Храбрости не хватает, Эмерсон?

      Пенелопа проснулась от мягкого толчка — автобус плавно затормозил, не нарушая сон, а, наоборот, вплетаясь в него и становясь частью бесконечно-тягучего сновидения. Но тепло, покой и чувство безопасности, которых она не испытывала настолько давно, что и не помнила, когда в последний раз позволяла себе расслабиться до такой степени, — насторожили. Спала она обычно чутко — иначе было нельзя в том доме, — так что пропустить остановку представлялось едва ли возможным. Её тело, натренированное годами к постоянной готовности защищаться, реагировало на любой сторонний звук или нарушение привычного ритма. Вот что она действительно пропустила в своей расслабленной дремоте, так это руку Надин на своём плече, удерживающую её. И свою собственную голову нашедшей покой — на чужом.       Почти не дыша, боясь разрушить эту хрупкую идиллию между ними, она приподнялась лишь немного, и уткнулась носом в чужой подбородок, вдыхая знакомый запах муската, по которому успела соскучиться. Длинные ресницы Росс чуть подрагивали во сне, но безмятежность, разлитая по лицу, была умиротворяющей, приятной. От которой у Поппи внутри всё таяло, растекалось тягучим, сладким теплом, потому что видеть Надин такой — без этой вечной готовности отражать удар, — редкость. Вообще-то, спать на ней тоже было достаточно удобно… Чувствовать, как билось её сердце, как их дыхания смешивались, как исчезали границы между «я» и «ты», и оставалось только «мы» — неожиданно понравилось.       — Поппи? — бодрый голос учителя спереди, совсем не вписывающийся в эту сонную атмосферу их последнего ряда, ворвался, как удар молота, разбивая хрупкое стекло их общего пространства, и привёл девушку в чувства. Она поднялась испуганным рывком, и ударилась головой о подбородок Надин.       — Бл— Да? — выдохнула Эмерсон, чувствуя, как лицо залилось румянцем. Это было унизительно, неправильно, она не должна была чувствовать ничего, кроме неловкости. Но внутри, где пряталось всё, что нельзя показывать, пульсировало смутное, запретное удовольствие от того, что она провела целую поездку вот так — прижавшись к ней.       Она перешагнула через причину всех своих проблем, которая резко сгорбилась на сиденье, потирая ушибленное место. Поппи шла ровно, не оборачиваясь, но слышала позади себя сдавленное шипение Надин — злое, полное нецензурных слов, от которых даже видавший и не такое водитель автобуса мог бы покраснеть, — и не смогла сдержать улыбки, даже прикусив губу изнутри.       Эмерсон считалась старшей вожатой не за красивые глаза, а потому что была наиболее опытной из остальных и знала этот лагерь достаточно хорошо: каждый ритуал, распорядок, каждую тропинку, которая вела к реке или к старому кострищу, каждый тайный уголок этого леса были ей знакомы. Она вела инструктаж — и для детей, и для своих напарников, — и язык её тела излучал такую уверенность, что даже скептицизм Росс растворялся, начиная верить, что они и правда в надёжных руках. Голос её был строгим, не терпящим возражений, но при этом не пугал, а создавал ощущение порядка и безопасности. Глаза были цепкими, внимательными, замечая любую мелочь: кто из детей волновался, не привыкший к новой обстановке, кто был слишком разговорчив, явно не впервые посещая лагерь, кто прятался за спины других, а кто уже готов был сорваться с места и бежать исследовать новый мир. С детьми она становилась мягче — не раздражалась на одни и те же вопросы, которые ей задавали по десятому разу, даже если ответ был объяснён только что; улыбалась такой открытой улыбкой, которую Надин никогда не видела в школе; подходила к каждому, кто тянул руку, и присаживалась на корточки, оказываясь на одном уровне с ребёнком, чтобы он чувствовал себя равным, а не маленьким — и это выглядело так неестественно, но органично, что Надин не могла отвести взгляд от невозможности совместить эту картинку с той Пенелопой, которую она знала.       С коллегами девушка была строже. Позволяла себе привычно съязвить, но всё равно доходчиво объясняла план работы и распределение на группы, чётко и по делу, без лишней суеты, так, что все понимали и расходились по своим местам, не задавая дополнительных вопросов. И когда она наконец взглянула на сосредоточенную Надин, которая стояла чуть дальше остальных, слушала, запоминала, но при этом внимательно следила за каждым движением Эмерсон, — не сдержала колкой улыбки, предназначенной только для Росс, коротко мазнув взглядом по покрасневшему месту ушиба на её подбородке.       Учитель время от времени добавлял более полную информацию — по всем активностям, по расписанию, по запретам и правилам, по планам на предстоящие две недели, но его голос звучал где-то на фоне, потому что всё внимание Надин было приковано к Пенелопе: к тому, как она двигалась, как говорила, как улыбалась детям, как что-то отмечала на бумагах, держа клипборд. Собрание закончилось тем, что вожатые прошлись по рядам и собрали телефоны детей в специальный ящик, а затем провели свои отряды вглубь лагеря, показывая, кто в какой домик был определён, где находилась столовая, где душевые, где кострище для вечерних посиделок, и наконец спортивная площадка. Надин с удивлением заметила, что ей было по-детски интересно. Засыпанная учебой, бесконечными расследованиями и подготовкой к вузу, она забыла каково это — наслаждаться тишиной и покоем природы. В детстве она была в лагере один или два раза, и от тех поездок остались только обрывки воспоминаний: запах дыма от костра, чьи-то неумелые аккорды на гитаре, ночная прохлада и чей-то смех, — но сейчас, оказавшись здесь уже в роли вожатой, она увидела этот мир совершенно иначе, не как скучное обязательство, а как возможность, которая она даже не подозревала, что ей нужна. Лес вокруг был живым, обволакивающим уютной тишиной, в которой слышно, как ритмично стучал дятел по дереву, как птицы пересвистывались в кронах, ведя свои невидимые, никому не понятные разговоры, как ветер мягко касался листьев, заставляя их шептать в ответ на его прикосновения, создавая тот самый «шум леса», который в городах заменялся раздражающим шумом машин и голосов. Запах хвои проникал в лёгкие, расслаблял загруженный организм, разгонял напряжение, которое годами копилось в плечах от постоянного нахождения за столом. А свет — мягкий, золотистый, просачивающийся сквозь кроны и падающий на землю кружевными тенями, — был совсем не похож на тот резкий, белый, выжигающий глаза свет экранов и люминесцентных ламп, к которому она привыкла дома. Он давал глазам отдохнуть, позволяя им видеть мир таким, какой он есть. На удивление, всё это умиротворяло настолько сильно, что Надин почувствовала, как где-то в груди, где обычно клубилась тревога, становилось легче, и вспоминала, каково это — дышать полной грудью. И на какие-то минуты — всего несколько драгоценных мгновений — Надин даже забыла обо всех проблемах, которыми была забита её голова ещё утром, о бессонных ночах, о запутанных чувствах. Однако одна из этих проблем, была слишком близко, и она явилась сама, чтобы напомнить о себе.       — Забери.       Росс вздрогнула, открыла глаза — она и не заметила, как прикрыла их, позволив себе раствориться на мгновение, — и обернулась на голос. В руках Пенелопы была её кепка, которую Надин надела ей ещё в автобусе, когда голова Эмерсон лежала на плече. Девушка протянула руку без привычной колкости, которая обычно сопровождала каждое их взаимодействие. Но Пенелопа неожиданно вскинула руку, поднимая кепку выше.       — С чего ты вообще надела её на меня? — голос Поппи прозвучал тише, чем она планировала.       — Солнце припекало, пока ты спала, — ответила Надин, чуть склонив голову. — Так что я накинула кепку, чтобы тебя не приложило солнечным ударом. Ты бы мне потом все две недели выносила мозг своей мрачной физиономией.       Надин подошла ближе на шаг. Она заглянула в голубые глаза, которые никогда не бывали тёплыми и всегда смотрели на неё с ледяной отстранённостью, будучи визитной карточкой Пенелопы Эмерсон. Девушка была чуть выше — может, на сантиметра четыре, а может, на все семь, — и смотря на неё исподлобья, Надин, наверное, казалась насупленной и забавной для Эмерсон, похожей на какого-нибудь котёнка, который пытался казаться серьёзным, топорщил шерсть и выпускал когти, но у него это плохо получалось. И тогда Надин, не спрашивая разрешения и не думая о последствиях, медленно скользнула рукой по чужому запястью, чувствуя биение чужого пульса — учащённого, неровного, бьющегося в такт её собственному, — потом по ладони, по этим длинным, изящным пальцам, которые когда-то сжимались на её талии в пустом кабинете, которые касались её шеи, которые теперь лежали в её руке. Она едва провела большим пальцем по костяшкам Пенелопы, и почувствовала, как та напряглась, как всё её тело натянулось струной.       — Тебе идёт моя кепка. Оставишь себе?       Эмерсон фыркнула и отпустила головной убор, освобождаясь от прикосновения, вырываясь из чужой власти над ней, восстанавливая контроль над ситуацией. Надин знакомо усмехнулась.       — Больно надо, — бросила Поппи, и уже направилась в столовую к остальным.       Росс спрятала улыбчивое лицо за кепкой — подняла козырёк повыше, чтобы скрыть глупую улыбку, которая расползалась по лицу, и обнаружила, что ткань пахла Поппи. Цветочным, сладким запахом, который Росс вдыхала каждый раз, когда оказывалась слишком близко. Она надела её на себя, спрятала руки в карманах штанов и пошла за Пенелопой.       На повестке дня было немногое: разложиться в домиках, разобрать рюкзаки; ознакомиться с местностью, тропинкам, ведущими к реке, запомнить, где поворот к дороге, а где лучше не сворачивать, чтобы не заблудиться; запомнить правила, которые Пенелопа объясняла на утреннем собрании, чётко и доходчиво, но которые почему-то вылетали из головы; познакомить детей, собрав их вечером за костром, где они будут петь песни, жарить маршмеллоу и смотреть на звёзды, которые в лесу были видны так отчётливо, будто кто-то специально рассыпал их по небу, чтобы напомнить о том, как мир велик. В этой суете — потоке новых лиц и имён, которые смешивались в кашу, — Росс наконец познакомилась со всеми вожатыми. Кто-то работал здесь не первый год, а кто-то, как и она, оказался здесь по стечению обстоятельств. И самым неожиданном для Надин стало — обнаружить здесь Декса, к которому её приставили в пару, как к опытному старшему, обязанному научить её всему, что она не знала, и уберечь от ошибок, которые совершают все новички. Оказалось, что в лагеря он ездил не от школы, как ученик, а как разнорабочий, откликаясь на вакансии, которые появлялись в интернете, и которые никто не хотел брать, потому что деньги были смешными. Но ему просто хотелось провести время на природе, вдали от бетонных джунглей, от этого вечного шума и проблем, которые высасывали силы, дать отдых мыслям, уставшим от бесконечного бега по кругу.       Надин, в общем-то, не особо много знала про него — только со слов Руди, который говорил о нём с какой-то странной, почти тревожной интонацией: «парень опасен, неуравновешен и занимается сомнительной деятельностью, так что лучше держаться от него подальше». Но Надин, привыкшая доверять своим глазам больше, чем чужим словам, смотрела на Декса, и думала: «сомнительной» это какой? Ездил в детские лагеря вожатым и подрабатывал в местной прачечной, в которой она однажды случайно застала его, когда заносила вещи? Он был сосредоточенным, уставшим, с тёмными кругами под глазами, педантично складывал чьи-то футболки и джинсы, от чего все разговоры об «опасности» казались смешными и нелепыми, как из дешёвого детективного романа, где злодеем оказывался почтальон.       Декс был вполне вменяем и терпелив — он не задавал лишних вопросов, не лез в душу, не пытался казаться тем, кем не был. За несколько последующих дней, он рассказал Надин о выживании в дикой местности столько, сколько она не видела ни в одном фильме про выживание или документальном шоу, которые смотрела, лёжа на кровати и попивая чай. Он научил её отличать съедобные грибы от ядовитых — показывал, как смотреть на шляпку, на ножку, на то, как менялся цвет на срезе. Рассказал про ягоды — те, что можно есть, и те, что лучше обходить стороной. Он научил её дезинфицировать воду способом, который не требовал никаких таблеток и фильтров. И даже научил разводить костёр — не с первого раза, конечно, а когда пальцы уже начали болеть от трения, но на последнем, отчаянном рывке, появился дымок, а затем и язычок пламени.       Юноша был немногословен и говорил только по делу. Но голова его явно была забита не лагерными делами, а теми, что ждали в городе, которые он оставил там на пару недель. Однако сюда он приехал отдохнуть и пытался это делать, как мог: выключил телефон, не проверял его и не думал о том, что будет, когда лагерь закончится. В разговоре даже промелькнула прикрытая благодарность. Он не сказал этого прямо, но Надин увидела это в его глазах, как почти незаметно парень улыбнулся, когда она наконец-то зажгла свой первый костёр. Потому что обучение Надин всем этим делам, которые он знал наизусть, заставили его немного отвлечься от того, что грызло изнутри. И сейчас Росс понимала это лучше, чем кто-либо другой.       Спустя пять долгих дней, наполненных солнцем и суетой, дети уже вовсю играли друг с другом без всякой неловкости и скованности, которые всегда присутствовали в первые часы знакомства, когда каждый боялся сказать что-то не то или сделать не так. Они бегали по полянам, смеялись, кричали, падали в траву и вставали, играли в спортивные игры, и в этом живом счастье было что-то такое, от чего Надин улыбалась, сама того не замечая. Они учились у вожатых тому же, чему Надин училась у Декса — различать грибы и ягоды, разводить костёр и фильтровать воду, слушать лес и понимать его язык, — знакомились, дружились, обменивались историями из школьной жизни, находя точки соприкосновения там, где, казалось, их не было. И эти маленькие, ещё хрупкие связи, росли на глазах, укрепляясь с каждым новым днём. Надин наблюдала за этим со стороны, сидя на пеньке, скрестив ноги. В голове у неё крутилась одна и та же навязчивая мысль: они с Поппи так не могли. Не могли просто взять и обменяться историями. Не могли обменяться номерами, как это сделали дети. Не могли просто подружиться, почувствовать себя свободно рядом, без этого вечного напряжения, которое всегда висело между ними, что уж говорить о большем. Не могли даже хотя бы раз быть честными — сбросить маски, перестать притворяться, сказать то, что на самом деле хотелось сказать, а не то, что было безопасно и не нарушало хрупкого равновесия.       Хотя нет… Однажды были. В пустом классе, той самой ночью, где никто не мог их увидеть, где мир сузился до их дыхания, прикосновения губ, когда исчезла способность вообще что-либо контролировать. Скорее случайность, конечно, чем осознанный выбор — импульс, секундная слабость, которую нельзя было объяснить, ни тем более оправдать. Но к чему их это привело? К этой тишине, которая растянулась на четыре недели. К этим редким, коротким фразам, касающимся только работы. К тому, что даже в одном лагере, сидя под одним небом, они чувствовали себя ещё дальше друг от друга, чем обычно.       Росс перевела взгляд на девушку, которая была причиной всех её бессонных ночей и выматывающего напряжения. Та сидела возле Декса, о чём-то переговариваясь. В школе она ни разу не видела их вместе — Декс и Пенелопа принадлежали к разным мирам, которые никогда не пересекались в обычной жизни разделённые невидимыми, но прочными границами школьных иерархий, но тут они выглядели как старые знакомые, у которых за плечами ни один год совместных испытаний. Декс в течение этих дней подменял Пенелопу в каких-то задачах — то отводил чужой отряд к речке, то помогал с уборкой, то разбирался с особо брезгливыми детьми, которых непонятно как нужно было уговорить сесть на поваленное дерево, по которому только-только прошёлся паучок и куда-то исчез, — но Декс смог. Сел на него сам и заговорил о чём-то отвлечённом, а через пять минут дети уже сидели рядом, забыв о своих страхах, и смеясь над его шутками. Пенелопа фамильярно стукнула его кулаком по плечу, Декс улыбнулся в ответ. Надин отвернулась… За эти пять дней они практически не разговаривали друг с другом — только короткие, формальные фразы о детях, уточнения по расписанию, вежливые вопросы о том, нужна ли Надин помощь в чём-либо, раз она новенькая. И каждый такой вопрос был напоминанием о том, что между ними всё ещё пропасть, которую они не могут пересечь.       Подняв голову к тёмному небу, которое нависало, как молчаливый свидетель всех её мыслей, она обнаружила невероятное скопление звёзд, стремящихся обратить на себя взор одной Луны, которая висела там, бледная и "одинокая". И абсолютно глупая, совершенно нелогичная мысль застряла в голове, не желая быть проигнорированной, не желая исчезать, сколько бы Надин ни пыталась её прогнать. Но этот яд в груди расползался слишком стремительно, чтобы сделать вид, что ничего не происходит. Она достала телефон, которые оставались у вожатых для связи на экстренный случай, и фотография этого неба отправилась в личные сообщения того самого аккаунта Эмерсон. Без подписи или каких-либо объяснений, — приглашение, которое могло означать всё и ничего.       Глупо. Как же глупо.       Речка, протекающая близ лагеря, была очень шумной — живой, неуёмной силой рвалась вперёд, не желая подчиняться никому и ничему. Русло билось о камни, отполированные за годы, и брызги, разлетаясь мелкими бриллиантами в лунном свете, оседали на коже прохладной влагой. Надин ловила их рукой, проводила ладонью по поверхности, чувствуя, как вода обтекала пальцы, сопротивлялась, пыталась утянуть за собой. Шум заглушал мысли, которые не давали покоя, роились в голове как потревоженные пчёлы, не давая ни минуты передышки. Вид стремительно бегущей воды вымывал чувства. Надин почти ощущала спокойствие.       — Как ты узнала? — голос Пенелопы был приглушён, но Надин расслышала тон — интимный, который предназначался только для неё одной. Болезненный стук собственного сердца заполнил пульсом всё тело.       — О чём? — Надин не обернулась. Продолжала водить рукой по водной глади, чувствуя, как прохладная вода успокаивала дрожь.       — Да ладно, Росс? К чему притворяться идиоткой?       Но Надин и правда чувствовала себя идиоткой. Дурой, решившей, что что-то сможет вытянуть из змеи — красивой, но смертельно опасной, — и это что-то не окажется очередной порцией яда, способной парализовать или убить. Она чувствовала себя глупой девочкой, которая верила в сказки: злодеи могут стать героями, враги — друзьями, а ненависть может превратиться в любовь. Но реальность была другой.       — Нашла твой старый аккаунт на фейсбуке, который прояснил это. Твои родители, наверное, завели?       — Старый аккаунт…? — шестерёнки в голове Эмерсон закрутились с невероятной скоростью, пытаясь вспомнить и обработать информацию. Там и правда смутно всплыло что-то такое — забытое и ненужное. Но она не могла понять, как Надин добралась до этого, как вообще узнала о существовании этой страницы, которую Пенелопа не открывала уже годами. — Ты… реально сёрчила интернет, чтобы найти обо мне информацию? — усмешка, колкость, яд и… растерянность. — Это почти сталкерство, Росс.       — М-м, — в голосе была задумчивость. — Знаешь, не думала, что про тебя и Декса — правда.       Делать поспешные выводы было не в стиле Росс — она всегда собирала информацию, проверяла факты, убеждалась, что у неё есть доказательства, прежде чем делать заявление. Обе девушки это знали — и обе знали, почему сейчас это прозвучало так. Поппи сжала кулаки. Это был шанс… шанс всё забыть, вернуть на свои места, сделать вид, что между ними не было ничего, кроме ненависти, раздражения, «безопасной» вражды. Вариант, при котором их боль пройдёт быстрее, чем если всё это усложнится ещё больше… но уже сейчас это стало слишком сложным.       Ситуация в кабинете — первый удар сердца, который изменил всё. В спортзале — колкий разговор, который сменил направление их отношений. Их посты в социальных сетях — почти незаметные доказательства того, что они думали друг о друге даже в собственных комнатах. Обоюдное восхищение, прикрытое раздражением. Их первый поцелуй — импульсивный, но такой желанный для обеих. И первая неделя, когда они пытались всё прекратить, сделать вид, что ничего не произошло, но это лишь стало катализатором к той самой ночи, когда все барьеры пали, и они остались наедине с тем, что чувствовали на самом деле. И самое ужасное — они обе не хотели это заканчивать. Не хотели возвращаться в ту их эпоху, где они были врагами, делали вид, что ничего не чувствовали. Они не признаются в этом — даже про себя это всё ещё звучало дико. Но так хотелось правды: Надин, привыкшей её искать и рассказывать, несмотря ни на что; Пенелопе чья жизнь вращалась вокруг лжи и притворства. Принципиальность и зависть — то, что руководило ими сейчас. В этом противостоянии, которое длилось уже непонятно сколько, никто не хотел сдаваться, но никто не хотел и побеждать, ведь тогда бы всё закончилось…       — А что ты думала? Что на его месте должна быть ты? — Пенелопа усмехнулась — отчаянная попытка спрятаться. — Не слишком много самомнения для такой простачки?       Говорить с Поппи на равных было сложно — как взбираться на гору без страховки и снаряжения. И Надин уже порядком устала быть в вечной броне. Сейчас она даже успела удивиться тому, насколько неустанно Эмерсон держала оборону. И Надин впервые задумалась: либо она профессиональная дрянь, для которой жестокость стала второй натурой, либо жизнь была к ней так жестока, что эта маска стала настоящим лицом, как способ выжить, и снять её она не смогла бы, даже если бы захотела. Хотя одно не исключало другого — и в этом, наверное, была самая изощрённая проблема: можно быть и жертвой, и палачом одновременно, можно ненавидеть себя за то, что делаешь, и не останавливаться, можно хотеть любви и не уметь её принимать.       — Я думала, что для такой недоступной Королевы, как ты, все в Сентфоре будут недостаточно хороши, — Надин скрестила руки на груди и ухмыльнулась. Привычная поза для их привычных споров. — А что оказывается? Утром со мной, а вечером с ним?       — Хах, — Пенелопа фыркнула, — а сама, о святая? Отписалась уже своему лабрадору, что зажималась с девушкой в школьном туалете?       Колкости летели одна за другой, как острые лезвия, которые оставляли глубокие, кровоточащие раны, дырявя кольчугу, касаясь остриём самого уязвимого, самого незащищённого, того, что они обе так старательно прятали друг от друга. Сделать больнее, оказаться победителем — вот из чего состояли их отношения, с самого первого дня знакомства. Раньше они находили это забавной игрой, в которой никто по-настоящему не мог пораниться, где было интересно вести «счёт», и всё это было лишь развлечением, а не чем-то большим. Сейчас все раны кровоточили, не заживая, просили прекратить, умоляли остановиться, кричали о том, что так больше нельзя. Но остановиться — значило проиграть, сдаться, признать поражение и капитулировать перед тем, что пугало их до дрожи. А кто из них был готов к этому?       Надин взглянула в голубые глаза напротив и вопреки своему ожиданию, увидела там не холодный лёд, а закатное солнце. Ещё тёплое, уходящее за горизонт, окрашивая всё вокруг в золотистые тона. Страх быть проигравшей там, где победителей априори не было, где само понятие победы теряло смысл, потому что не было ни правил, ни финишной черты. Ведь… любовь это не про победы. Не про счёт, не про то, кто кого переиграл, перехитрил, кто вышел из битвы с высоко поднятой головой, а про поиск в себе той силы, которая несмотря на страх и риск, всё равно пойдёт дальше в эту неизвестность.       Её руки опустились, кулаки разжались, а сведённые к переносице брови расслабились, на лице не осталось ни привычной маски колкости, ни готовности к очередной словесной дуэли — только усталость и что-то похожее на отчаяние. Пенелопа дёрнула губой — нервный жест, который выдавал её ожидание атаки и готовность к защите. О, Надин очень хотела бы сорваться на неё: намотать эти шелковистые, пахнущие цветами волосы на кулак, запрокинуть чужую голову, чтобы оставить метку на этой шее, которая будет саднить и напоминать. Провести рукой по её прессу, царапнуть ногтем нежную кожу, оставляя за собой алые полосы, которые будут гореть и требовать продолжения. Да только ей не хотелось «брать», хотелось, чтобы Поппи сама отдалась. Чтобы терпение закончилось, а защита рухнула, чтобы побег перестал быть вариантом, и единственный выход, который остался бы — сдаться.       Выдох. Листья под ногами зашуршали, покорно смиряясь с тяжестью её шага, с итогом этого диалога, который уже нельзя было повернуть вспять.       — И всё? — усмехнулась Эмерсон. — Никакой бравады, нравоучений? Где твоя борьба за правду и справедливость, Фемида?       — Игры закончились на балу, Пенелопа. И если ты не готова к этому разговору — не задерживай ни меня, ни себя.       Глаза Росс пристально вгляделись в глаза напротив, ища хоть какую-то трещину в этой ледяной броне, хоть намёк на то, что она не одна сошла с ума, и там, внутри, тоже что-то болит и хочет быть услышанным. Чёрная глубина, как всегда, была необъятна и темна, но Пенелопа смогла угадать там хорошо знакомую эмоцию, которую часто видела в своём собственном отражении дома: усталость. И далеко не та, от которой можно отдохнуть, выспавшись, а глубокая из-за которой бороться и притворяться больше нет сил.       Её рука ухватилась за чужую кисть. На мгновение она почувствовала, как между ними пробежал электрический разряд. И Поппи резко отпустила, дёрнулась, будто обожглась. Шумно выдохнув, она уставилась на свою ладонь, которая дрожала мелкой, противной дрожью.       Отпустить. Отпустить, отпустить, отпустить, отпустить, отпустить, отпу—       «Тебе это не надо, прекрати», — твердил разум, имевший привычку искать выход из опасных ситуаций. Но глупое сердце никогда не слушалось, упорно противилось, не желало отпускать то, что было единственным настоящим в этой жизни. И Пенелопа не знала, что делать дальше. Отступить было безопаснее, привычнее: она делала это всю свою жизнь — строила стены, которые никто не мог разрушить. Но сейчас, глядя в глаза Надин, она не была уверена, что это хороший вариант.       Надин огладила место касания, где до сих пор горел след от этого короткого, почти случайного прикосновения, которое сказало больше, чем любые их слова за последние недели, и выдохнула. Эти проблемы ей были не нужны. Они не вписывались в её планы, в её распланированную жизнь, в которой не было места для хаоса, для нелогичных поступков и для девушки, которая умела только разрушать. Ей стоило отпустить. Забыть. Жить дальше — той жизнью, которая была у неё до Пенелопы, до того, как всё перевернулось с ног на голову. Они слишком разные. Не подходят друг другу — это было очевидно даже слепому. В таком союзе одни попытки подавить друг друга будут сменяться другими из раза в раз — бесконечная борьба за власть, которая никогда не приведёт ни к чему хорошему. В таких отношениях… они будут в безопасности против остального мира. Быть сильными ради друг друга, а не против. В этой теории было больше надежды, чем она готова была себе позволить. Больше, чем она имела право чувствовать.       Лунный свет мягко ложился на девушек — серебристый, прохладный, он едва скрывал их напряжённые тела, сосредоточенные глаза, которые не могли оторваться друг от друга, и бегающие в голове мысли, которые путались, сталкивались, перебивали друг друга, не давая сосредоточиться на главном. Если бы хоть что-то в этой жизни было по-другому: Надин из более состоятельной семьи, или Поппи из более простой, чтобы на ней не лежала печать вечного совершенства, которую нельзя запятнать; если бы её родители были более понимающими, если бы они не видели в ней только материальную ценность; или сама девушка, если бы она была другой — менее гордой, если бы Надин была проще, не такой потрясающей, не такой тёплой, не такой солнечной, — всё могло решиться ещё там, на балу, после поцелуя. Всё могло быть иначе. Всё могло быть легко и просто, как у всех. Как у тех детей, которые общались у костра и даже не подозревали, что такое возможно — когда два человека не могут быть вместе, потому что мир против них. Но когда такой поцелуй происходил между самыми полярными личностями во всём городе — между той, кто ищет правду, и той, кто вынуждена лгать; между той, кто живёт сердцем, и той, кто научилась не доверять даже собственным чувствам — «просто» быть не могло, даже если очень хотелось.       «Может, вы обе просто боитесь сделать первый шаг. Может, ваша проблема — это всего лишь гордость. Но пока вы обе будете делать вид, что ничего не происходит, ничего и не произойдёт».       Слова Сары встали поперёк горла, задержались в артериях, не позволяя крови прогнаться от сердца дальше, зависли в черепных нервах, перекрывая иннервацию всем органам. Проглотить гордость — её единственный способ не показывать, как страшно, — оказалось самым сложным, что она делала в своей жизни. Губы беззвучно приоткрылись, но слова не шли, застревали где-то в горле, перекрытые тем самым страхом, который парализовал всё тело, не давал сделать последний шаг на краю пропасти в попытке уберечь.       Страшно. Очень страшно быть первой. Быть открытой перед ней. Позволить этой девушке увидеть её настоящую. Страшно признать, что она чувствует что-то, чего не должна чувствовать, что её тянет к человеку, который должен быть её врагом, что её сердце выбирает ту, кого разум приказывает избегать. Но необходимо. Потому что иначе эти чувства загрызут её, оставят только пустую оболочку, которая будет притворяться живой. Потому что иначе она сойдёт с ума от этого «что, если».       — Ты мне нравишься, — почти выдох. Она больше не могла держать это в себе… Не могла притворяться, что между ними ничего нет, не могла делать вид, что её сердце не выпрыгивает из груди при каждом взгляде Пенелопы. Надин сжала кулаки так сильно, что казалось кожа пошла рваными ранами.       Глаза Пенелопы расширились. Вопреки ожиданию Надин в них не плясали чёртики, празднуя победу, на губах не играла ехидная ухмылка, предзнаменуя последующие неприятные колкости, которые должны были заставить её сгореть со стыда. На самом деле, Надин видела в Поппи тот же страх, который чувствовала в себе — парализующий перед тем, что этот шаг может разрушить всё, что они знали, но также перед тем, что он может оказаться единственным правильным, который приведёт их туда, где они смогут быть собой. И с этим страхом они обе не знали, что делать.       Но Пенелопе хотелось одного — сбежать. Впервые в жизни она хотела выбрать отступление атаке, чтобы больше никогда не чувствовать того, что чувствовала сейчас. Впервые она ощущала себя зажатой в угол, хотя Надин стояла на расстоянии, не делая попыток приблизиться, но это признание обездвижило её. И впервые её сердце трепетало настолько сильно — оно отчаянно билось о стенки грудной клетки, ломая её изнутри, требуя выхода. Оно молило — так громко, что, наверное, Надин слышала это бешеное эхо, — ответить, сделать тот шаг, который Пенелопа так боялась сделать. Оно кричало о том, чего разум боялся даже представить. Оно хотело видеть Надин ближе, стереть все границы между ними, закончить эту дурацкую, бессмысленную войну, которая уже не приносила ничего, кроме боли.       Но… хотела ли Пенелопа?..       Этот вопрос повис в воздухе, как туман над рекой, скрывающий то, что ждёт на другом берегу. Поппи сделала шаг. Росс задержала дыхание — в ушах зашумела кровь. В глазах напротив что-то изменилось — страх остался, всё ещё сжимал её горло, но связался с чем-то определённым, с какой-то мыслью, с решением, которое было о «них» — с этой странной, невозможно пугающей концепцией, которая не имела жизни ещё месяц назад. Росс стояла, не дыша, не веря, что этот шаг — шаг Пенелопы Эмерсон, Королевы Сентфора, самой недоступной девушки в городе — был направлен к ней. К простой журналистке, которая осмелилась противостоять и надеяться на большее.       Надин боялась представить, что её ждёт в ближайшую минуту.