звук неожиданно стал единственным, что нарушал густую вечернюю тишину трактира, если не считать выпускаемых тяжёлых клубов табачного дыма в потолок от единственного посетителя в углу.       Драко зачерпнул пригоршню летучего пороха из старого медного котелка, шагнул внутрь широкого камина и почувствовал, как под подошвами тихо захрустели остатки догоревших поленьев, холодная зола и обрывки пожелтевших газет, небрежно брошенных в давно потухший огонь. Он уже собирался бросить порох себе под ноги, когда взгляд сам собой зацепился за противоположную стену — между двумя криво прибитыми объявлениями висел свежий министерский плакат:

      «Нежелательное лицо номер один — Гарри Поттер.

Немедленно свяжитесь с Министерством магии, если у вас есть информация о его местонахождении. Сокрытие информации приведёт к заключению.

Награда пятнадцать тысяч галлеонов»

      Драко замер всего на секунду, вглядываясь в плакат: с грубой чёрно-белой листовки на него смотрело знакомое лицо, и даже плохая типографская печать не смогла окончательно стереть это упрямое выражение, этот чуть вскинутый подбородок, напряжённо сжатые губы и дерзкий взгляд изумрудных глаз. Пятнадцать тысяч галлеонов. Довольно щедрая цена за одного человека. Он невольно сильнее сжал порох в ладони, чувствуя, как мелкие крупицы прилипают к коже, после чего коротко прикрыл глаза, будто отгоняя от себя собственные мысли, и, тяжело выдохнув, бросил порошок под ноги, позволяя зелёному вихрю унести его подальше от этого места.       Из камина собственного дома Драко вышел, пошатнувшись сильнее обычного — горячий всполох всё ещё кружил вокруг него, осыпая плечи золой и мелкой сажей; он машинально стряхнул её с рукавов, провёл ладонью по волосам, выбивая из них сероватую пыль, и только после этого поднял голову.       Как он и предполагал, гостиная встретила его абсолютной пустотой. Часы, должно быть, давно перевалили за одиннадцать, а может, и ближе к полуночи, поэтому дом окончательно опустел, растворившись в сумраке. Портреты, по обыкновению, были скрыты тяжёлыми бархатными портьерами, на столиках не осталось ни единой книги, ни бокала, ни случайно забытого платка — всё выглядело настолько безукоризненно убранным, что невольно создавалось ощущение, будто человеческих рук здесь не касалось вообще ничего, даже свечей никто не зажигал. Лишь холодный лунный свет, просачиваясь сквозь высокие окна, медленно расходился по каменному полу серебристыми полосами, отбрасывал тени на мебель, скользил по мраморному камину и снова тонул в густых тенях.       На короткое мгновение Драко позволил себе глупую надежду, что сегодня ему всё-таки повезло, что никто не заметит его возвращения и не станет проверять каминную сеть, не задаст ни одного вопроса, не заставит в очередной раз наскоро собирать правдоподобную ложь о том, где именно он пропадал весь день и почему вновь вернулся так поздно.       Он уже начал стягивать с плеч тяжёлое пальто, когда боковым зрением уловил тонкую полоску света, выбивавшуюся из приоткрытой двери столовой. Рука замерла сама собой на пол пути, по позвоночнику мучительно медленно пополз ледяной холод, заставляя мышцы напрячься, сердце удариться чуть сильнее обычного, гулким набатом отдаваясь в ушах. Идти совершенно не хотелось, но выбора, как всегда, у него не было.       В столовой было непривычно светло для такого позднего времени — тяжёлая хрустальная люстра под самым потолком горела всеми свечами сразу, заливая помещение холодным золотистым светом, не делавшим его уютным, а напротив — каждая тень становилась только резче, каждый угол казался глубже, а длинный стол из чёрного камня слабо отражал блики. За столом сидел всего один человек.       Тёмный Лорд лениво откинулся на высокую спинку кресла, вытянув перед собой одну руку, и едва слышное, размеренное постукивание длинных бледных пальцев по каменной столешнице разносилось по комнате удивительно громко, заставляя заведомо покрыться холодной испариной. Казалось, кроме этого негромкого ритма здесь вообще не существовало никаких других звуков, даже часы, неизменно висевшие над камином, будто замерли и перестали тикать.       Стоило переступить порог, как Драко почти физически почувствовал, как его сжимает ледяной узел животного ужаса. Несмотря на ярко горящие свечи, столовая ощущалась куда темнее любого полутёмного трактира или комнаты на Гриммо, потому что настоящий мрак рождался вовсе не от отсутствия света.       Не позволяя себе задерживать взгляд ни на стенах, ни на окнах, ни на самом человеке, Малфой медленно подошёл ближе и остановился возле стола, склонив голову ровно настолько, чтобы это выглядело одновременно и почтительно и достаточно естественно. Руки сами собой сцепились в замок за спиной — потому что пальцы уже начинала бить мелкая предательская дрожь, и ему отчаянно хотелось скрыть её хотя бы на несколько секунд. Сердце билось где-то высоко, под самым горлом, дыхание стало поверхностным, а холодный пот медленно поднимался по позвоночнику, сковывая плечи, шею, челюсть. Он почти физически заставил себя разомкнуть губы.       — Мой Лорд.       Собственный голос показался ему чужим — пустым, лишённым любых человеческих интонаций. Он не поднял головы, но ощущение чужого взгляда прожигало его насквозь: красные глаза внимательно изучали его, не торопясь, и Драко с неприятным осадком поймал себя на том, что Поттер тоже любил смотреть именно так — долго, не отрываясь, будто пытался тем самым стянуть с него кожу. Только если в зелёных глазах за этим всегда скрывались тревога, ревность или болезненная привязанность, то здесь не было ничего, кроме холодного дотошного любопытства.       — Драко, мальчик мой, — шипящий голос ласково растёкся по помещению, отчего внутри всё неприятно сжалось ещё сильнее. Уголок бескровных губ едва заметно дрогнул, превращаясь в подобие улыбки. — А я уже начал думать, что сегодняшний вечер пройдёт без тебя. Скажи мне, где же ты пропадал?       Вопрос прозвучал довольно естественно и пренебрежительно, как бы между делом. Драко прикусил язык настолько сильно, что почувствовал металлический привкус крови, лихорадочно перебирая в голове десятки заранее придуманных объяснений, каждое из которых внезапно начинало казаться недостаточно убедительным. Запасные истории существовали именно для таких случаев — он придумывал их месяцами, заранее продумывал маршруты, районы, возможных свидетелей, однако сейчас, стоя под этим взглядом, ловил себя на том, что память словно рассыпается в руках, как пепел, оставляя после себя лишь отдельные обрывки.       Он заставил себя сосредоточиться, впиваясь ногтями в собственную ладонь так сильно, что ноющая боль тут же расползлась по коже, и только тогда рискнул ответить:       — Я был в Ричмонд-апон-Темс, мой Лорд. Точнее, в Ричмонд-парке.       Малфой сделал короткую паузу, будто вспоминая детали, хотя на самом деле в эту секунду достраивал ложь прямо на ходу, говоря первое, что могло прозвучать достаточно правдоподобно:       — Сегодня там должны были праздновать Хэллоуин. Из-за дождей всё перенесли на завтрашний вечер, но маглы всё равно собираются прийти. Я решил заранее посмотреть, сколько людей обычно бывает в парке.       Последнюю фразу он произнёс скорее машинально, и лишь когда слова уже сорвались с языка, внутри неприятно кольнуло осознание того, что, спасая собственную шкуру, он только что совершенно спокойно обрёк на смерть несколько десяток совершенно незнакомых ему людей. Отвращение к собственной трусости оказалось таким же невыносимым и мерзким, как и страх перед Тёмным Лордом.       — Как предусмотрительно, — одобрительно протянул Воландеморт, убирая пальцы со столешницы, по которой до этого размеренно отбивал едва уловимый ритм, и на его тонких бескровных губах появилась лёгкая улыбка. — Значит, завтра там будет многолюдно… Замечательно. Думаю, несколько наших друзей успели соскучиться без хорошего развлечения; признаться, некоторые уже начинают жаловаться на однообразие. Не стоит заставлять их ждать. Маглы ведь так трогательно любят свои праздники… не так ли, Драко?       Блондин лишь склонил голову, не позволяя себе ни единого лишнего движения, чувствуя, как собственные пальцы начинают неметь от того, с какой силой он сжимал их за спиной. Ногти впивались в ладони почти до боли, но эта боль хотя бы была понятной, в отличие от панического ужаса, что медленно расползалось по всему телу.       — Именно так, мой Лорд.       Воландеморт не сказал больше ни слова, он вообще не спешил продолжать разговор, охотно откинувшись на высокую спинку стула, позволяя взгляду медленно скользить по фигуре Драко, начиная с начищенных до блеска ботинок, на которых почему-то не осталось ни следа октябрьской грязи, затем поднимаясь выше по идеально выглаженным брюкам, задерживаясь на складках светлой рубашки, на застёгнутых до конца манжетах, на сцепленных за спиной руках, напряжённых плечах, прямой спине, и лишь потом наконец остановился на его лице, внимательно рассматривая сомкнутые губы, линию подбородка, высокие скулы и серые глаза, которые Драко упорно продолжал держать опущенными.       — Любопытно, — неожиданно отозвался Воландеморт, от чего блондин едва заметно дрогнул. — Ты всегда был удивительно предусмотрительным мальчиком — никогда бездумно не бросался вперёд, предпочитал сперва всё осмотреть, просчитать, взвесить, понять, и только потом делать шаг. Признаться, это качество всегда казалось мне одним из самых ценных, до тех пор, пока человек не начинает расходовать его на совершенно неподходящие вещи.       Он поднялся так медленно, что Драко успел услышать негромкий скрип ножек тяжёлого стула по каменному полу и шорох складок тёмной мантии, а затем длинные тонкие пальцы Лорда вяло скользнули по краю столешницы, оставляя после себя неприятный, едва различимый скрежет ногтей о полированный камень. Каждый его шаг звучал удивительно тихо, несмотря на мёртвую тишину столовой.       Малфой ощутил, как его лопатки рефлекторно съеживаются от этого звука, и сильнее сцепил пальцы за спиной, заставляя себя не менять позы, не пятиться назад, не делать ни одного лишнего движения, хотя всё внутри буквально требовало и кричало увеличить расстояние между ними хотя бы на один крошечный шаг.       — Это действительно редкое качество, — продолжил уже совсем рядом Воландеморт, и голос его стал задумчивым, словно он рассуждал вслух о чём-то, не имеющем к происходящему никакого отношения. — Однако, иногда даже самые умные люди начинают совершать довольно странные ошибки, убеждая себя, что способны перехитрить тех, кто значительно старше, умнее, опытнее.       Малфой едва удерживался от того, чтобы не прикрыть глаза и не перевести срывающееся дыхание. Ледяной ком сковал его горло, плечи едва заметно задрожали, но он продолжал стоять, упрямо смотря в пол.       — Скажи мне, Драко, — методично произнёс Лорд, остановившись настолько близко, что Малфой отчётливо почувствовал исходящий от него холод, — ты ведь понимаешь, насколько высоко я всегда ценил твою преданность?       Драко уже приоткрыл губы, намереваясь ответить сразу, не позволяя себе даже малейшей паузы, прекрасно понимая, что промедление сейчас будет выглядеть подозрительнее любого слова, однако произнести он так ничего и не успел. Потому что длинные ледяные пальцы неожиданно легли ему под подбородок и коротким движением заставили поднять голову выше, вынуждая встретиться взглядом с двумя алыми глазами, которые с такого расстояния были уже не просто красными, а уже нечеловеческими, влажно поблёскивающими, с узкими змеиными зрачками, в которых не отражалось ничего похожего на человеческую эмоцию.       Сердце дёрнулось в груди так неожиданно, что на мгновение у Драко потемнело перед глазами, воздух встал поперёк горла, отказываясь проходить дальше. Всё тело неожиданно перестало принадлежать ему самому, потому что животный инстинкт наряду со страхом требовал только одного — вырваться, отступить, оказаться как можно дальше от этого человека, от этих рук, от этого голоса, от этого взгляда; и лишь слабые остатки здравого смысла помогали ему оставаться неподвижным, заставляя продолжать стоять так же покорно с опущенными плечами.       — Я всегда считал тебя умным мальчиком, Драко, — доверительным полушёпотом произнёс Воландеморт, не сводя с него глаз и проводя большим пальцем по линии его подбородка. — Не самым талантливым, не самым сильным и уж точно не самым храбрым, но самым умным. Именно поэтому мне всегда казалось, что ты никогда не допустишь самой банальной ошибки из всех возможных.       Лихорадочные мысли тут же нескончаемым роем, подобно веретенницам у своих улей, забились в его голове — что именно имел в виду Тёмный Лорд, подразумевая под совершением «банальной ошибки»? Что именно он хотел сказать словами о преданности?       Драко продолжал смотреть в алые глаза, заставляя себя не отводить взгляд и не моргать, хотя ощущение было таким, будто он стоит над пропастью, уже чувствуя под подошвами осыпающийся гравий. Позвоночник сковало ледяной дрожью; пальцы за спиной сцепились так крепко, что ногти безжалостно впились в собственные ладони, разрывая кожу до жгучей боли, но даже эта боль ощущалась совершенно незначительной по сравнению с той паникой, что неумолимо поднималась всё выше, затапливая сознание.       Холодные пальцы ощутимо сильнее сжали его лицо, и в ту же секунду Драко окончательно понял, что вероятнее всего последует дальше. Он ждал этого ещё с той секунды, как переступил порог столовой. Страх моментально сменился почти настойчивой сосредоточенностью, потому что времени бояться больше не оставалось — он поспешно принялся выстраивать в сознании привычные барьеры, один за другим поднимая тяжёлые каменные плиты, запирая за ними воспоминания, лица, разговоры, Гарри, Гриммо, Орден, Уизли, собрания, собственные мысли, чувства, словно торопливо захлопывал двери огромного дома.       Беллатриса учила его этому несколько долгих лет, почти насильственно измываясь над его разумом, до тех пор, пока он не научился держать лицо даже тогда, когда сознание буквально рвало на части.       Однако, ожидаемого не последовало.       — Отдай мне свою палочку, Драко, — внезапно приказал Лорд, протягивая свободную костлявую руку ладонью вверх и молчаливо ожидая покорности в ответ.       Малфой почувствовал, как болезненно скрутило желудок глубоко внутри от плохого предчувствия, однако всё равно медленно кивнул, понимая, что тянуть время бессмысленно. Опустив ресницы, он наощупь нашёл в кармане палочку и, едва преодолев короткое желание стиснуть её крепче, вложил тёмное древко в длинные бледные пальцы Лорда.       — Что у неё за сердцевина? — Поинтересовался тот, уже поднимая палочку к свету люстры и медленно прокручивая её между пальцами, внимательно рассматривая каждую царапину на гладком дереве.       — Волос единорога… — Беззвучно, одними только губами ответил Драко, с трудом выдавливая из себя голос. Шевелиться, как и сопротивляться, он попросту больше не мог.       Блондин едва ли успевал переводить дыхание, как неожиданно холодные пальцы наконец соскользнули с его подбородка, позволяя голове опуститься вниз. Казалось бы, это должно было принести облегчение, но произошло совершенно обратное: Воландеморт медленно отступил всего на полшага, оставляя между ними ровно столько пространства, чтобы больше не касаться его, но чтобы ощущение чужого мучительного присутствия по-прежнему обволакивало его со всех сторон, облепляло кожу, забиралось под одежду, проникало под грудь. И Драко с каким-то ужасом осознал, что легче совершенно не стало, напротив — петля, туго затянутая вокруг его шеи ещё в тот момент, как он переступил порог столовой, теперь стягивалась всё сильнее, не оставляя ни малейшей возможности сделать полноценный вдох.       Тёмный Лорд неторопливо отвернулся и, небрежно перекатывая в пальцах палочку, принялся разглядывать её внимательно, проводя длинными костлявыми пальцами по идеально отполированной умеренно гибкой древесине, проверяя баланс, вес, упругость, а затем лениво взмахнул ею в воздухе, наблюдая за тем, как она отзывается на движение.       — Знаешь, Драко, — задумчиво продолжил он не оборачиваясь, и этот негромкий шипящий голос, казалось, заполнил собой всю комнату, просочился в стены, потолок, в сам воздух, так что скрыться от него было невозможно. — Преданность — редкая роскошь, ею не разбрасываются и не дарят каждому встречному. Стоит лишь однажды ошибиться в человеке, как расплачиваться за эту ошибку приходится куда дольше, чем хотелось бы. И какая досада, что мы оба переоценили человеческую преданность.       Он повернул голову через плечо, и на бескровном лице появилась едва различимая самодовольная улыбка, от которой у Драко внутри всё дёрнулось и рухнуло.       — Люди чаще всего погибают вовсе не из-за своих врагов, куда охотнее они доверяются тем, кого любят. И, признаться, сегодня мы оба имели несчастье убедиться в этом лично.       Слова прозвучали весьма размеренно и холодно, несмотря на то, какой несли в себе смысл. И лишь от одного этого тона Драко почувствовал, как кровь мгновенно отхлынула от лица, как кончики пальцев похолодели настолько, что перестали ощущаться вовсе, как где-то глубоко в груди сердце вдруг пропустило удар, после чего сорвалось в такой бешеный судорожный галоп, что ему показалось, будто этот звук сейчас раздастся по всей комнате.       Он знал.       Мысль с такой силой прогремела в его голове, что на долю секунды перед глазами действительно потемнело: Лорд не догадывался, не подозревал, не проверял наугад, не психологически давил на него — он всё знал. Малфой несколько минут назад так глупо подбирал слова, строя весьма убедительную ложь, совершенно не догадываясь, что врёт тому, кто заведомо знает всю правду. У кого он буквально на ладони.       Драко не шелохнулся — лицо его оставалось молчаливым, неподвижным, губы не дрогнули, дыхание внешне не изменилось, однако внутри всё уже рвалось и рушилось с оглушительным треском. Паника, которую он столько месяцев подряд учился душить в себе, выбралась наружу с такой силой, что ему пришлось буквально повторно впиться ногтями в собственные ладони, вспарывая новые раны, лишь бы не выдать себя первым же судорожным вдохом, лишь бы унизительно не упасть на колени, в слезах вымаливая прощение, лишь бы продолжать стоять и строить из себя совершенно невозмутимого человека.       Он опустил взгляд в пол, с каким-то тупым бессмысленным отчаянием впиваясь глазами в пересечение каменных плит, потому что смотреть в алые змеиные глаза больше не мог, чувствуя, что стоит встретиться с ними ещё раз — и остатки самообладания рассыплются окончательно. Мысли вертелись в голове беспорядочными, бессвязными клочками, исчезая раньше, чем он успевал их осознать, и единственное, что билось где-то под черепом с напрасным упорством, было совершенно животное: не показывай страх, только не показывай страх, только не сейчас.       Но тело уже давно перестало ему подчиняться: по позвоночнику одна за другой пробегали холодные судороги, ноги налились неприятной ватной тяжестью, ладони стали влажными, во рту пересохло настолько, что язык лип к нёбу, а воздух вдруг сделался тяжёлым и спёртым, словно в комнате неожиданно стало нечем дышать.       Драко с каким-то идиотским ожиданиям принялся считать сколько ещё мгновений осталось до первого заклинания. До первого Круцио или, возможно до Авады Кедавры. До первой попытки взломать его сознание, обнажить всё то, что он с таким упорством прятал последние три года. До того момента, когда он перестанет быть человеком и превратится в кусок окровавленного мяса, из которого будут по капле вытягивать всё, что он так долго скрывал.       Хуже всего остального было это удушающее чувство полной, абсолютной безысходности, когда уже не остаётся ни одной двери, в которую можно постучать, ни одной лжи, способной хоть ненадолго отсрочить неизбежное, ни одной мысли, за которую можно было бы покрепче ухватиться, кроме одной — для него всё кончено.       Он даже не успел толком осознать последнюю фразу Тёмного Лорда, так и продолжая судорожно перебирать в голове единственный вопрос — кого именно он имел в виду, говоря, что Драко доверился тем, кого любит, — когда за тяжёлыми закрытыми дверями внезапно раздался пронзительный женский визг, настолько отчаянный, что он почти сразу сорвался в захлёбывающийся плач, эхом прокатившийся по всему дому и заставивший кровь в жилах Драко окончательно заледенеть. От неожиданности он вздрогнул и перевёл глаза на источник шума.       Двери столовой с оглушительным грохотом распахнулись, с силой ударившись о каменную стену. В следующее мгновение в комнату буквально влетела Беллатриса, совершенно не похожая на ту женщину, которую он привык видеть: длинное чёрное платье сбилось у неё в ногах, тяжёлые спутанные волосы закрывали половину лица, ворот был сорван набок, рукава измяты, подол высоко задрался, обнажая острые худые ноги в высоких чёрных сапогах, а сама она, не удержав равновесия, со всего размаху рухнула на холодный каменный пол, болезненно ударившись ладонями и коленями. Но, казалось, даже не почувствовала этого, потому что уже через секунду, захлёбываясь собственными рыданиями и хватая ртом воздух так отчаянно, словно начинала задыхаться, поползла вперёд на четвереньках, оставляя за собой смятые складки платья.       — Мой Ло-о-орд… — Сорвался с её губ надломленный неузнаваемый голос, больше похожий на жалобный стон, чем на человеческую речь, и Драко, сам того не замечая, перевёл на неё взгляд, не в силах оторваться от этой унизительной картины. — Мой Ло-о-орд… умоляю-ю-ю вас… пожалуйста… прошу…       Она практически добралась до Воландеморта и с силой вцепилась дрожащими пальцами в край его мантии. Всё её тело сотрясалось крупной дрожью, плечи ходили ходуном, дыхание рвалось судорожными всхлипами, лицо раскраснелось до багровости, по впалым щекам одна за другой катились тяжёлые слёзы, размазывая густую угольную тушь тонкими грязными полосами по скулам, подбородку и шее, а нижняя губа дрожала так сильно, что она с трудом могла складывать слова.       — Прошу… прошу-у вас… — Почти захлёбываясь простонала Беллатриса, утыкаясь лбом в край его мантии и судорожно сжимая ткань длинными тонкими пальцами, совершенно перестав заботиться о том, насколько жалко сейчас выглядит, потому что вместе со слезами, срывающимися с её подбородка на холодный каменный пол, исчезли и остатки гордости, и достоинства, и даже привычная ей безумная надменность. — Сжальтесь, убейте этого выродка… сделайте с ним всё, что пожелаете, только Нарциссу, пожалуйста… только не Нарциссу…       Последние слова отозвались в Драко не как внезапный удар, а как что-то гораздо страшнее, словно прямо под ногами неожиданно исчез пол, превратившись в вязкое болото, и всё его тело, ещё секунду назад державшееся лишь на привычке сохранять самообладание, внезапно потеряло всякую опору. Он больше не слышал ни всхлипываний Беллатрисы, ни собственного тяжёлого дыхания, ни спокойного голоса Воландеморта, продолжавшего что-то отвечать ей равнодушным тоном — всё это мгновенно растворилось где-то очень далеко, за плотным шумом крови в ушах, ударившим в виски с такой силой, будто кто-то насильно погрузил его голову под толщу ледяной воды.       Чужие слова никак не желали складываться в смысл.       Драко всё ещё непонимающим взглядом смотрел на Беллатрису, видел её размазанную по щекам тушь, спутанные в колтуны волосы, дрожащие плечи, видел, как она почти лежит у ног Воландеморта, едва ли не касаясь грудью пола, повиснув на его мантии, и только спустя несколько невыносимо долгих секунд понял, для кого именно она просит сохранить жизнь.       Мать, она говорила о матери.       Холод, давно поселившийся на коже под одеждой, внезапно разлился по всему телу, желудок скрутило такой болезненной судорогой, что его почти согнуло пополам, если бы он мог пошевелиться. Он даже не сразу понял, что уже давно не дышит нормально; воздух перестал циркулировать в лёгких, будто кто-то безо всякой медлительности затягивал вокруг его горла невидимую удавку, стремясь удушить его как можно скорее.       Нет, нет, нет.       Он ведь ещё ничего не сказал, Лорд ещё ничего не приказал, продолжая молчать. Это ведь не то, о чём он подумал, верно? Это ведь не оно… не могло быть им. Может, это всего лишь проверка? Может, Беллатриса неправильно поняла? Может, Лорд просто играет с ними, с ней, со всей их семьей в качестве очередного наказания? Может, сейчас всё ещё можно исправить? Можно объяснить, соврать, переубедить. Можно ведь? Можно?       Вот оно, вот оно — его настоящее наказание: и это не Круциатус, и даже не Авада, и не долгие месяцы боли, заканчивающиеся мучительной смертью. Нет, это кое-что в разы страшнее. Гораздо страшнее — смотреть, как расплачиваются за него другие, и с совершенно отчётливой ясностью понимать, что всё это произошло не потому, что они что-то сделали не так, а исключительно потому что однажды именно он решил, что может стать умнее собственного господина.       Беллатриса вдруг резко вскинула голову от мантии, и её заплаканное лицо, ещё мгновение назад искажённое мольбой, буквально на глазах превратилось во что-то чужое, озлобленное: опухшие от слёз глаза налились бешенством, рот искривился, верхняя губа дёрнулась, обнажая зубы, и Драко внезапно понял, что сейчас она ненавидит его сильнее, чем когда-либо ненавидела кого-либо вообще.       — Я сама его убью! — Сорвался её голос на звериный вой, от которого по позвоночнику Драко прокатилась новая волна ледяной дрожи. Она снова вцепилась в мантию Лорда обеими руками, почти повиснув на ней всем телом, и торопливо заговорила, захлёбываясь словами. — Позвольте мне, прошу вас… только прикажите…       Её взгляд метнулся к нему, и в эту секунду в нём не осталось ничего человеческого, только голая, ослепляющая ненависть, такая яркая, что Драко отшатнулся бы от неё, если бы мог позволить себе двигаться.       — Я собственными руками сверну шею этому ублюдку! — Практически выплюнула она, уже не плача, потому что слёзы сменились чем-то гораздо более страшным, похожим на безумную, отчаянную ярость. — Я заставлю его молить о смерти, мой Лорд, я разорву его по кускам, вырву ему язык за каждое слово, которым он вас предал, только… только не трогайте Цисси, она ни в чём не виновата, это он! Это он оказался гнилым, он предал кровь, предал семью, предал вас… грязная, неблагодарная тварь, выродок, которого нужно было удавить ещё в колыбели…       Дальше Драко уже почти ничего не слышал — голоса продолжали звучать, Беллатриса всё ещё что-то выкрикивала сквозь рыдания, Воландеморт отвечал ей, но слова перестали складываться во что-то единое, доходя до него лишь отдельными, бессвязными обрывками, которые тут же тонули в непрекращающемся гуле крови, тяжело стучавшей в висках. Его накрыла совершенно необъяснимая тошнота, такая сильная, что на мгновение показалось, будто желудок сейчас вывернет прямо здесь, на каменные плиты, перед ногами Лорда, перед Беллатрисой, и это почему-то испугало его почти так же сильно, как всё происходящее. В глазах медленно поплыло, края комнаты начали расплываться, воздух неожиданно стал ледяным, несмотря на то, что между лопаток уже тонкими струйками стекал холодный пот; рубашка неприятно липла к спине, а пальцы окончательно онемели, будто кровь просто перестала доходить до ладоней.       Он больше не понимал, сколько прошло времени — несколько секунд, минут, может быть, гораздо больше. Время перестало иметь форму, и Драко уже не мог бы сказать, слышал ли он вообще что-нибудь из чужого разговора, потому что страх окончательно перестал быть обычной эмоцией, перестал существовать где-то внутри и приобрёл собственное тело, становясь материальным, тяжёлым, заполняя собой всё вокруг и оседая на языке металлическим привкусом крови. Сдавливая горло так, что каждый вдох приходилось буквально вырывать из собственной груди, пока сердце не начало колотиться настолько быстро, что каждый новый удар отдавался болью.       — Мой Лорд… — Голос прозвучал его прозвучал так надломлено и жалко, что Драко сам едва узнал его. Язык тяжело царапал пересохшее нёбо, губы дрожали, слова приходилось буквально вытаскивать из себя, преодолевая спазм стиснувшегося горла. Судорожно сглотнув и продолжая смотреть исключительно себе под ноги, в пересечение холодных каменных плит, потому что поднять глаза означало окончательно признать происходящее реальностью, он с трудом выдохнул, почти захлебнувшись собственным дыханием: — Накажите, меня, сделайте со мной всё, что захотите… только… не маму.       На губах Тёмного Лорда едва заметно дрогнул уголок рта, словно именно этой реакции он и ждал, будто всё происходящее лишь подтверждало какую-то давно подчёркнутую им мысль. Его тонкие белые пальцы перестали лениво постукивать по древесине палочки, а красные глаза с каким-то едва уловимым любопытством остановились на лице Драко, словно тот только что сделал для него нечто действительно неожиданное.       Беллатриса тоже замерла, будто на мгновение перестала дышать и окаменела. Её растрёпанные волосы дрогнули, тяжёлыми спутанными прядями осыпались за плечи по спине, заплаканное лицо медленно исказилось новой вспышкой ярости, и, резко вскинув голову, она почти зашипела, настолько сильно стиснув пальцами край чужой мантии, что ткань жалобно натянулась:       — Закрой свой рот, жалкий щенок! — Её крик эхом ударился о стены столовой, заставив Драко непроизвольно вздрогнуть всем телом. — Ты ещё смеешь торговаться? Думаешь, после того, что сделал, тебе вообще позволено хоть что-нибудь просить?!       — Беллатриса.       Одного короткого слова оказалось достаточно, чтобы она мгновенно осеклась и притихла, раздражённо втягивая воздух сквозь зубы и отворачиваясь.       — Не торопись, — произнёс Лорд, стряхивая с подола мантии пальцы женщины так легко, будто те были всего лишь приставшей пылью. — Если уж мы заговорили о выборе, будет справедливо предоставить его и Нарциссе.       Драко даже не сразу понял смысл сказанных слов, лишь тупо продолжая смотреть перед собой.       Понял он их только тогда, когда Воландеморт щёлкнул пальцами, и тяжёлая дверь, ведущая в тёмный коридор, из которого недавно выбежала Белла, медленно распахнулась. Из-за неё потянуло привычным холодом: коридор оставался совершенно чёрным, и лишь тусклый свет многочисленных свечей под хрустальной люстрой едва доставал до первых каменных плит, оставляя всё остальное пространство в зловещем мраке, из которой постепенно начали вырисовываться человеческие силуэты.       Драко неосознанно задержал дыхание — на одну секунду, вторую, третью. Он сам не понял, почему начал считать, но остановиться уже не смог, держась за этот бессмысленный счёт, как за балласт, так отчаянно, словно именно он всё ещё удерживал его рассудок от окончательного падения. На пятой секунде из темноты наконец вышел высокий человек в длинной чёрной мантии.       Драко узнал его сразу, несмотря на то что лицо мужчины казалось ещё более осунувшимся, чем прежде, сероватая кожа с остатками пятен от оспы болезненно обтягивала острые скулы, под глазами залегли глубокие тени, а редкие сальные волосы, тронутые густой сединой, были небрежно зачёсаны назад. Август Руквуд. Но взгляд Малфоя почти сразу сошёл с самого Руквуда и остановился на его руке — на кривых костлявых пальцах, намертво впившихся в чужое тонкое предплечье.       Сама по себе Нарцисса практически уже не шла: хрупкое тело безвольно качалось вслед за каждым резким рывком Руквуда, ноги едва успевали переставляться по полу, светлые волосы окончательно растрепались, рассыпавшись по плечам, одна прядь прилипла к влажной щеке, платье сбилось, а рукав оказался почти полностью сползшим с бледного плеча, являя на тонкой светлой коже отчётливые багровые следы чужих пальцев.       Следом за ними неторопливо появился Антонин Долохов: он шёл медленно, размеренно, не торопясь, позволяя подошвам тяжёлых ботинок нарушать тишину. На его бледном лице расползлась неприятная, едва заметная ухмылка, больше похожая на плохо скрываемое удовлетворение, и Драко с отвращением понял, что тот наслаждается каждым мгновением происходящего. Никогда прежде Долохов особенно не скрывал своей неприязни к семейству Малфоев, но сейчас эта неприязнь наконец получила долгожданную возможность превратиться в зрелище, и он явно не собирался упускать ни единой детали.       Остановившись чуть поодаль, в самой кромке света, он медленно поднял глаза на Драко и больше уже не отвёл взгляда, наблюдая за ним с откровенным ликованием.       Беллатриса резко вскинула голову, чёрные, совершенно обезумевшие глаза расширились так сильно, что белки почти полностью окружили радужку, грудь её заходила тяжёлыми судорожными вдохами, а лицо перекосило сразу несколькими чувствами — отчаянием, бессильной яростью, страхом и какой-то совершенно звериной мольбой, от которой становилось не по себе. Даже не пытаясь подняться с колен, она принялась лихорадочно шарить дрожащими пальцами по складкам собственного платья, надеясь нащупать палочку.       — Отпусти её… отпусти её сейчас же! — Сорвался с её губ высокий визг, настолько резкий и пронзительный, что тут же неприятно полоснул по ушам, эхом ударившись о стены столовой.       Руквуд лишь коротко усмехнулся, скривив тонкие губы, и с равнодушием отпустил Нарциссу — женщина не успела удержаться на ногах, пошатнулась, безуспешно пытаясь сохранить равновесие, и тяжело рухнула вперёд, успев в последний момент выставить ладони перед собой. Глухой удар костяшек о холодный каменный пол прокатился по комнате, и Нарцисса болезненно поморщилась, плечи её дрогнули, а из груди вырвался короткий сдавленный вдох.       У Драко внутри всё сжалось и дёрнулось вниз, ухая в пропасть. Тело, до этого словно залитое расплавленным свинцом, наконец начало понемногу подчиняться ему, оцепенение треснуло и пошло по швам, и он уже инстинктивно сделал шаг вперёд, не думая, не рассчитывая последствия, движимый одним-единственным желанием — поднять мать с пола, закрыть её собой, просто оказаться рядом, однако не успела нога коснуться следующей плиты, как из темноты совершенно бесшумно выступил Долохов, и его палочка поднялась прямо на уровень груди Драко в предупреждающем жесте.       Антонин даже не произнёс ни слова, лишь широкая, мерзкая и самодовольная улыбка легла тенью на его лицо, а глаза сузились. Этого оказалось достаточно, чтобы Малфой остановился и замер посреди комнаты, чувствуя, как мышцы сами собой сковывает страх, а сердце снова начинает колотиться где-то под самым горлом.       — Ну-ну, Беллатриса, — ласково протянул Лорд, наконец перестав рассматривать палочку и опуская её вниз, после чего совершенно спокойно, практически заботливо провёл ладонью по спутанным чёрным волосам женщины, мягко коснувшись её затылка, словно утешал расстроенного ребёнка, а не человека, рыдающего у его ног. — Разве родители не несут ответственность за поступки собственных детей?       Он сделал короткую паузу, прежде чем уголок его обескровленных губ едва заметно дрогнул:       — Люциус уже заплатил за предательство своего сына.       Голос его не изменился совершенно — он не повысил его, не сделал строже, не вложил в него ни злорадства, ни раздражения, ни даже удовольствия от самой констатации факта. Абсолютно ничего, будто умер не человек, а лишь никчёмная мелкая вошь.       — Самое забавное, — продолжил он, переводя взгляд на застывшего Драко, — что, умирая, он до последнего не понимал, за что именно его наказывают. Как трагично, не правда ли?       Малфой настолько резко поднял голову, что мир вокруг словно потерял очертания. Он видел, как двигаются тонкие губы Лорда, видел, как где-то сбоку продолжает всхлипывать Беллатриса, как Нарцисса всё ещё стоит на коленях, тяжело опираясь ладонями о камень, как ухмыляется Долохов, но всё это почему-то проходило мимо него совершенно.       «Люциус уже заплатил»       Отец мёртв. Нет, нет, конечно этого не могло быть никак, это лишь попытка сыграть на его слабости.       Ещё утром он совершенно машинально думал о том, что отец наверняка будет раздражён его поздним возвращением, что, скорее всего, даже не выйдет из кабинета, ограничившись утром привычным холодным вопросом, где именно сын пропадал всю ночь. И память вдруг словно обезумев, принялась подсовывать одну ненужную мелочь за другой — тяжёлый звук трости, размеренно ударяющейся о мрамор, запах отцовского парфюма, идеально выглаженные манжеты белоснежной рубашки; ледяной, всегда безукоризненный голос, произносящий его имя с едва уловимой усталостью, длинные тонкие пальцы, привычно лежащие поверх серебряного набалдашника змеи.       Он всё ещё существовал, всё ещё был жив и ждал его в своём кабинете, ещё несколько секунд назад. Пока Воландеморт не произнёс эти слова.       Дышать, кажется, Драко больше не мог. Он отчаянно перевёл взгляд на мать — только на неё, только бы она… хоть как-нибудь, хоть одним движением подтвердила, что всё это ложь. Но Нарцисса даже не подняла головы, она продолжала стоять на коленях, тяжело опираясь ладонями о холодный пол; её светлые волосы полностью закрывали лицо, узкие плечи едва заметно дрожали, однако она по-прежнему не смотрела ни на Лорда, ни на сестру, ни на собственного сына, словно сил поднять глаза у неё уже попросту не осталось.       Ему вдруг пришла совершенно безумная детская мысль, что если сейчас мать посмотрит на него с ненавистью за совершённые им поступки, если хотя бы на одно мгновение в её глазах появится обвинение, злость или презрение, он попросту не переживёт даже этого, потому что происходящего уже невозможно было выдержать.       — Они… ничего не знали… — Слова с губ сорвались прежде, чем он успел понять, что вообще заговорил. Он всё-таки заставил себя посмотреть на Воландеморта, чувствуя, как по вискам медленно стекает холодный пот, как трясутся колени, как сердце колотится где-то в самом горле, готовое в любой момент остановиться или выпрыгнуть наружу. Едва держась, чтобы не сорваться в слёзы, Драко продолжил дрожащим голосом: — Они правда ничего не знали… ни отец, ни мама… они даже не подозревали… это всё я, только я… если нужно кого-то наказать — накажите меня, сделайте со мной всё, что захотите, но, пожалуйста только не маму…       За собственной спиной он даже не услышал шагов, пока выдавливал из себя слова. Услышал только чужой насмешливый голос, прозвучавший совсем рядом, возле самого уха.       — Когда обращаешься к Лорду… — С удовольствием протянул Долохов, и прежде, чем Драко успел хотя бы повернуть голову, тяжёлый удар под колени выбил из него остатки равновесия.       Ноги подкосились, и он даже не попытался удержаться или сохранить равновесие. Тело, измученное страхом и ужасом настолько, что уже почти перестало ему подчиняться, безвольно рухнуло вперёд, и колени с глухим стуком ударились о каменный пол, отзываясь такой резкой вспышкой боли, что на мгновение перехватило дыхание. Отчасти, Драко был даже благодарен, потому что дальше стоять уже больше не мог.       — …Проявляют уважение, — с мерзкой усмешкой закончил Долохов, глядя сверху-вниз. — На коленях тебе идёт гораздо больше, Малфой.       Он даже не отошёл в сторону, наоборот, будто получал какое-то извращённое удовольствие от происходящего, продолжая стоять совсем рядом, позволяя своей тени падать на упавшего на колени Драко. А затем, не церемонясь, медленно поднял палочку и без всякой спешки ткнул её концом между его лопаток, прямо в промокшую от холодного пота рубашку, словно напоминая, что стоит лишь сделать одно неосторожное движение — и следующее заклинание прозвучит раньше, чем он успеет открыть рот или громко вдохнуть.       Однако сам Драко почти не почувствовал этого прикосновения. Всё его внимание было приковано только к матери.       — Нарцисса.       Голос Лорда прозвучал негромко, заставив практически сразу смолкнуть и отступить Долохова. Он медленно развернулся, небрежно расправляя длинными пальцами складки собственной мантии, затем неторопливо обошёл край стола, ступая по каменному полу с медлительной размеренностью. В его руках по-прежнему оставалась палочка Драко, и он продолжал задумчиво перекатывать её между пальцами, изредка кидая на неё быстрый взгляд.       — Ответь мне, Нарцисса, — мягко произнёс он, остановившись напротив женщины и слегка наклоняя голову, внимательно изучая её лицо, словно ему действительно было любопытно услышать ответ. — Что ты предпочтёшь — собственную жизнь или жизнь своего сына?       В комнате стало так тихо, что Драко отчётливо услышал, как за окнами усилился ветер, как первые тяжёлые капли дождя одна за другой начали разбиваться о стекло, постепенно превращаясь в ровную дробь, будто кто-то неспешно перебирал костяшки пальцев по оконной раме. Свет огромной люстры отражался в полированном камне пола, выхватывал каждое лицо, каждую складку одежды, каждую блестящую от слёз дорожку на щеках Беллатрисы, и эта яркость неожиданно показалась ему издевательской.       Но Драко не видел никого, он смотрел только на мать. Настолько пристально, что глаза уже начинали болезненно слезиться, лишь бы уловить хоть малейшее изменение в её лице, хоть какое-нибудь движение, способное подсказать ему, о чём она сейчас думает. На одно безумное мгновение ему даже показалось, что она вовсе не услышала вопроса, что слова Лорда попросту утонули где-то в её собственной боли, и он уже судорожно втянул воздух, собираясь вновь заговорить, снова просить, унижаться, умолять, ползти на коленях, лишь бы не дать ей произнести роковой ответ, как вдруг Нарцисса медленно подняла голову.       Светлые волосы тяжёлой волной соскользнули с её лица, открывая осунувшиеся черты, побледневшую кожу и глубокие чёрные тени под глазами, которых Драко прежде никогда у неё не замечал. За весь день она словно постарела сразу на десяток лет, но больше всего его поразили глаза — не наполненные страхом, не заплаканные, не сломленные, а бесстрастные, неподвижные, полные такой чистой, обжигающей ненависти, что Драко невольно перестал дышать. Они лишь на короткое мгновение задержались на сыне, и этого мгновения оказалось достаточно, чтобы он успел прочитать в них всё сразу — боль, бесконечную усталость и отчаянную материнскую любовь. Потом она посмотрела прямо на Воландеморта.       — Ты уже отнял у меня мужа, — негромко отозвалась она, и голос её оказался удивительно равнодушным, лишённым всяких эмоций. — Думаешь, после этого я стану умолять тебя оставить мне жизнь?       Руквуд раздражённо дёрнул её за ворот платья, заставляя выпрямиться сильнее, грубо встряхнул, словно надеялся таким образом выбить из неё остатки дерзости и сил, но Нарцисса даже не повернула головы в его сторону. Она словно перестала замечать кого-либо, кроме человека, стоявшего напротив:       — Ты заплатишь за Люциуса, — почти прошептала она одними только сухими губами, не сводя глаз с алого взгляда напротив. — И однажды заплатишь за то, что сейчас делаешь с моим сыном.       Беллатриса всхлипнула так громко, что сама вздрогнула от собственного голоса, поспешно вскинула голову, и её перекошенное слезами лицо исказилось паникой. Она уже раскрыла рот, собираясь закричать, заставить сестру замолчать, умолять даровать ей прощение, пасть в ноги, но Воландеморт едва заметно поднял ладонь, и она замерла и осеклась на полуслове.       — Да, Белла… помолчи, — неожиданно резко и грубо бросила Нарцисса, и в её голосе впервые за всё это время прозвучали различимые нотки властности. — Хотя бы сейчас перестань унижаться перед ним.       В столовой на секунду повисла такая тяжёлая тишина, что Драко почувствовал, как у него начинает звенеть в ушах.       — Я никогда не поставлю собственную жизнь выше жизни моего сына.       Внезапно прозвучали слова Нарциссы, и блондин резко вскинул голову, чувствуя, как внутри всё сжалось в один болезненный узел, настолько тугой, что стало трудно сделать даже вдох. Нет. Нет, она не должна была этого говорить. Она должна была солгать, должна была выбрать себя, должна была хотя бы попытаться выиграть время. Всё внутри него судорожно рванулось вперёд, он уже почти поднялся, забыв о боли в коленях, забыв о палочке, вдавливающейся ему в спину, забыв вообще обо всём, кроме одного-единственного желания — заставить её замолчать, заставить отказаться от сказанного, сказать хоть что-нибудь другое, что угодно, лишь бы не это.       Но он не успел — Руквуд коротким грубым движением толкнул Нарциссу в спину, и её тело безвольно рухнуло вперёд. Она не успела подставить руки и тяжело рухнула на холодный каменный пол, уже не в силах сопротивляться, и воздух с хрипом вырвался из её груди, однако она даже не вскрикнула.       — Давай же, убей меня, — негромко хмыкнула она, не пытаясь подняться, лишь повернув голову настолько, чтобы снова видеть Воландеморта. — Всё равно ты никогда не поймёшь, Том, почему мать без колебаний отдаёт жизнь за своего ребёнка. Именно поэтому ты всегда будешь слабее этой любви.       Драко дёрнулся к ней раньше, чем успел осознать собственное движение, раньше, чем смысл последних материнских слов окончательно добрался до его сознания, раньше, чем она вообще успела договорить; однако тяжёлый сапог Долохова с размаху влетел точно между лопаток, выбивая из лёгких остатки воздуха с такой силой, что перед глазами мгновенно вспыхнули белые искры. Ладони беспомощно скользнули по отполированному каменному полу, ногти с неприятным скрежетом царапнули гладкие плиты, и он всей тяжестью рухнул ничком, больно ударившись грудью, чувствуя лишь одно — чудовищную, нечеловеческую беспомощность, настолько огромную, что она уже переставала помещаться внутри него, раздирала грудную клетку изнутри и полностью заглушала даже физическую боль. Он ещё попытался приподняться, ухватиться пальцами за камень, подтянуться вперёд хотя бы на несколько дюймов, но Долохов переставил ногу и с каким-то скучающим равнодушием сильнее вдавил тяжёлую подошву ему в спину, буквально пригвоздив к полу.       Воландеморт ещё несколько долгих мгновений молча смотрел на Нарциссу, изучая её так же внимательно, как несколькими минутами ранее изучал самого Драко, и лишь затем его бескровное лицо едва заметно изменилось. В тонких чертах проступило раздражение — не ярость, не бешенство, а именно бесстрастное презрительное раздражение. Где-то позади даже Руквуд, уловив эту перемену, инстинктивно отступил на шаг, опуская взгляд к полу.       — Какая бессмысленная способность, — тихо пробормотал он почти самому себе, продолжая задумчиво вращать между пальцами палочку Драко. — Материнская любовь всегда казалась мне одной из самых нелепых человеческих слабостей.       Не произнеся больше ни слова, он медленно поднял палочку — и внезапная зелёная вспышка сорвалась с конца волшебной палочки, ослепительно полоснув по комнате, озарив всех ярким изумрудным светом, и спустя одно-единственное мгновение тут же ударила Нарциссу прямо в грудь. Она даже не вскрикнула.       Голубые глаза, ещё секунду назад полные ненависти, боли и какой-то отчаянной, непоколебимой решимости, мгновенно остекленели, взгляд потерял всякое выражение, тонкие пальцы бессильно разжались, а тело медленно, удивительно спокойно осело вперёд, уже совершенно не сопротивляясь собственному весу.       Беллатриса издала такой пронзительный, сорванный визг, что он ударился о каменные стены и эхом прокатился по всему дому. Она шарахнулась назад, инстинктивно прикрывая голову руками, испугавшись вовсе не смертельного заклинания, не неожиданности, а того, кого оно настигло; затем замерла, широко распахнув чёрные глаза, в которых больше не осталось ни ярости, ни безумия, ни привычного фанатичного восторга — только оглушающий ужас.       Крупные слёзы одна за другой сорвались с её ресниц, пуще прежнего размазывая потёкшую тушь по впалым щекам, губы задрожали так сильно, что женщина долго не могла выдавить из себя ни звука, а затем, словно окончательно потеряв остатки достоинства, опустилась на четвереньки и поползла вперёд по каменному полу.       — Цисси… — Неслышно донеслось с её губ, срываясь на всхлип. — Нет… Цисси… пожалуйста… нет…       Драко не отрывал взгляда от матери, хотя перед глазами уже давно всё расплывалось мутными пятнами, очертания комнаты то исчезали, то снова возвращались, будто само сознание отчаянно пыталось избавить его от необходимости видеть происходящее. Он смотрел, как окончательно обмякли её плечи, как голова бессильно склонилась набок, как длинные светлые волосы рассыпались по ледяному камню, казавшиеся почти серебряными в ярком свете люстры, и никак не мог заставить себя принять одну-единственную, до невозможности простую мысль. Она больше не поднимется. Не откроет глаза, не посмотрит на него, не поправит воротник его рубашки.       Мама больше не дышала.       Сознание с каким-то отчаянным упрямством продолжало искать объяснение происходящему, хваталось за самые нелепые мысли, лишь бы не впустить внутрь очевидную правду. Сейчас она пошевелится, закашляется, распахнёт ресницы. Сейчас всё окажется очередным страшным сном, одним из тех, что преследовали его последние месяцы, после которого он проснётся где-нибудь на Гриммо, услышит раздражённый голос Поттера за дверью и ещё долго будет лежать, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце.       Но ничего не происходило.       И именно в этот момент память с какой-то изощрённой садистской жестокостью подсунула ему сегодняшний разговор с Андромедой — он отчётливо вспомнил каждую собственную мысль, внутреннее раздражение, с которым тогда рассуждал о матери, вспомнил, как позволил себе усомниться в ней, в её принципах, в её совести, как снисходительно решил, будто её любовь к семье заканчивается ровно там, где начинается её гордость, будто Нарцисса Малфой никогда не сможет переступить через собственные убеждения ради другого человека.       И теперь эта женщина умерла, не позволив себе даже секунды колебания.       Это осознание вонзилось в него с такой силой, что Драко на мгновение показалось, будто внутри вырос металлический прут, вспарывающий ему раны. Его затрясло, вспотевшие пальцы бессильно скользили по холодному камню, ногти со скрежетом соскользнули по плитам пола, а в голове с каким-то безумным упорством билась мысль:       Какое право ты вообще имел её судить?       Какое право он имел хотя бы мысленно раздражаться на женщину, которая только что добровольно легла под смертоносное заклинание вместо него. Какое право он имел обижаться на неё, осуждать, считать, будто знает её лучше.       Если бы существовала хоть малейшая возможность вернуть этот день назад, снова оказаться за тем кухонным столом рядом с Андромедой и не позволить себе ни одной из тех отвратительных мыслей, которыми так щедро наградил собственную мать. Он бы вырвал их из своей головы, если бы пришлось делать это голыми руками. Он бы на коленях просил у неё прощения за каждое внутреннее обвинение, за каждую секунду собственной неблагодарности, за всё то, чего она никогда уже не услышит.       Но времени в таковом своём понятии больше не существовало. Существовала только мёртвая Нарцисса Малфой. И существовал он сам — жалкий, трусливый, бесполезный ублюдок, который даже не мог дотянуться пальцами до своей мёртвой матери.       Горячие слёзы бесконтрольно стекали по его лицу, смешиваясь с холодом каменных плит, но Драко уже даже не пытался их остановить. Отвращение к самому себе разрасталось внутри с какой-то ненормальной скоростью, пока не стало единственным, что он вообще был способен чувствовать. Ему казалось почти чудовищной несправедливостью, что сейчас дышит именно он, что сердце продолжает биться именно в его груди, что кровь течёт по его венам, тогда как женщина, которая всю жизнь защищала его одним своим существованием, умерла, защищая его в последний раз.       Оставалось только лежать, придавленным чужим ботинком к холодному полу, смотреть, как Беллатриса, захлёбываясь рыданиями, бережно поднимает безвольное тело сестры, укладывая его себе на колени, дрожащими пальцами убирает со лба светлые прилипшие пряди волос, будто всё ещё надеясь, что та сейчас откроет глаза.       — Что ж, — с едва заметным разочарованием протянул Воландеморт, и, коротко цокнув языком, отвернулся от неподвижного тела Нарциссы. — Какая жалость… Кажется, настроение окончательно испорчено.       Он в последний раз покрутил в пальцах волшебную палочку Драко, ещё секунду рассматривая её так, словно размышлял, не уничтожить ли её прямо сейчас, после чего без всяких эмоций протянул Антонину Долохову. Тот принял её обеими руками с радушным благоговением, уважительно склонил голову в качестве благодарности и провёл большим пальцем по древесине, позволив себе короткую улыбку.       Беллатриса, продолжавшая судорожно прижимать к себе сестру, захлёбывалась рыданиями, качаясь вперёд и назад, словно пыталась разбудить её этим бессмысленным движением, но Воландеморт даже не удостоил её долгим взглядом. Лишь на одно короткое мгновение его красные глаза скользнули по скорчившейся на полу женщине, после чего он поморщился от отвращения и снова перевёл их на Драко.       — В таком расположении духа я совершенно не расположен продолжать нашу беседу, — раздосадовано сообщил Лорд, уже разворачиваясь к выходу, будто такой разговор действительно можно было просто отложить до более удобного момента. — Но, думаю, ты прекрасно понимаешь, Драко, что это лишь небольшая пауза. Нам ещё предстоит очень долгий разговор, и я почти уверен, что он оставит у тебя весьма яркие впечатления.       Он неспешно двинулся к дверям, мантия его мягко заскользила по каменному полу, и уже на пороге Лорд остановился, не оборачиваясь полностью:       — Антонин, — отозвался он тем всё тем же спокойным голосом, — будь любезен, проводи Драко в подвал и позаботься о том, чтобы ему было максимально комфортно. Уверен, завтра он мне понадобится в полном сознании.       Долохов широко усмехнулся так, что на мгновение стали видны его зубы:       — Разумеется, мой Лорд.       Дважды ему повторять не требовалось — он склонился к Драко, затем неожиданно резко и крепко схватил его за ворот рубашки и одним рывком поднял вверх. Голова бессильно запрокинулась назад, ноги не нашли под собой опоры, колени подломились, тело совершенно перестало слушаться хозяина, будто вместе со смертью матери из него исчезло всё, что ещё заставляло его двигаться.       Он даже не почувствовал боли. Не почувствовал, как грубая ткань воротника впилась в шею, как пальцы Долохова почти душили его, пытаясь заставить стоять. Малфой, подобно безвольной кукле, лишь продолжал смотреть только вперёд — туда, где на холодном каменном полу лежала мать. Туда, где Беллатриса, забыв обо всём на свете, дрожащими руками гладила её волосы, бессмысленно прижимала к себе безжизненное тело и что-то бессвязно шептала сквозь непрекращающиеся рыдания.       Долохов раздражённо в очередной встряхнул его, не получив никакой реакции в ответ. Тогда, совершенно не церемонясь, он просто потащил его за собой — ноги Драко беспомощно волочились по полу, носки ботинок цеплялись за каменные плиты, плечо несколько раз с глухим стуком ударилось о дверной косяк, но он почти ничего этого не замечал. И только когда они покинули столовую, а тяжёлые двери начали медленно закрываться за спиной, весь дом вдруг разрезал такой нечеловеческий крик Беллатрисы, что кровь застыла в жилах.       Он эхом прокатился по коридорам, ударился о каменные стены, и ещё долго не затихал, постепенно переходя в надрывные всхлипы, от которых судорожно сжималось горло и темнело в глазах. Долохов же, казалось, не слышал совершенно ничего.       Спустившись по узкой винтовой лестнице, он без всякого труда распахнул тяжёлую железную дверь подвала и с тем же безразличием, с каким человек избавляется от ненужного хлама, швырнул Драко внутрь. На этот раз удар оказался гораздо болезненнее: он не сумел — да и если честно, не хотел, — ни выставить руки, ни сгруппироваться, ни хотя бы попытаться смягчить удар. Тело с глухим стуком ударилось о бетонный пол, грудь болезненно сдавило, локоть прострелило острой болью, а во рту моментально появился металлический привкус крови.       Подвал встретил блондина густой сыростью, запахом многолетней плесени, ржавчины и застарелой крови, настолько въевшимся в каменные стены, что, казалось, избавиться от него было невозможно уже никогда. Где-то под самым потолком догорала единственная свеча, утопавшая в толстом слое воска, и её дрожащее пламя едва освещало помещение, вырывая из темноты лишь отдельные участки голого камня, глубокие царапины на стенах, потемневшие от старости кольца для цепей и несколько тощих крыс, которые испугались появления нового узника и быстро юркнули в сторону, шурша длинными хвостами.       — Отдыхай, — усмехнулся Долохов, неторопливо приседая рядом и внимательно всматриваясь в его лицо. — Завтра у вас с Лордом намечается очень содержательный день. На твоём месте я бы постарался выспаться.       Ответа он, разумеется, не получил.       Драко, втянув затхлый воздух подвала и тихо застонав, всё же заставил себя перекатиться на бок, затем медленно опёрся на дрожащие локти. Каждое движение отзывалось болью, но она уже перестала ощущаться отдельно, растворившись в той огромной, оглушительной пустоте, которая медленно разрасталась внутри него.       Он почти не видел Долохова, зато прекрасно чувствовал его взгляд. Насладившись этим зрелищем ещё несколько секунд, Антонин удовлетворённо поднялся на ноги, сунул руки в карманы мантии и, не удостоив блондина больше ни единым словом, медленно вышел наружу. Тяжёлая металлическая дверь с протяжным визгом захлопнулась за ним, лязгнули засовы, звук шагов начал постепенно удаляться, и за весь этот бесконечный вечер Драко наконец остался совершенно один.       Только теперь, когда вокруг не осталось ни Воландеморта, ни Долохова, ни Беллатрисы, ни тела матери, он почувствовал, как внутри него начинает медленно подниматься что-то страшное, неконтролируемое, похожее одновременно на истерику, отчаяние и желание просто перестать существовать. И именно в этот момент, когда тишина уже почти окончательно накрыла подвал, разрываемая лишь отдалёнными рыдания, где-то у противоположной стены неожиданно раздался тихий металлический лязг цепей.       Драко поднял голову и всмотрелся в мрак напротив — из густой темноты на него смотрела пара широко распахнутых глаз, и уже через секунду он узнал человека, которого меньше всего ожидал увидеть в этом месте.