внутри дома

2 ноября 2000 года.

«Нежелательное лицо номер два — Драко Малфой.

Немедленно свяжитесь с Министерством магии, если у вас есть информация о его местонахождении. Сокрытие информации приведёт к заключению.

Награда десять тысяч галлеонов»

      С чёрно-белой газетной фотографии, отпечатанной на первой полосе «Ежедневного пророка» смотрел сам Драко Малфой — ещё совсем юный, мальчишка, с привычным холодным высокомерным выражением лица, тонкими очерченными скулами, плотно сомкнутыми губами, серыми глазами, в которых типографская краска всё равно каким-то непостижимым образом сумела сохранить их ледяную резкость, и аккуратно зачёсанными назад платиновыми волосами, ещё не утратившими подростковой мягкости. Фотография, должно быть, была сделана когда ему едва исполнилось семнадцать, потому что теперь он выглядел совсем иначе — лицо за последние месяцы осунулось, похудело, стало гораздо строже, утратив все детские черты, оставив лишь худобу, усталость и застывшую в глазах настороженность. Даже здесь, на дешёвой газетной бумаге, сквозь размазанную краску отчётливо угадывалась его бледность, настолько неестественная, что казалось, будто кожа его никогда в жизни не знала солнечного света.       За столом повисло долгое молчание, и никто не спешил нарушать его первым, лишь продолжая кидать короткие взгляды друг на друга, после чего все вновь опускали головы к газете, будто надеялись, что при повторном прочтении напечатанные буквы каким-то чудом изменятся сами собой и сложатся во что-то более утешающее. Масляная лампа, стоявшая посреди стола, тихо потрескивала фитилём, лениво покачиваясь от каждого слабого движения воздуха и разбрасывая по комнате жёлтые отблески.       Ниже, крупным шрифтом, располагалась ещё одна заметка:       «Министерство магии сообщает, что в ночь с тридцать первого октября на первое ноября в своём поместье скончались Люциус и Нарцисса Малфой. По предварительным данным, причина смерти неизвестна. Министерство выражает искренние соболезнования родственникам погибших.       Единственный наследник рода, Драко Малфой, покинул поместье, скрылся и объявлен в розыск. Всем, кто располагает сведениями о его местонахождении, предписывается немедленно сообщить в Министерство магии».       Всё так же никто не осмелился произнести ни слова, будто все трое одновременно пытались осознать, насколько цинично и скупо выглядели эти несколько сухих газетных строчек, за которыми так тщательно пряталась настоящая правда, потому что каждому из сидящих за столом было совершенно очевидно — Люциус и Нарцисса не скончались. Очевидно, как именно они погибли. Никто не станет писать подобное о людях, которых собственноручно казнил Тот-Чьё-Имя-Нельзя-Называть, и уж тем более никто не станет приносить лицемерные соболезнования тем, кого столь жестоко обрекли на смерть, превращая расправу в безликую канцелярскую заметку.       Резкий визг автомобильных тормозов, донёсшийся с пустынной лондонской улицы, неожиданно прорезал тишину, заставив всех троих одновременно вздрогнуть и машинально поднять головы к окну, за которым в холодном ноябрьском мраке медленно скользили жёлтые огни магловских машин.       Артур Уизли тяжело выдохнул, устало прикрывая глаза и медленно проводя ладонью по лицу под очками, после чего задержал пальцы на переносице, пытаясь хоть немного унять тупую боль, уже вторые сутки непрерывно стучавшую в висках. Газеты разлетелись по всей стране ещё ранним утром вчерашнего дня, и именно с того самого момента Артур так и не смог заставить себя лечь спать, хоть на секунду сомкнув глаза, бессмысленно перечитывая одну и ту же статью, будто надеясь найти в ней хоть какую-нибудь ошибку, хоть одну деталь, способную доказать, что всё это — чудовищное недоразумение.       Гермиона нервно пошевелилась на своём месте, подтягивая под себя ноги и сильнее опираясь локтями о край дубового стола, даже не замечая, как кончики её пальцев нервно теребят край газетной страницы. От постоянного недосыпа под её глазами залегли тяжёлые тёмные круги, лицо заметно осунулось, кожа приобрела сероватую бледность, а густые когда-то волосы потускнели, стали тоньше и потеряли половину прежнего объёма. Последние месяцы она практически не жила на одном месте, как и все маглорождённые, вынужденная бесконечно скитаться с квартиры на квартиру, ночуя то на Гриммо, где почти каждый вечер заканчивался очередной ссорой с Гарри, то у близняшек Патил, то в Ракушке у Билла и Флёр, то в Норе, то в дешёвых гостиницах, когда больше уже негде было остановиться, и эта бесконечная жизнь на чемоданах медленно высасывала из неё последние силы, оставляя вместо прежней уверенной девушки лишь выпотрошенную тень человека, который продолжал читать книгу за книгой в поисках хоть каких-то ответов.       Рон, сидевший напротив неё, по другую руку от Артура, выглядел не лучше — рыжие волосы растрепались, плечи заметно ссутулились, а неподвижный взгляд снова и снова возвращался к короткому абзацу о смерти Малфоев, будто он надеялся, что если перечитает его достаточно много раз, то смысл наконец изменится. Он не столько переживал из-за гибели Люциуса и Нарциссы, сколько мучительно осознавал совсем другое — если Тот-Чьё-Имя-Нельзя-Называть без малейших колебаний уничтожил даже семью, которая столько лет служила ему верой и правдой, значит теперь никто не был защищён, никто не мог чувствовать себя в безопасности, и любой волшебник мог в любой момент превратиться в такую же короткую газетную заметку, состоящую всего из нескольких равнодушных строчек.       — Он не сбежал, — первой нарушила затянувшееся молчание Гермиона, откидываясь на спинку старого скрипучего стула и машинально начиная подушечками пальцев выстукивать по столешнице какой-то беспорядочный ритм. Взгляд её всё никак не мог оторваться от жирного газетного заголовка, от чёрных букв под фотографией Малфоя и особенно от строчки, обещавшей десять тысяч галлеонов за его поимку. Совсем недавно точно такая же сумма, только вдвое меньше, красовалась под её собственным именем, пока Министерство не решило, что существует добыча куда ценнее. Она тяжело выдохнула, невольно представляя, сколько людей уже успели жадно перечитать эту страницу, прикидывая, что можно купить на такие деньги, после чего безжизненно добавила: — Это написано вовсе не для случайных читателей… это написано для нас.       Рон медленно поднял голову, вопросительно посмотрев на неё.       — Боюсь, всё именно так, — негромко подтвердил Артур её догадку, коротко кивнув, затем снял очки, сжал пальцами переносицу, чувствуя, как за последние сутки боль окончательно прижилась в его голове, после чего вновь надел их и внимательно посмотрел на Гермиону поверх тонкой металлической оправы. — Они не пытаются убедить Британию, что Драко сбежал, они пытаются заставить нас усомниться в нём. Внушить Ордену Феникса мысль, будто он испугался, бросил всех и спасает собственную жизнь, потому что нет ничего опаснее для сопротивления, чем недоверие, которое начинает медленно прорастать между своими.       Он медленно поднялся так, что ножки старого стула протяжно заскрипели по деревянному полу, заложил руки за спину и принялся бесцельно расхаживать вдоль комнаты туда-сюда. Взгляд его беспокойно задерживался на совершенно бессмысленных деталях — на облезших тёмных обоях возле антресоли, на тяжёлом буфете в углу кухни, уставленным старыми пыльными бутылками, на Гермионе, сосредоточенно ковырявшей ногтем поверхность дубового стола, на напряжённой фигуре сына, застывшего неподвижно в одной позе. Не найдя для себя ни в одном из этих вещей и капли успокоения, Артур резко отвернулся к окну, двумя пальцами чуть отодвинул тяжёлую портьеру и долго всматривался в холодную ноябрьскую ночь.       За стеклом было пусто и неестественно тихо, лишь по противоположной стороне улицы бежала исхудавшая чёрная кошка, тревожно оглядываясь после каждого шага; голые деревья беспокойно раскачивались под порывами ледяного ветра, длинными ветками царапая стены соседних домов, а единственный старый фонарь вдалеке ежесекундно то вспыхивал, то снова гас.       — Скорее всего, Драко схватили почти сразу после того, как он вернулся домой, — наконец неуверенно пробормотал Артур, так и не оборачиваясь. — Люциуса и Нарциссу убили сразу, потому что они ничего не знали, их не было смысла оставлять в живых. А вот самого Драко…       Он замолчал, медленно втягивая тёплый воздух столовой сквозь зубы, после чего отпустил край портьеры, позволив ей снова плотно закрыть окно, и лишь тогда повернулся к сидевшим за столом.       — Вероятно, его уже подвергли допросам, — устало продолжил он. — И я почти не сомневаюсь, что допросы эти сопровождались далеко не разговорами, но и бесчисленными пытками. И высока возможность, что…       Артур ненадолго замолчал, будто сам не хотел произносить следующую мысль вслух.       — Драко уже мёртв.       Эти слова весьма тяжело дались всем присутствующим. Гермиона едва заметно вздрогнула, сильнее вжимаясь спиной в деревянную спинку стула и машинально обхватывая себя руками, а Рон внезапно резко ударил кулаком по столу с такой силой, что стоявшие рядом чашки жалобно звякнули, подпрыгнули на месте и покатились по столешнице. Девушка от неожиданности дёрнулась всем телом, едва не потеряв равновесие, после чего раздражённо схватила его за запястье, не давая ударить снова.       — Это полный бред, пап! — Почти выкрикнул Рон, но тут же сразу же осёкся и заговорил тише. — Он знает слишком много, он знает всё о Гарри, знает о нас, знает про Орден, чтобы его просто убить! Они бы сначала сполна выпотрошили его голову, вывернули бы всё возможное из него, а уже потом думали бы, что с ним делать, и если бы им это удалось…       Он резко замолчал, будто в последний момент испугался собственных слов, словно, произнеся их вслух, мог наконец признать, что всё это правда. После чего медленно поднял глаза на отца, тяжело сглотнул и с каким-то упрямством продолжил держаться за эту единственную мысль, которая всё ещё не позволяла ему окончательно поверить в смерть Малфоя.       — Тогда Пожиратели уже стояли бы у дверей Гриммо, — глухо пробормотал он, не отрывая взгляда от Артура. — Они не стали бы ждать ни дня, ни часа, они бы уже были здесь, потому что, если бы раскололи сознание Малфоя, если бы вытащили из него хоть что-то, они бы первым делом пришли за Гарри.       — Рон отчасти прав, — поддержала Гермиона, крепче сжимая пальцы в кулак и резко переводя взгляд на мистера Уизли. — Они не избавятся от Драко так быстро, и не потому что им его жалко или он представляет для них хоть какую-то человеческую ценность, а потому что сейчас он выгоден и много знает, и долго находился рядом с нами. Именно поэтому…       Она внезапно запнулась, но почти сразу же продолжила:       — …Именно поэтому мне страшно представить, что они сейчас с ним делают. — Гермиона чуть пожевала губу, прежде чем неуверенно добавить, соглашаясь не только с Роном, но и с Артуром. — И в конце концов они всё равно его убьют. Ведь он… он для них предатель.       В комнате вновь повисла тишина, нарушаемая только слабым потрескиванием фитиля в старой масляной лампе да размеренным шумом ветра за окнами. Артур не торопясь перевёл сначала взгляд сначала на Гермиону, затем на Рона, после чего досадливо поджал губы.       Для остальных Драко Малфой был Пожирателем смерти, двойным агентом, для кого-то — высокомерным слизеринцем, для кого-то — просто очередным участником войны, но самому Артуру всё никак не удавалось перестать видеть в нём испуганного двадцатилетнего мальчишку, ровесника его собственного младшего сына и Гарри, такого же рано повзрослевшего, такого же одинокого, такого же обречённого каждый день балансировать над пропастью, прекрасно понимая, что однажды достаточно будет одного случайного слова, неправильного действия — и обратно он уже не вернётся.       Каждое собрание Ордена Феникса неизменно заканчивалось одной и той же навязчивой мыслью, которую Артур старательно гнал от себя, но она снова и снова возвращалась, не давая покоя даже ночью: а что, если в следующий раз Драко не сможет прийти?       И, кажется, опасения его всё же сбылись.       Даже если Тот-Чьё-Имя-Нельзя-Называть не убьёт его сразу, а Артур почему-то не сомневался, что быстрой смерти Драко не получит, то впереди его ожидало нечто гораздо страшнее, потому что людям вроде Того-Чьего-Имени-Нельзя-Называть была нужна не смерть, им нужно было обстоятельное бесповоротное уничтожение, пока человек окончательно не сойдет с ума и не перестанет быть самим собой.       Драко всего двадцать лет; возраст, в котором человек только начинает жить, только строит планы, только учится ошибаться и любить, а ему, возможно, уже прямо сейчас где-то далеко, в холодных стенах Малфой-мэнора, постепенно искореняют собственный разум, методично разрывая его на части, слой за слоем сдирая всё, что ещё оставалось от личности, стараясь добраться до воспоминаний, до мыслей, до чувств, до каждого имени, которое он когда-либо произносил, до каждого человека, о котором он хотя бы раз думал.       И хуже всего было понимать, что, даже если однажды им удастся вернуть его обратно, обратно может вернуться уже совсем не тот человек.       Артур уже набрал в грудь воздух, собираясь наконец сказать хоть что-нибудь утешающее для детей, хотя бы немного их успокоить, как вдруг со стороны коридора неожиданно донеслись быстрые, торопливые шаги, гулко прокатившиеся по старым половицам дома, затем кто-то без стука толкнул дверь, и она, тихо ударившись о стену, распахнулась настежь. На пороге кухни появился Гарри, а буквально следом за ним, стараясь не отставать ни на шаг, вошла Джинни.       Оба тяжело дышали после быстрого спуска по лестнице, Поттер был одет в тёмную толстовку, ворот которой съехал набок, спутанные чёрные волосы торчали в разные стороны, будто он не один раз запускал в них пальцы по дороге сюда; очки сползли почти к самому кончику носа, а на скулах проступил лёгкий румянец от быстрой ходьбы. Обернувшись к Джинни через плечо, он что-то негромко произнёс, и девушка коротко рассмеялась, мягко толкнув его локтем в бок, после чего они оба вошли в комнату, даже не подозревая, что атмосфера здесь уже давно клонилась к мрачной.       — Ну наконец-то, — выдохнул Гарри, проходя к столу и шумно отодвигая тяжёлый стул, ножки которого неприятно скрипнули по старым половицам. Он буквально рухнул рядом с Роном, снова растрепал волосы ладонью, окончательно превращая их в беспорядочное гнездо, и, не переставая улыбаться, потянулся к лежавшему посреди стола выпуску «Ежедневного пророка». — Мерлин, какое счастье, что вы принесли «Пророк», мне уже начинает казаться, что без каких-либо новостей я сойду с ума.       Пальцы Гарри уже коснулись сложенной пополам газеты, когда Гермиона резко выбросила ладонь вперёд, перехватывая её прежде, чем друг успел бы взять выпуск в руки. Бумага громко захрустела под её пальцами, девушка почти судорожно притянула её к себе, неловко сминая край, после чего одним быстрым движением спрятала под стол, крепко прижимая к коленям.       В затянувшейся тишине Гарри медленно поднял на неё непонимающий рассеянный взгляд. Рон тут же опустил глаза вниз, с каким-то бессмысленным упорством рассматривая собственные ногти и с силой прикусывая нижнюю губу. Артур устало закрыл лицо ладонями, и даже Джинни, остановившаяся позади Поттера и успевшая положить ладони на спинку его стула, перестала улыбаться, переводя тревожный взгляд то на Гермиону, то на отца.       — Гермиона… — Раздражённо отозвался Поттер и вновь потянулся через весь стол, намереваясь забрать газету силой. — Только не начинай опять. Отдай её.       Она мгновенно откинулась назад настолько далеко, насколько позволяла спинка старого стула, прижимая смятую бумагу к груди и нервно заправляя выбившуюся прядь волос за ухо. Пальцы её заметно дрожали, а взгляд беспокойно метался между Артуром и Роном, словно она отчаянно надеялась, что кто-нибудь другой возьмёт на себя обязанность произнести вслух то, что уже невозможно было скрыть, как ни пытайся.       — Гарри, подожди, пожалуйста, — неуверенно пробормотала Грейнджер, поднимая руку с газетой вверх. — Нам нужно тебе кое-что сказать.       Гарри перевёл недоумевающий взгляд с Гермионы на Рона, затем на Артура, потом вновь посмотрел на девушку, и улыбка окончательно исчезла с его лица, оставляя после себя только нарастающую настороженность, тревогу и странное предчувствие беды. Он больше не тянулся к газете, не пытался шутить, не спрашивал ничего, — лишь сидел неподвижно, ощущая, как где-то глубоко в груди неумолимо начинает стягиваться неприятный холодный узел, заставляя желудок болезненно сжиматься, а дыхание замереть.       Артур тяжело выдохнул, медленно возвращаясь к столу — шаги его прозвучали неожиданно громко, половицы жалобно заскрипели под тяжестью тела, а усталое лицо, и без того побледневшее за последние сутки, сейчас казалось серым, с блеклой россыпью веснушек. Он машинально сунул руки в карманы потёртого толстого жакета, большими пальцами беспокойно отбивая какой-то бессмысленный ритм по ткани.       — Так получилось, Гарри… — Неуверенно начал он, не сразу находя в себе силы поднять на него взгляд. — В ночь с тридцать первого октября на первое ноября… в Малфой-мэноре погибли Люциус и Нарцисса Малфой.       Гарри сперва показалось, будто он неправильно услышал сказанные слова — он молча смотрел на Артура, не мигая, несколько долгих секунд, чувствуя, как смысл услышанного будто бы намеренно ускользает от него. Он различал каждое слово, понимал их как по отдельности, так и вместе, без труда складывал в предложение, но само предложение попросту не усваивалось в его голове. Люциус и Нарцисса Малфой погибли? Верные сторонники Воландеморта? Люди, которые постоянно находились рядом с ним? Почему? Почему именно они?       Мысль оборвалась сама собой, потому что почти сразу вслед за ней пришло острое осознание, чьи именно это родители. Драко.       Холод с такой силой ударил ему под кожу, что Гарри непроизвольно вздрогнул. Он почувствовал, как ледяная дрожь моментально поползла вдоль позвоночника, расползаясь по плечам, грудной клетке, рукам, добираясь до самых кончиков пальцев, заставляя их едва заметно задрожать. Сердце пропустило сначала один тяжёлый удар, потом второй, потом третий и замерло; в голове вдруг стало до странности пусто. Не было больше ни Люциуса, ни Нарциссы, ни разговора за этим столом, как и присутствующих, — остался только один громкий вопрос, настолько страшный и пугающий, что ему даже пришлось подобраться на стуле.       Где Драко?       Он судорожно вдохнул, собираясь открыть рот, но вместо слов из пересохшего горла вырвался лишь хриплый сдавленный выдох. Гермиона, заметив это раньше остальных, нервно сжала губы, после чего медленно отняла от груди смятый выпуск «Ежедневного пророка», стараясь хотя бы немного расправить пальцами измятые страницы. Бумага тихо зашелестела, после чего она осторожно положила её перед Гарри, заведомо боясь его реакции.       Поттер опустил взгляд и сначала заметил только колдографию на первой полосе, и уголок его губ едва ли не дёрнулся в слабой улыбке — даже небрежная чёрно-белая печать, размытые притуплённые краски и многочисленные заломы бумаги не смогли стереть с лица Драко привычную холодную надменность. Серые глаза всё так же смотрели чуть исподлобья с раздражающим вызовом, а губы были презрительно поджаты. Дрожащими пальцами он чуть коснулся колдофото, проводя ими вдоль лица блондина. Но внезапно взгляд упал на строчки ниже:       «Нежелательное лицо номер два»       Артур молчал ещё несколько секунд, позволяя ему дочитать всё до конца, после чего через силу продолжил:       — Я почти уверен, что Драко сейчас жив, только потому что достаточно многое знает. Тот-Чьё-Имя-Нельзя-Называть не стал бы избавляться от него сразу. Только если чуть позже.       Мистер Уизли поспешно сомкнул губы и торопливо отвернулся, прошествовал обратно к окну, не в силах смотреть на поникшие лица ребят, а в особенности на разложенную на столе газету.       — И если… если им всё-таки удалось добиться от него того, что было нужно… — Голос Гермионы чуть дрогнул, но она всё равно заставил себя договорить до конца, втянув приоткрытыми губами воздух, — …тогда, Гарри… вполне возможно, что Драко больше не будет.       Поттер медленно перевёл взгляд на подругу, оторопело моргнув, будто не до конца понял, что именно только что услышал. Несколько секунд он вообще не двигался, лишь смотрел на неё пустым, не моргающим взглядом, пока пальцы, лежавшие на раскрытой газете, сами собой не начали медленно сжиматься. Бумага жалобно захрустела под его рукой, смялась сильнее, разорвалась ровно по жирному заголовку с обещанием десяти тысяч галлеонов за поимку Малфоя, но Гарри этого даже не заметил, продолжая всё сильнее вдавливать ладонь в тонкие страницы.       И раздражённо дёрнулся, резко откидываясь на спинку старого деревянного стула, так что тот протяжно скрипнул под его весом. Только теперь он почувствовал, как тёплые пальцы Джинни всё это время лежали на лакированной древесине прямо за его плечами. Девушка словно уже собиралась положить ладонь ему на плечо, но в последний момент передумала.       Гарри даже не попытался ничего ответить, продолжая смотреть на измятую газету, надеясь что она вот-вот деформируется прямо у него на глазах, словно строчки неожиданно расплывутся, поменяются местами, исчезнут, и вся эта нелепая, отвратительная новость рассыплется так же легко, как разорвалась тонкая газетная бумага под его пальцами. Внутри него внезапно не происходило ровным счётом ничего — ни боли, ни страха, ни даже отчаяния.       Они ведь все — Рон, Гермиона, мистер Уизли, Джинни и остальные, — не знали об их отношениях. Не знали, что все последние три года, сколько бы ни проходило дней, недель или месяцев, сколько бы ночей он не проводил в поисках крестражей прежде, промерзая до костей в сырой палатке посреди бесконечных лесов, пустошей и заснеженных холмов, где ветер не затихал ни на минуту, а дождь, казалось, никогда не просыхал на одежде и коже, где каждый следующий рассвет вполне мог оказаться последним, если их поймают; он упрямо держался за одну-единственную мысль в своей голове, такую нелепую и детскую, что сам над собой иногда мысленно усмехался.       Вернуться, просто, ради Мерлина, вернуться. Вернуться и найти Драко, не взирая на обстоятельства войны, схватить его за худые плечи, прижать к себе так крепко, чтобы тот обязательно возмутился, начал раздражённо вырываться, обозвал его идиотом, а потом всё равно остался стоять в этих объятиях, уложив голову на его плечо. И если после всей этой бесконечной войны, судьба всё же позволит им обоим выжить, — больше никогда и ни при каких обстоятельствах не отпускать его далеко от себя.       Эта мысль жила в нём удивительно долго, гораздо дольше, чем он мог бы себе признать.       И эта его любовь, давно почерневшая по краям, словно старый пергамент, медленно тлеющий в огне, жила в нём те самые три года, начиная ещё с шестого курса, с тех самых дней, когда они оба неожиданно увидели друг друга без привычных масок, когда Гарри впервые рискнул сделать шаг навстречу человеку, которому доверять было нельзя, когда, вопреки здравому смыслу рассказал ему о крестражах, сознательно позволив узнать то, что непременно должно было оказаться у Воландеморта, потому что иначе вся их затея попросту не имела бы смысла.       И ничего похожего ни к кому он прежде не испытывал.       Любовь к Чжоу когда-то казалась ему похожей на первую весну: лёгкой, осторожной, полной смущённых взглядов, дрожащих прикосновений, неловких поцелуев и распускающихся цветов, которые так легко сорвать неосторожным движением. Чувства к Джинни же вспыхнули иначе — ярко, стремительно, словно первый полёт на новой метле, когда ветер режет лицо, кровь шумит в висках, сердце переполняет восторг от скорости, а пальцы сжимают гладкое древко. И потухли так же резко, как сбрасывает скорость та самая метла уже перед самой посадкой.       Но Драко…       Драко никогда не был похож ни на что из этого — любить его оказалось всё равно что долго смотреть в бездонную червоточину, прекрасно понимая, что больше никогда не сумеешь отвести взгляд, потому что день за днём она будет медленно расползаться густой чернотой, стирая привычные очертания вещей, пожирая расстояния, цвета, лица, пока в какой-то момент не останется ничего вокруг, кроме непроглядной тьмы. И чем дольше Гарри пытался убедить себя, будто всё ещё способен отвернуться, тем глубже эта чёрная бездна медленно затягивала его внутрь, лишая возможности выбраться обратно. У этой темноты не существовало ни начала, за которое можно было бы ухватиться, ни конца, обещающего однажды облегчение.       Гарри никогда не говорил себе вслух, что живёт ради Малфоя, просто однажды оказалось, что жить без мысли о нём, без него самого стало невозможно. И теперь кто-то совершенно спокойно предлагал представить ему мир, в котором Драко больше не существует — рассуждая о его смерти так, будто речь шла о человеке, которого можно потерять. Поттер же вдруг с осознанной ясностью пришёл к тому, что давно перестал воспринимать Малфоя как кого-то отдельного от себя — многое внутри оказалось намертво связано с ним, многое держалось исключительно на мысли, что где-то, вопреки всему происходящему, Драко всё ещё дышит.       Потому что если его действительно больше нет — тогда всё то, к чему Гарри упрямо шёл эти долгие годы, переставало иметь хоть какой-то смысл.       — Не смейте хоронить его раньше времени, — наконец отозвался Гарри после долгого молчания.       Он по-прежнему сидел, откинувшись на спинку старого стула, чувствуя совсем рядом тепло пальцев Джинни, лежавших на дереве за его плечами, однако где-то внутри него всё сильнее крепло совершенно другое, гораздо более страшное ощущение — если Драко действительно больше нет, то вместе с ним исчезнет какая-то огромная часть его самого. Он медленно поднял глаза на сидевших напротив людей, заставляя себя выдержать их взгляды, и негромко, но уже гораздо твёрже продолжил:       — Драко один из лучших окклюментов, которых я когда-либо встречал. Он скорее позволит разорвать себе голову, чем добровольно отдаст то, что им нужно. Так что избавьте меня от этих жалостливых речей и сомнений на его счёт.       Гермиона шумно втянула воздух, резко отвернувшись к окну, словно несколько секунд пыталась заставить себя промолчать, но раздражение, страх, усталость и бессонные ночи уже давно связались внутри неё в один огромный клубок, который теперь невозможно было удержать и распутать. Последние недели они с Гарри перестали понимать друг друга, и каждая новая их беседа или короткий разговор неизбежно превращались в спор, потому что Поттер упрямо шёл против её принципов и взглядов, желая поступать по-своему, словно собственная жизнь не стоила абсолютно ничего. А она наоборот всё сильнее пыталась удержать его рядом, прекрасно понимая цену каждого необдуманного поступка. Он хотел действовать, рвался наружу, искал любую возможность вмешаться, сорваться, что-то изменить, потому что даже простое ожидание убивало его изнутри, а она каждый раз вставала у него на пути, запрещала, убеждала, настаивала и повышала голос, постоянно выходя из себя.       Пожалуй, из всех сидящих за этим столом именно Гермиона лучше остальных понимала, что значит просыпаться каждое утро с мыслью, что где-то по всей стране твоё имя напечатано на пергаменте и развешено на самых видных местах с обещанием награды за твою голову. Уже несколько лет она сама находилась в числе самых разыскиваемых людей Британии, и причиной тому были не только дружба с Гарри Поттером и участие в Ордене Феникса, но и сама её кровь, одно существование которой Пожиратели считали наказуемым.       Наконец Гермиона резко повернулась обратно, прижав к груди скрещённые руки, и голос её сорвался и задрожал значительно раньше, чем она успела закончить первую фразу.       — Каким бы сильным окклюментом он ни был, Гарри, посмотри наконец правде в глаза, — произнесла она с плохо скрываемым отчаянием и долей паники. — Ты так уверен в нём, как будто там против него всего лишь один человек, словно ему достаточно просто закрыться у себя в голове.       Рон торопливо потянулся к ней, желая аккуратно дотронуться до женской руки, но Грейнджер только нервно дёрнулась в сторону, не поддаваясь ему и продолжая:       — Но там Тот-Чьё-Имя-Нельзя-Называть и Беллатриса Лестрейндж, и десятки других Пожирателей, которые всю свою жизнь только и делают, что ломают людям психику, пока от неё не останется ничего! Они не остановятся через день, не остановятся через неделю, они будут делать это снова и снова, пока не добьются своего, пока не превратят его разум в бесконечную кашу, и тогда ему уже будет совершенно безразлично, кто он такой, как его зовут и зачем он вообще жил.       Гермиона снова отвернулась, вот только горечи в её словах меньше не стало; вцепившись пальцами в ткань своего свитера, она тяжело выдохнула:       — Если даже они не смогут заставить его говорить, то просто уничтожат его сознание, Гарри, полностью уничтожат, и тогда… тогда он станет таким же… — Она на секунду запнулась, специально не поворачиваясь к другу лицом и всё же постаралась закончить. — Таким же, как Долгопупсы — будет раздавать цветные фантики и улыбаться плакатам не стене.       В зелёных глазах не осталось ни прежней усталости, ни растерянности от сказанных в порыве слов, — только вспыхнувшая мгновенно ярость. Жёлтый свет масляной лампы мягко лёг на его лицо, выхватывая напряжённую линию подбородка, крепко сжатые челюсти, выступившие желваки и тонкую складку между нахмуренными бровями, отчего выражение его лица стало неожиданно жёстким и практически незнакомым.       Несколько долгих секунд Гарри просто смотрел на Гермиону, будто действительно пытался подобрать хоть какие-то слова, способные не ранить её в ответ так же больно, как только что ранили его самого её слова, но очень быстро понял всю бессмысленность подобных попыток. Лицо его медленно застыло, мышцы заходили под кожей, а взгляд стал каким-то странно пустым. Он резко опустил глаза обратно к смятому «Пророку», и только тогда стало заметно, как едва заметно дрожат его пальцы. Не торопясь, с аккуратной сосредоточенностью, он подцепил ногтем край первой полосы и принялся отделять колдографию Драко от газетного листа, разрывая плотную помятую бумагу.       — Спасибо, — тихо выплюнул он, не поднимая головы, позволяя сухому шороху рвущейся бумаги заполнить затянувшуюся тишину. — Именно этого мне сейчас и не хватало.       Он провёл большим пальцем по плохо отпечатанному лицу Драко, машинально разглаживая загнувшийся уголок, и на короткое мгновение задержался на серых глазах, смотревших на него с этой дешёвой газетной бумаги всё с тем же высокомерным выражением.       — Ты всегда находишь самые правильные слова, Гермиона, — продолжил он, не поднимая головы. — Особенно когда человеку отчаянно нужна хоть какая-нибудь надежда. Кажется, тебе уже недостаточно просто со мной не соглашаться и спорить, теперь тебе обязательно нужно заранее убедить меня, что всё обречено.       Гермиона застыла, продолжая внимательно смотреть на его опущенное лицо, будто пыталась прочитать мысли, которые он так старательно скрывал, однако чем дольше длилось это молчание, тем яснее она понимала, что перед ней сейчас уже не тот Гарри, которого можно было переубедить несколькими разумными доводами. Остальные благоразумно предпочли не вмешиваться, давно усвоив простую истину, — если между этими двумя вспыхивал очередной спор, вмешательство только подливало масла в огонь. Особенно хорошо это понимал Рон, который устало сидел напротив, растирая побелевшие костяшки собственных пальцев, прекрасно чувствуя, как напряжение в комнате только нарастает.       Грейнджер шумно выдохнула, словно попыталась в очередной раз заставить себя промолчать, однако бессонные ночи, постоянный страх, накопившееся раздражение и необходимость думать за всех окончательно пересилили здравый смысл:       — Потому что иногда, Гарри, ты действительно начинаешь жить в каком-то мире, которого больше не существует, — выговорила она уже значительно жёстче, опуская ладонь на стол и нервно отбивая пальцами дробный ритм по потёртой деревянной столешнице. — Ты придумываешь себе варианты спасения там, где их уже нет, хватаешься за любую возможность только потому, что тебе страшно признать очевидное. Всех, кто становится неудобным — убивают. Всех. Если они поймут, что не смогут ничего добиться от Драко, если поймут, что он действительно не заговорит… ты серьёзно считаешь, что после этого они просто разведут руками и отпустят его восвояси?       Она говорила всё быстрее и громче, не замечая, как собственный голос начинает дрожать от переполнявших её эмоций. Рон ещё сильнее напрягся, бросая беспокойные взгляды то на Гарри, то на Гермиону, а Артур осторожно положил ладонь ей на плечо, надеясь хотя бы немного её успокоить, однако девушка лишь резко дёрнулась, стряхивая его руку.       — Всё твоё представление о войне существует только здесь, — она коротко постучала согнутым пальцем по собственной голове, — потому что тебе всё ещё хочется верить, будто всегда найдётся какой-то выход, какая-нибудь последняя возможность всех спасти, но стоит открыть любой выпуск «Пророка», посмотреть список погибших, перечитать некрологи за последний месяц, и становится совершенно ясно, что непростительные не спрашивают, талантливый перед ней волшебник или ребёнок, чистокровный или маглорождённый, сильный окклюмент или нет. Умирают все подряд, Гарри. Все подряд, без исключений.       Последние слова прозвучали почти как сорванный крик. Что-то внутри Гарри, державшееся исключительно на одном упрямстве, наконец не выдержало — он вскочил так стремительно, что старый деревянный стул с громким скрежетом отлетел назад, проехал несколько футов по полу и с тяжёлым грохотом перевернулся, ударившись ножками о доски. Джинни, не ожидавшая настолько резкого движения, невольно отшатнулась в сторону, едва не потеряв равновесие, Артур тут же поднял руку, словно надеясь одним жестом остановить надвигающуюся бурю, а Рон уже привстал, совершенно не понимая, кого из них сейчас следует успокоить первым.       — Отлично, — процедил сквозь зубы Гарри, чувствуя, как ярость начинает душить его сильнее любого страха. — Просто замечательно. Раз уж вы все настолько уверены, что он обречён, тогда я сам отправлюсь в Малфой-мэнор.       Грейнджер широко распахнула глаза и открыла рот, но не успела:       — Им ведь нужен не Драко, им нужен я. — Упорно доказывал Поттер. — Если кто-то и должен оказаться у них в руках, если кем-то вообще имеет смысл рисковать, то это должен быть я, а не он.       — Ты крестраж, Гарри! — Испуганно взвизгнула Гермиона, вскакивая со своего места. Лицо её вспыхнуло, грудь тяжело вздымалась от сбившегося дыхания, а в глазах не было ни раздражения, ни злости, только постепенно нарастающий страх. — Ты вообще слышишь себя?! Именно этого он и добивается! Чтобы ты перестал думать и побежал к нему сам!       Артур и Джинни одновременно непонимающе посмотрели на Гермиону, не сразу улавливая смысл сорвавшихся с её губ слов, и в комнате на несколько долгих секунд повисло молчание, что даже стало слышно, как за окном ветер царапал голые ветви о стекло, а где-то в глубине старого дома тихо поскрипывали рассохшиеся половицы. Никто из них не произносил ни слова, однако одного этого вопросительного настороженного взгляда Артура оказалось достаточно, чтобы Гермиона мгновенно осознала собственную ошибку — сказала вслух то, что никогда, ни при каких обстоятельствах не должно было прозвучать в присутствии лишних людей.       О существовании такого тёмного артефакта, как крестража — знали лишь немногие, и ещё меньше людей были посвящены в то, что одним из них являлся сам Гарри. Кроме него самого об этом знали лишь Рон, Гермиона, Драко и Ремус Люпин. Ремус оказался единственным человеком из старшего поколения, которому Поттер решил доверить страшную правду не потому что был обязан, а потому что именно рядом с ним впервые почувствовал себя не Избранным, не символом войны, не мальчиком, вокруг которого вьётся популярность, а самым обычным человеком, которому тоже иногда становилось страшно. Именно по этой простой причине мужчина запрещал Гарри покидать пределы дома на площади Гриммо, каждый раз повторяя одно и то же, прекрасно понимая, что если Поттер попадёт в руки Пожирателей, то последствия окажутся куда страшнее простой смерти.       И только Драко Гарри рассказал об этом совершенно сознательно, заранее просчитав все риски — он намеренно вложил эту информацию именно в его руки, буквально упрашивая его, чтобы однажды Малфой обязательно рассказал об этом Воландеморту. Это был риск, на который Гарри пошёл намеренно, принимая все возможные последствия, потому что тогда ему казалось, что именно так он сможет помочь Малфоям заслужить прощение Воландеморта.       Артур всё ещё молча переводил растерянный взгляд с девушки на Гарри, потом обратно, пытаясь понять, что именно сейчас произошло, почему Гермиона так резко осеклась, почему её лицо буквально за несколько секунд потеряло все краски, а сама она вдруг будто съёжилась, нервно опуская руки и начиная бессознательно теребить край собственного растянутого рукава. Кончики её пальцев заметно дрожали, дыхание стало быстрым, а взгляд упорно избегал встречаться с глазами мистера Уизли. Рон тоже застыл, крепко сжав зубы и едва заметно прикрывая глаза, понимая, что исправить уже ничего невозможно.       Сам Гарри ничего не говорил, хотя ещё несколько секунд назад в нём кипела злость, желание спорить, доказывать, стоять на своём, — но сейчас эти слова словно застряли где-то глубоко в горле. Он не стал оправдываться, не стал бросаться объяснениями, не стал пытаться сгладить ситуацию, только медленно поднял осуждающий взгляд на Гермиону, и этого оказалось достаточно, чтобы девушка мгновенно почувствовала тяжесть собственной глупости.       — Я… я не это имела в виду, — наконец выдавила Грейнджер, и голос её прозвучал куда рассеяннее, чем она хотела. Она беспомощно посмотрела на Рона, будто надеялась, что он поможет подобрать нужные слова, но тот лишь молча сидел на своём месте, сжимая пальцы в замок и избегая смотреть на кого-либо. Она снова нервно провела ладонью по краю рукава, цепляясь за ткань и торчащие нитки, прежде чем продолжить. — Я просто… мистер Уизли, это не то, о чём мы можем говорить вот так, при всех. Это касается только…       Она замолчала, потому что не могла подобрать достаточно безобидную формулировку. Гарри выпрямился и втянул воздух, и выражение его лица стало заметно жёстче — вся мягкость, если она вообще оставалась после последних новостей, исчезла окончательно. Он скрестил руки на груди и перебил подругу:       — Да, Гермиона, — спокойно и бесстрастно бросил он, — именно так. Это касается только нас троих.       Несколько секунд он просто стоял, глядя на неё, а потом резко отвернулся, будто больше не хотел продолжать этот разговор и в целом видеть Грейнджер.       — Может быть, в следующий раз ты сначала подумаешь, что именно говоришь, прежде чем бросаться такими вещами посреди комнаты, где тебя могут услышать люди.       Поттер подошёл к стулу, который всё ещё лежал на боку после его резкого движения, поднял его одной рукой и с глухим скрипом поставил обратно на место. Джинни тихо отступила в сторону, позволяя ему пройти, и за всё это время Гарри не посмотрел ни на неё, ни на Рона, ни на Артура, только на секунду задержал разочарованный взгляд на Гермионе.       А затем забрал со стола вырванную из газеты колдографию Драко, осторожно сжав её пальцами, после чего молча вышел из кухни, оставляя за собой неловкую напряжённую тишину.

***

      Плотные тяжёлые портьеры были наглухо задёрнуты, не оставляя ни единой щели, через которую в комнату мог бы просочиться хоть какой-нибудь свет с улицы. За ними существовал ноябрь, холод, ветер, дождь, беспрерывно бьющий по стеклу, но всё это осталось где-то по ту сторону ткани, окончательно отрезая его от мира. Здесь же царил тёмный полумрак, и даже массивные хрустальные люстры, свисавшие с высокого потолка, оставались мёртвыми, не зажигающимися вот уже который день. Вместо них на конце стола догорала одинокая свеча, неторопливо оплывая густым воском, который тяжёлыми белыми потёками стекал по стенкам подсвечника, медленно застывая уродливыми наростами. Запах горячего воска смешивался с терпкой гарью коптящегося фитиля, масла, расплавленного металлом подсвечника и сыростью дома.       Драко жадно и неспешно вдохнул, позволяя горячему воздуху наполнить лёгкие.       Тусклое дрожащее пламя едва дотягивалось до ближайших предметов, оставляя всё остальное тонуть в бесформенной черноте, и казалось, будто сама темнота медленно подползала всё ближе, осторожно пожирая комнату по кускам. Он различал лишь отдельные фрагменты — холодный каменный пол, на котором он лежал, где из-за ноябрьского сквозняка непрерывно перекатывался ледяной воздух, заставляя босые ступни почти неметь; высокий потолок, по которому беспокойно ползали длинные ломаные тени, бесконечно вытягиваясь и ломаясь при каждом колебании свечного огня; смутные силуэты мебели и тёмные углы. Иногда в этой темноте возникали лица, или ему так только казалось, — точно он не знал.       Он уже давно перестал различать, кто именно стоял рядом, не вслушивался в голоса, перестал понимать интонации, не пытался даже прислушаться, кто сейчас говорил, кто смеялся, кто задавал вопросы и кто произносил его имя. Все звуки постепенно смешались в один бесконечный затяжной шум, больше смахивающий на рой взволнованных веретенниц у своих улей. И иногда всерьёз ему казалось, что он и вовсе перестал понимать человеческую речь, выхватывая лишь отдельные слова, но теряя их смысл.       Драко снова втянул запах горячего воска.       Медленно, не понимая зачем и какой в этом смысл, он поднял руку к лицу, пытаясь рассмотреть её в дрожащем полумраке — пальцы долго не хотели становиться узнаваемыми. Сначала перед глазами возникло какое-то бесформенное светлое пятно, затем оно приобрело очертания ладони, но даже тогда ему показалось, что это чужая рука, случайно оказавшаяся перед его лицом, что кто-то другой протянул её нарочно, желая посмотреть, заметит ли он подмену.       Малфой долго всматривался: побелевшие до синевы пальцы непрерывно дрожали мелкой судорогой, суставы опухли, кожа на костяшках оказалась содрана до мяса, покрывшись густыми багровыми кровоподтёками; ладонь была исполосована глубокими полумесяцами собственных ногтей, засохшая кровь тянула кожу при каждом движении, а на месте трёх ногтей остались только воспалённые, почерневшие от запёкшейся крови лунки. Малфой смотрел на руку так, будто видел впервые, будто совершенно не понимал, каким образом вообще это могло принадлежать ему.       Сознание медленно растекалось в разные стороны, становясь неповоротливым, совершенно не поддающимся ему, словно кто-то внутри его головы непрерывно размешивал густую смолу, не позволяя ей загустеть. И понимание, что это всё-таки его собственные пальцы, приходило с большим запозданием, заставляя практически заново знакомиться с собственным телом.       Перед глазами всё сильнее дрожала мутная белесая пелена — он долго не мог понять, откуда она вообще взялась, пока не понял, что это слёзы. Плакал ли он всё это время, переставал ли вообще, или только собирался — этого, Драко, не помнил совершенно.       — Что-то Драко сегодня совсем не расположен к беседе.       Голос, растянувший слова где-то совсем рядом, прозвучал невнятно, сразу теряясь в пространстве. Кто-то рядом медленно прошёлся по каменному полу, тяжёлые каблуки глухо отозвались под сводами комнаты, затем раздался негромкий смешок, за которым последовал раздосадованный вздох, полный показного разочарования, словно присутствующих действительно огорчало то, что их пленник больше не способен их развлекать. И Малфой, наверное, попытался бы сморгнуть слёзы и прищуриться, посмотреть, кто именно снова стоит над ним, кто в который уже раз заносит палочку, кто говорит этим обиженным тоном, будто виноват он лишь в том, что слишком долго не оправдывает чужих ожиданий, однако последние остатки сил он растратил на разглядывание собственной ладони. Поэтому он лишь сильнее вжался лопатками в ледяной каменный пол, сам не замечая, как всё тело снова рефлекторно напряглось при виде палочки.       Самым мучительным за эти дни неожиданно оказалась вовсе не боль, а ожидание этой самой боли. За последние часы — а может быть, дни или недели, он давно потерял счёт времени, — Драко неожиданно понял одну страшную вещь: ожидание всегда оказывалось хуже самого круциатуса. Пока палочка ещё только поднималась, пока чьи-то губы медленно произносили первые слоги заклинания, пока красный отблеск ещё даже не успевал сорваться с самого кончика древка, внутри уже успевало всё умереть. Сознание заранее проживало каждую секунду будущей боли, снова и снова прокручивая её в памяти настолько подробно, что иногда ему казалось, будто он и в правду начинает испытывать боль намного раньше, чем она действительно его настигает.       Поэтому он понял всё гораздо раньше, чем комнату на короткое мгновение прорезала алая вспышка. Этот всплеск света оказался настолько ярким после бесконечного полумрака, что глаза успели выхватить лишь беспорядочные клочья окружающего мира — тяжёлые золочёные рамы портретов, чьи лица он уже давно перестал различать, массивный каменный камин, уходящий куда-то вверх, высокие напольные торшеры, чьи длинные тени бесконечно ползали по стенам, а затем всё так же стремительно тонуло во мраке.       Круциатус ударил прямо в грудь.       Первые несколько секунд ему всегда казалось, будто внутри рёбер стремительно разрастаются и смыкаются раскалённые железные прутья, с каждым вдохом стягивая грудную клетку всё сильнее, пока лёгкие не лопнут под этим натиском. Драко автоматически начал считать, сам уже не понимая, зачем продолжает это делать, — две секунды, одиннадцать, четыре, — потому что цифры, беспорядочно разбросанные, оставались последней вещью, которые он почему-то помнил. А потом боль переставала подчиняться каким-либо законам, вытесняя из головы всё лишнее.       Она словно и вовсе перестала быть физическим ощущением, — казалось, будто чьи-то невидимые обжигающие руки проникали под кожу, медленно перебирали мышцы, осторожно отделяли их от костей, выворачивали сухожилия, проверяя на прочность каждый нерв, каждую связку, каждую клетку его тела, не торопясь и наслаждаясь самим процессом, а потом просто разом скручивая его полностью. Не оставалось ни единого места, которое бы не принадлежало бы этой боли, которое не ломалось и не трескалось под её весом. Она ползла по позвоночнику, втекала в зубы, забиралась под ногти, в глазницы, под язык, в лёгкие, в сердце, между пальцев, будто человеческое тело внезапно оказалось маленьким, чтобы достаточно вместить её целиком.       Он перекатился набок, судорожно прижимая ладони к лицу, с такой силой вдавливая пальцы в собственные глаза, словно всерьёз боялся, что сейчас они попросту не выдержат и лопнут под этим давлением, а затем ткнулся раскалённым лбом в холодный камень пола, чувствуя, как ледяная поверхность совершенно бессмысленно пытается отнять хотя бы часть окутавшего его жара.       Драко всё ещё пытался сопротивляться, сам не понимая зачем.       Боль медленно растекалась по телу, словно густой горячий мёд, случайно опрокинутый на бок — липла к каждой мышце, к каждому суставу, заполняла собой всё пространство внутри человека, становясь тяжелее, сильнее, грубее, пока не превращала тебя самого в её продолжение, сводя судорогой каждую мышцу. А потом происходило нечто совершенно иное, что-то, для чего человеческий язык вообще не придумал слов.       Будто где-то высоко над головой внезапно раскрывалось бесконечное чёрное ночное небо, настолько огромное, что оно поглощало собою весь мир целиком, и посреди этой бездонной темноты неподвижно висела одна-единственная птица. Совершенно чёрная, несуразно огромная, что ни летела, ни двигалась, ни издавала звуков, — а просто беспомощно повисла в воздухе, раскинув широкие крылья.       Потом внутри него что-то резко выворачивалось вопреки этому бескрайнему чёрному полотну неба, так резко, словно само пространство переломилось пополам — птица мгновенно белела, но уже через секунду снова становилась чёрной, потом опять белой. И ещё. И ещё. Чёрная. Белая. Чёрная. Белая. Чёрная. Без всякой закономерности, без начала и конца, пока он окончательно не переставал понимать, какой цвет настоящий, а какой рождается только в воспалённом сознании; птица ли это вообще, и раскинутое небо ли над ним или тёмный замутнённый потолок. Проходило ещё несколько мучительно долгих мгновений — или часов, или дней, или лет, — и птица вдруг каждый раз начинала одинаково рассыпаться.       Её силуэт осыпался сотнями новых силуэтов: сначала их становилось две, потом пять, потом десятки, потом сотни, и в итоге тысячи. Они бесшумно отделялись друг от друга, множились, расползались по небу густой живой чернотой, пока весь этот бесконечный мрак не превращался в одно огромное колышущееся крыло, непрерывно хлопающее где-то над его головой.       И чем дольше он смотрел на этот бесконечный рой чёрных птиц, мечущихся в совершенно обезумевшем небе, сталкивающихся друг с другом, рвущих собственные крылья, захлёбывающихся в собственном истошном крике, полном боли, ужаса и какой-то животной беспомощности, тем отчётливее переставал понимать самое главное — кто именно сейчас лежит, скорчившись на ледяном полу этого дома: Драко Малфой или одна из этих бесчисленных птиц.       Круциатус оборвался так же внезапно, как и всегда обрывался, будто кто-то одним движением выдернул из его тела всю волю и последние остатки сил, позволяя безвольно обмякнуть на полу. Однако облегчения это так и не приносило. Наоборот, после боли наступала такая глубокая зыбкая пустота, что он готов был в неё провалиться, лишь бы хоть одно ощущение продолжалось дальше, а какое — уже неважно. Казалось, вместе с заклинанием из него выдрали что-то ещё, гораздо глубже плоти, будто содрали полностью кожу с костями.       Драко отнял ладони от лица, чувствуя, как всё тело продолжает мелко, судорожно дрожать, уже не разбирая, откуда именно идёт эта дрожь — от пережитого круциатуса, от промозглого каменного пола, вытягивающего из него последние остатки тепла, от страха или от понимания, что всё происходящее ещё даже не приблизилось к своему концу. На ладонях, в которые он снова впивался оставшимися ногтями, кровь смешалась со слезами, и каждая свежая капля, попадая в разорванные ссадины, отзывалась неприятным пульсирующим жжением. Он с каким-то тупым, бессмысленным упорством пытался сфокусироваться на собственных руках, но слёзы продолжали собираться на светлых ресницах, становились всё крупнее, медленно срывались вниз и с тихим влажным стуком разбивались о кровавые ладони.       Передышки, как и всегда, ему не дали — воздух над его головой едва заметно дрогнул, немного исказился, и бесцветная магия коснулась его висков. Легилименция.       Она всегда приходила сразу после круциатуса, пока тело всё ещё продолжало помнить боль, мышцы непроизвольно вздрагивали, дыхание срывалось само собой, а сознание барахталось где-то между настоящим потолком и тем безумным небом, заполненным чёрными птицами. Именно тогда они и лезли в его голову, прекрасно понимая, что разбитый человек защищается гораздо хуже.       Но они довольно крупно ошибались — Драко никогда не позволял себе переставать строить защиту; даже тогда, когда собственное тело уже переставало ему принадлежать, когда заклинание выворачивало его сознание так же безжалостно, как боль выворачивает мышцы и суставы, даже тогда, когда хотелось только одного — перестать существовать хотя бы на несколько секунд, лишь бы больше ничего не чувствовать, — где-то в самой глубине его разума продолжал существовать тот самый упрямый, нечеловеческий механизм окклюменции, который он годами вытачивал внутри себя. Пока всё остальное рушилось, ломалось и рассыпалось в пыль, он продолжал укладывать один тяжёлый камень поверх другого, возводя вокруг собственной памяти исполинскую глухую крепость.       И чужой разум не просто касался его сознания — он ломился внутрь с расчётливой яростью, ощупывал каждую грань этой каменной громады, искал малейшую трещину, малейший зазор между плитами с такой настойчивостью, что Драко начинал чувствовать эту злость почти как собственную. Она давила, скреблась, царапалась, медленно вгрызалась в гранит его защиты, не позволяя себе ни секунды терпения.       Но Малфой продолжал удерживать её, продолжал, несмотря на то, что ноги уже давно перестали чувствовать холод, став тяжёлыми, залитыми свинцом; несмотря на то, что разбитые ладони вновь вспыхнули огнём от того, что он их царапал, а боль пульсирующими волнами прокатывалась по всему телу, каждый раз пытаясь выбить остатки концентрации. Он держал этот каменный мир внутри себя с отчаянием, не позволяя никому увидеть Гриммо, лица людей, доверивших ему собственные жизни, собрания Ордена, их планы, разговоры, имена, Гарри Поттера.       На какую-то короткую, совершенно нелепую долю секунды мысль неожиданно оступилась: кто вообще такой Гарри Поттер? Почему это имя снова и снова возникает перед ним? Почему именно его он закрывает с таким отчаянием, будто за ним спрятано нечто гораздо более ценное, чем вся эта война? Ответа никогда не было.       Именно поэтому он продолжал защищать его ещё яростнее, потому что чувствовал: если хоть одна чужая рука сумеет добраться туда, за этот каменный заслон, всё закончится быстрее, чем окончательно стихнет боль после очередного круцио.       Легилименция становилась всё грубее, теперь она уже не пыталась осторожно искать лазейки — она била в защиту снова и снова, тяжело и размеренно, как железный таран, и каждый такой удар отдавался внутри головы новой вспышкой боли. Виски стягивало так сильно, будто вокруг черепа медленно затянули металлическую удавку; затылок пульсировал раскалёнными толчками, а зрение начинало темнеть по краям.       И внезапно, где-то глубоко внутри собственного сознания, Драко услышал глухой скрежет — под толщей гранитных плит, что он возводил, одна из глыб едва заметно дрогнула, по её поверхности медленно поползла тонкая светлая трещина, и несколько крошечных каменных осколков, не выдержав чужого напора, бесшумно осыпались вниз. Сознание трещало.       — Так что же в нём такого особенного, Драко, — произнёс всё тот же спокойный голос, нарушая затянувшуюся тишину, пока остатки легилименции неохотно покидали его голову. — Что постоянно заставляет тебя защищать его с таким отчаянием?       Заклинание окончательно ослабло и ушло, но вместо него наступил поглощающий ужас. Воландеморт, разумеется, не почувствовал того короткого, незаметного надлома, не услышал тихого каменного скрежета, не увидел, как одна плита внутри головы Драко впервые за долгие дни пыток дрогнула под чужим натиском. Однако сам Драко ощутил её всем телом — он широко распахнул глаза, тупо уставившись в каменный пол прямо перед собой, где в свете одинокой свечи медленно дрожали его собственные слёзы, срываясь с ресниц и разбиваясь о холодный камень. И впервые за всё это время испугался не новой боли, не смерти, которая давно уже ходила где-то совсем рядом, а того, что конец его окклюменции оказался гораздо ближе, чем он мог себе подумать.       Ещё немного, совсем немного давления, и эта стена рухнет.       — Поэтому ты и рассказал мне, что Поттер является крестражем? — С едва уловимой насмешкой продолжил Воландеморт, расхаживая вокруг него, и звук размеренных шагов сопровождался мягким шелестом тяжёлой мантии. — Понадеялся, что, узнав правду, я проявлю милосердие? Что оставлю его в живых исключительно потому что внутри него хранится часть моей собственной души? Какая удивительно трогательная предусмотрительность.       Он мягко усмехнулся, замерев на месте.       — Или всё гораздо проще? — Голос его стал почти задумчивым, будто он действительно перебирал возможные варианты исключительно ради собственного любопытства. — Любовь? Жалость? Дружба? Преданность? Желание однажды проснуться хорошим человеком? Забавно, должно быть, именно поэтому мне так трудно понять подобные чувства — ни одно из них мне никогда не было знакомо.       Драко не слышал его слов — они долетали до него отдельными обрывками, бессмысленными кусками предложений, исчезая быстрее, чем он успевал их осознать, потому что где-то глубоко внутри головы всё ещё продолжал звучать совсем другой звук — медленный, неразличимый треск собственной защиты. Ему казалось, будто теперь он слышит каждую новую трещину, чувствует, как где-то за толстыми каменными плитами начинает осыпаться пыль, и именно это дурное предчувствие постепенно сводило его с ума. Он не выдержит, он попросту не выдержит.       Неожиданно чьи-то пальцы грубо впились ему в лицо, резко сжав скулы с такой силой, что кожа болезненно натянулась на костях, а голову буквально рывком подняли вверх. Драко коротко зажмурился от новой вспышки боли, чувствуя, как шершавая потрескавшаяся кожа чужой ладони царапает его щёку, и только спустя несколько секунд заставил себя открыть глаза, понимая, что сопротивляться этому уже попросту не осталось сил.       Сквозь мутную пелену слёз окружающий мир ещё долго не желал принимать привычные очертания, — лица расплывались, тени дрожали, пламя свечи медленно растекалось золотистым пятном вокруг. И только потом из этого бесформенного марева постепенно выступило знакомое бледное лицо Долохова.       Чёрные глаза внимательно изучали его, прищурившись с любопытством, в уголках губ дрожала плохо скрываемая улыбка. Морщины густой сеткой разбегались от глаз к вискам, глубоко залегали на лбу, делая его лицо ещё тяжелее, жёстче, грубее; а от самого мужчины настойчиво несло крепким табаком, отсыревшей мантией и старым закопчённым дымом.       Пальцы на лице Драко сжались ещё сильнее, так сильно, что скулы болезненно заныли. Внезапно Антонин медленно провёл большим пальцем по его щеке, размазывая остатки слёз по коже, задерживаясь на выступающей скуле, ощущая под ней напряжённые мышцы челюсти, а затем, даже не отводя взгляда от измученного лица Малфоя, негромко произнёс, обращаясь уже куда-то за его спину:       — Лорд, по-моему, сегодня мы всё-таки перестарались.       В комнате повисла короткая пауза, Воландеморт некоторое время никак не отвечал. Он ещё несколько долгих секунд неподвижно стоял над Драко, бесстрастно рассматривая худое дрожащее тело. Затем медленно отвернулся, неторопливо прошёл через комнату, и мягкий шелест тяжёлой чёрной мантии почти растворился в полумраке гостиной. Кожа старого дивана протяжно скрипнула под его весом, когда он опустился на него, закинув ногу на ногу, положил палочку на подлокотник и устало прикрыл веки.       — Отведи его обратно, — наконец негромко скомандовал он, махнув рукой. — Пусть придёт в себя, а завтра мы продолжим.       Антонин лишь коротко кивнул, и, ни сказав ни слова, он грубо ухватил Драко под плечо и одним сильным рывком поставил его на ноги, хотя назвать это «поставил» было бы слишком громко. Ноги Малфоя тут же подкосились, колени дрогнули, тело беспомощно осело вперёд, и лишь чужая рука, крепко сжимавшая его предплечье, не позволила ему снова рухнуть на пол. Он уже не чувствовал собственных ног, не помнил, как именно ступать по полу, не понимал, двигался ли он сам вообще когда-то или его попросту всегда волокли, прямо как сейчас. Всё тело теперь существовало отдельными островками боли.       — Даже стоять разучился, — с презрительным смешком бросил Долохов, без всякого труда удерживая его на весу. — Жалкое зрелище, Малфой.       Каждую ступень лестницы Драко ощущал скорее позвоночником, чем ногами — они спускались всё ниже, туда, где воздух становился влажнее, насыщеннее, гуще, где запах сырого камня постепенно перебивал запах поленьев из камина и плавленого свечного воска, а промозглый ноябрьский холод просачивался сквозь стены.       Именно здесь сознание неожиданно начало понемногу возвращаться и трезветь: острая боль постепенно отступала, превращаясь в тупую, вязкую ломоту, разлитую по всему телу. Содранные ладони нещадно жгло, нестерпимо пульсировали пальцы, на которых не хватало нескольких ногтей, тяжёлым молотом стучало в висках после грубой легилименции.       Металлический засов лязгнул так резко, что звук гулко разнёсся по всему подвалу. Человек, уже давно сидевший у противоположной стены, мгновенно поднял голову на раздавшийся звук — даже в полумраке было заметно, как он напрягся всем телом, пытаясь разглядеть, в каком именно состоянии привели блондина на этот раз. Его взгляд быстро скользнул по фигуре Долохова, затем остановился на не державшемся на ногах Драко, и на лице мелькнуло выражение, в котором смешались тревога, обречённость и что-то похожее на ужас.       Антонин небрежно втолкнул Малфоя внутрь, позволив ему буквально сползти по стене вниз. Голова Драко бессильно откинулась назад, затылок с глухим стуком ударился о холодный камень, а глаза на несколько секунд сами собой закрылись, слипаясь из-за слёз. Долохов некоторое время молча разглядывал его сверху-вниз, а потом неспешно присел перед ним на корточки, упираясь локтем в собственное колено и криво усмехаясь:       — Ну что, наследничек, совсем развалился? — Ласково поинтересовался он, хотя в голосе звучала одна сплошная издёвка. — А ведь это только начало. Ты даже не представляешь, сколько всего интересного Лорд приготовил лично для тебя.       Драко медленно открыл глаза и перед ним вновь оказалось всё то же лицо — жёсткое, иссечённое мелкими морщинами, с прищуренными тёмными глазами, в которых постоянно жила какая-то неприятная насмешка. Блондин лишь отстранённо моргнул; светлые волосы беспорядочно прилипли ко лбу, на щеках тянулись уже высохшие дорожки слёз, искусанные губы покрылись тёмной коркой запёкшейся крови, а кожа настолько осунулась, что скулы казались невероятно острыми.       — Или уже начинаешь понимать? — Долохов наклонился ближе. — Слушай меня внимательно — чем быстрее перестанешь строить из себя преданного щенка Поттера, тем быстрее всё закончится.       Ответа он, разумеется, не дождался. Драко просто с бескрайней пустотой в серых глазах смотрел на него, лишь изредка моргая светлыми ресницами, борясь с желанием провалиться в отключку прямо в эту самую секунду.       — Ты сам всё это выбрал. Сам вытер ноги о свою фамилию, о своего отца, о мать, о весь свой род, а теперь сидишь и смотришь на меня так, будто тебя кто-то обманул. Нет, мальчишка, тебя никто не предавал. Это ты первым полез целоваться с врагами, а теперь удивляешься, что свои решили переломать тебе за это каждую кость.       Несколько секунд Долохов ещё смотрел на Драко, после чего медленно потянулся к внутреннему карману мантии, достал старую потёртую серебристую портсигару, щёлкнул крышкой и задумчиво покрутил её в пальцах.       — Хотя, знаешь… — Неожиданно пробормотал он, опустив взгляд на неподвижного Малфоя, доставая сигару и неторопливо устраивая её в уголке губ. — Даже будет жаль, если Лорд всё-таки тебя прикончит.       С этими словами Долохов неторопливо выпрямился во весь рост, лениво расправляя плечи так, будто за последние несколько часов устал вовсе не Драко, а он сам. Скрипнули тяжёлые сапоги по сырому камню, длинная полы мантии мазнули по полу, после чего мужчина снова сунул руку во внутренний карман, ещё раз раскрывая старую потёртую портсигару. Несколько секунд он задумчиво перебирал сигары пальцами, словно выбирал лучшую, затем вытащил ещё одну, покрутил между пальцами и неожиданно, без какого-либо предупреждения, небрежным движением бросил её прямо в сторону Малфоя.       Сигара, лениво перевернувшись в воздухе, тихо ударилась о его раскрытые ладони, безвольно лежавшие поверх коленей.       — На, — равнодушно хмыкнул Долохов. — Может, хоть почувствуешь себя повеселее.       Даже не дожидаясь какой-либо реакции, он уже отвернулся и прошествовал прочь, закусывая собственную сигару зубами, после чего тяжёлая металлическая дверь с привычным протяжным визгом закрылась за его спиной, ещё некоторое время продолжая дрожать на проржавевших петлях. Драко даже не проводил его взглядом, уставившись в то место, где только недавно было лицо мужчины.       За всё это время именно Долохов всегда приходил за ним. Именно он открывал дверь камеры, именно он молча тащил его наверх, именно он потом, спустя часы или целую вечность — Драко уже давно перестал различать эти понятия, — приносил обратно. В какой-то момент Малфой окончательно перестал считать, сколько раз поднимался наверх и сколько раз возвращался обратно. После шестого или седьмого раза цифры окончательно смешались между собой, а вслед за ними исчезло и ощущение времени, понимание, какое сегодня число, сколько прошло дней после смерти родителей, день сейчас или глубокая ночь, идёт ли за окнами дождь, продолжает ли опадать осенняя листва или землю уже давно укрыл снег.       Когда шаги Долохова окончательно растворились где-то далеко за каменными коридорами, Драко медленно опустил взгляд вниз, бессмысленно рассматривая сигару, продолжавшую лежать поперёк его ладоней. Он долго смотрел на неё, не моргая, пытаясь вспомнить, зачем люди курят, почему эта вещь должна была ему хоть чем-то помочь и для чего мужчина вообще решил оставить её именно ему. Сознание, всё ещё мутное после очередной легилименции и круциатуса, никак не складывало между собой причины и следствия, мысли продолжали разбегаться в разные стороны, не желая соединяться во что-то осмысленное. И спустя ещё несколько секунд он просто едва заметно шевельнул рукой.       Сигара медленно перекатилась по окровавленной ладони, соскользнула с пальцев и, ударившись о каменный пол, одиноко откатилась куда-то в сторону, остановившись возле стены.       — Я же говорил тебе, — донёсся негромкий голос из противоположного конца подвала, — если бы ты хоть иногда позволял себе нормально орать, то переносить боль стало бы значительно проще.       Драко повернул голову на звук, позволяя затёкшей шее болезненно хрустнуть, и только теперь окончательно расслабился, насколько вообще ещё был способен расслабляться человек после нескольких часов непрерывных пыток. Голова безвольно легла на холодную стену, веки тяжело приподнялись, а взгляд наконец добрался до одинокой фигуры, сидевшей напротив.       Свеча, закреплённая высоко на стене, дрожала от каждого сквозняка, бросая на лицо пленника рваные золотистые отблески, то полностью погружая его во тьму, то вновь вырывая из неё отдельные черты: широкие скулы, прямой нос, жёсткие русые волосы, падавшие на лоб, внимательные голубые глаза и чуть упрямо поджатые губы. Он сидел почти так же, как и всегда, прислонившись широкой спиной к сырой стене, одну ногу согнув в колене и небрежно уложив на неё локоть, а свободной рукой осторожно придерживал маленькую круглую канарейку, доверчиво устроившуюся у него на ладони. Жёлтая птица тихонько переступала тонкими лапками, время от времени касаясь крохотным клювом его пальцев.       О, Мерлин. Из всех людей, которых можно было встретить в подобном месте, судьба почему-то решила запереть его именно рядом с этим невозможным, несносным и отвратительным гриффиндорцем.       Кормак спокойно наблюдал за тем, как пухлая канарейка вновь недовольно клюнула его в подушечку пальца, будто требуя к себе внимания, и только после этого едва заметно усмехнулся одним уголком губ, рассеянно проведя большим пальцем по её крошечной голове, отчего птица довольно прикрыла глаза и тихо взъерошила перья. Лишь затем он снова поднял взгляд на Драко, внимательно рассматривая его лицо.       — Хотя, если разобраться, — протянул он, продолжая разговор, — мозгов тебе всегда немного не хватало, Малфой. Надо было брать пример с меня — я визжал так, что у них уши закладывало, материл их, пару раз даже пытался одному откусить руку, и, знаешь, довольно быстро им наскучил. Они ведь тоже люди, однообразие надоедает и им.       Драко молчал, вновь опуская глаза к собственным рукам, лежавшим поверх коленей. Побледневшие пальцы продолжало мелко трусить, дрожь проходила по ним бесконечными волнами, никак не желая стихать; кожа на костяшках давно содралась, запёкшаяся кровь въелась в каждую трещину, а три ногтевые пластины на одной руке и две на другой отсутствовали вовсе, оставляя после себя воспалённую багровую плоть, от которой даже сейчас тупыми толчками расходилась боль.       — Вот потому ты им так и интересен, — продолжал Маклагген, будто совершенно не замечая, что собеседник едва удерживается в сознании и не желает принимать участие в разговоре. Канарейка распушила крошечные крылья, тихонько чирикнула и одним коротким прыжком юркнула обратно к нему, скрываясь где-то в складках его одежды. — Ты им интересен, им нравится смотреть, как ты держишься за свою драгоценную гордость, нравится ждать, когда эта твоя ледяная физиономия наконец треснет и ты начнёшь скулить так же, как скулят все остальные.       Даже здесь, прикованный к стене, истощённый и уставший, Кормак каким-то необъяснимым образом умудрялся оставаться самим собой — самоуверенным, раздражающе разговорчивым, убеждённым, что давно раскусил и людей, и Пожирателей, и саму войну. Он говорил легко, беспечно, раздавал советы так, словно всё происходящее являлось лишь крайне неприятным недоразумением, которое можно пережить при достаточной доле здравого смысла. Драко никогда не общался с ним в школе, но и тех лет, проведённых в Хогвартсе, оказалось достаточно, чтобы понять одну простую вещь: Маклагген искренне верил, что способен понять и объяснить абсолютно всё.       Малфой долго молчал. Во рту его пересохло настолько сильно, что язык буквально ворочался в песку, губы болезненно натянулись, и, когда он всё же попытался заговорить, собственный голос показался ему жалким, сорванным и хриплым. Он медленно выдохнул, позволяя голове ещё сильнее опереться о ледяную стену, прикрыл глаза лишь на мгновение, а затем всё-таки тихо произнёс, не меняя выражения лица:       — Всё гораздо проще…       Слова дались Драко с таким трудом, будто язык и вовсе распух, прирос к нёбу и теперь каждое движение отзывалось тупой болью где-то глубоко в горле. Где-то под самым потолком лениво потрескивал фитиль единственной свечи, тонкая струйка дыма медленно поднималась вверх, растворяясь в сыром полумраке, а из глубины подвала продолжала размеренно капать вода в накопившуюся лужу.       — Я предатель.       Кормак медленно поднял голову, вопросительно вскинув бровь, после чего на его лице почти сразу появилась привычная насмешливая ухмылка, будто Малфой только что сообщил ему величайшую тайну, хотя она с самого начала лежала перед глазами настолько очевидно, что не заметить её мог разве что слепой. Он повёл плечом, устраиваясь удобнее у стены, позволил взгляду ещё раз скользнуть по закатанному рукаву рубашки Драко, по потемневшей Метке на бледной коже, по разбитым рукам, по осунувшемуся лицу, и только потом едва слышно хмыкнул, словно окончательно убедился в собственной правоте.       — Ну надо же, какая неожиданность, — протянул он. — А я-то уже начал переживать, что ты сюда случайно забрёл.       Драко даже не посмотрел на него, всё ещё бессмысленно разглядывая собственные ладони, словно надеялся однажды увидеть на них прежнюю кожу вместо кровавых полос, сорванных ногтей и вздувшихся суставов.       Кормак какое-то время молчал, продолжая свои наблюдения за ним, потом глубоко вздохнул и медленно заговорил снова, уже без прежней бравады.       — Вообще, знаешь, есть в этом какая-то странная закономерность, — продолжил он значительно спокойнее, машинально проводя большим пальцем по шершавому камню возле собственного плеча. — Когда рождаешься красивым, чистокровным, с многообещающей фамилией, с огромным домом и семейными портретами, очень быстро начинаешь верить, что каким-то образом на тебя действует совершенная неприкосновенность, будто существуют люди, которых война просто обязана обходить стороной.       Он говорил ровно, просто в очередной раз рассуждая вслух:       — Тебя с детства приглашают туда, куда не приглашают остальных, тебе улыбаются раньше, чем узнают твоё имя, потому что фамилия уже всё сказала за тебя, и в какой-то момент начинает казаться, что существует целый мир, в котором тебе ничего не грозит, потому что кто вообще рискнёт тронуть такого человека?       Драко медленно поднял серые, остекленевшие глаза, покрасневшие от бессонницы и бесконечных слёз, — они остановились на лице Маклаггена, и тот неожиданно выдержал этот взгляд без какой-либо насмешки.       — Когда всё это только началось, — негромко выдохнул Кормак, сцепляя пальцы на согнутом колене, — я был абсолютно уверен, что происходящее касается кого угодно, только не меня. Мой отец прекрасно ладил с Фаджем, дядя ездил на охоту уже с покойным Скримджером, дома регулярно бывал Пий Толстоватый, и я, как последний идиот, искренне верил, что подобных знакомств достаточно, чтобы пережить любую войну.       Он коротко усмехнулся и как-то слишком легко пожал плечами:       — А потом оказалось, что все эти знакомства стоят столько же, сколько не стоит даже прилипшая грязь на сапогах, потому что теперь я сижу в сыром подвале, прикованный к стене, жду, когда за мной придут в следующий раз, и прекрасно понимаю, что отсюда меня, скорее всего, вынесут уже ногами вперёд.       Последние слова он бросил равнодушно, однако губы всё равно сжались, а мышцы на скулах едва заметно дёрнулись, выдавая ту усталую злость, которую он из последних сил продолжал прятать за вечной иронией. Он вновь посмотрел на Драко долгим оценивающим взглядом, медленно кивнул куда-то в сторону его плеча, где под тонкой тканью рубашки угадывались очертания тела.       — И что в итоге мы получаем? — Поинтересовался Маклагген. — Здесь, в этом проклятом подвале, рядом со мной сидит ещё один чистокровный волшебник, сын одной из самых прежде влиятельных семей Британии, и он точно так же прикован к полу, точно так же захлёбывается собственными слезами, точно так же ждёт, когда его снова потащат наверх.       Кормак ненадолго замолчал, после чего тяжело выдохнул:       — Очень доходчивый урок для меня, — подытожил он. — Оказывается, неприкосновенных больше не существует, и в конечном итоге мы оба всё равно сдохнем здесь, как две никому не нужные дворняги.       Драко смотрел на Кормака, не сразу понимая, что тот уже давно закончил говорить. Сознание функционировало тяжело, будто всё в голове приходилось буквально вытаскивать из густой холодной трясины, а сил на это совершенно не оставалось. Ему казалось, что он уже давно перестал по-настоящему слушать окружающих, различать их голоса, улавливать смысл сказанного, однако сейчас, впервые за всё время, проведённое в этом подвале, — а сколько именно прошло времени, он уже совершенно не представлял, — слова Маклаггена всё-таки задели что-то внутри, оставляя после себя неприятный тяжёлый осадок. До этого Драко воспринимал его бесконечную болтовню лишь как очередной фоновый шум, такой же неотъемлемый, как капающая в дальнем углу вода, сквозняк, гуляющий по полу, или слабое потрескивание единственной свечи. Иногда ему даже казалось, что Кормак специально говорит без остановки только затем, чтобы окончательно не сойти с ума в этой тишине, и, признаться, Малфой не мог решить, что раздражает его сильнее — собственная боль или нескончаемый поток его слов. И всё же сейчас, впервые, действительно услышал его.       Он почти ничего не знал о том, почему Маклагген оказался здесь: не спрашивал, не интересовался, не вслушивался, не пытался заводить разговоров, потому что на любые разговоры у него попросту не хватало сил, да и они не спешили играть в друзей. Возможно, семья Кормака отказалась сотрудничать, и в качестве наказания у них забрали единственного сына. Причина могла быть какой угодно, их могло быть сотни, но Драко никогда их не выяснял. Да и сам Кормак, несмотря на свою невыносимую разговорчивость, удивительным образом никогда не рассказывал главного, говоря о чём угодно, но не об этом.       Впрочем, и самому Малфою редко удавалось приходить в себя настолько, чтобы вообще понимать происходящее вокруг. Большую часть времени он существовал где-то на самой границе сознания, проваливаясь то в боль, то в беспамятство, то в бесконечные круги собственных мыслей, которые неизменно возвращали его к одному и тому же — к матери, к отцу, к тому самому вечеру, после которого их больше не стало. Осознание их смерти так и не успело по-настоящему поселиться внутри него, оно только существовало напоминанием и холодным камнем лежало на груди. Но времени принять его, прожить или хотя бы попытаться осмыслить ему так никто и не давал — стоило только разуму хоть немного проясниться, ему перестать дрожать после очередного круциатуса, слезам высохнуть на щеках и дыханию стать чуть ровнее, как тяжёлая дверь снова открывалась с протяжным металлическим скрежетом, и за ним вновь приходили.       Наверное, именно поэтому он так отчаянно запрещал себе думать о Гарри.       Не потому, что не хотел, совсем наоборот, потому что стоило только этому имени случайно всплыть в голове, как вместе с ним поднималось всё остальное, то, что он с таким остервенением прятал за собственной окклюменцией. Он боялся даже ненадолго задержаться на этих мыслях, боялся позволить себе вспомнить зелёные глаза, тёплые ладони, привычку Поттера бессознательно касаться его руки, колена или плеча во время разговора, боялся вновь услышать его голос, вспомнить их последнюю ссору, потому что прекрасно понимал — стоит ему только по-настоящему соскучиться, позволить этой тоске хоть немного пустить корни внутри, как она первой пробьёт трещину в той каменной стене, которую он продолжал удерживать. Не круциатус, не кровь, не боль, не вырванные ногти были сейчас самой большой угрозой, а именно Гарри, потому что любовь невозможно было превратить в камень, невозможно было заставить её замолчать, невозможно было приказать ей исчезнуть.       И всё же иногда он проигрывал самому себе.       Совсем ненадолго, всего на несколько секунд, пока никто не заглядывал в его голову, пока рядом слышалось только ровное дыхание Кормака и потрескивал фитиль свечи, он всё-таки позволял себе вспомнить Поттера, представить его лицо настолько отчётливо, будто тот стоял сейчас совсем рядом, услышать тихий смешок, почувствовать осторожное прикосновение тёплых пальцев к собственной ладони. В такие моменты переживания его переваливались через край, но не от боли, не от страха перед следующей пыткой, а от единственной мысли, которая с каждым разом становилась всё невыносимее.       Лишь бы с Гарри ничего не случилось и лишь бы он не пытался его искать.